Боялся ли поэт Николай Клюев смерти? Не то чтобы боялся, но постоянно чувствовал на затылке ее ледяное дыхание, что находило отражение в его стихах на всем протяжении творчества. Он активно участвовал в первой русской революции 1905–1907 годов в качестве агитатора, за что полгода провел в тюрьмах. Затем его жестко прессовали в узилище за отказ служить в армии и брать в руки оружие. Ну как тут не появиться мрачным мотивам:
Я надену черную рубаху[12]
И вослед за мутным фонарем
По камням двора пройду на плаху
С молчаливо-ласковым лицом.
Вспомню маму, крашеную прялку,
Синий вечер, дрёму паутин,
За окном ночующую галку,
На окне любимый бальзамин,
Луговин поёмные просторы,
Тишину обкошенной межи,
Облаков жемчужные узоры
И девичью песенку во ржи…
1908 г.
«Не жди зари, она погасла
Как в мавзолейной тишине
Лампада чадная без масла…» –
Могильный демон шепчет мне.
1910 г.
Осенюсь могильною иконкой,
Накормлю малиновок кутьей
И с клюкой, с дорожною котомкой,
Закачусь в туман вечеровой…
В глубине народной незабытым
Ты живешь, кровавый и святой…
Опаленным, сгибнувшим, убитым,
Всем покой за дверью гробовой.
1912 г.
В час зловещий, в час могильный
Об одном тебя молю:
Не смотри с тоской бессильной
На восходную зарю…
Не забудь за далью мрачной,
Средь волнующих забот,
Что взошёл я новобрачно
По заре на эшафот…
Дата не определена
Октябрьский переворот и последующая братоубийственная бойня густо разлили красную краску не столько по знаменам большевиков, сколько по улицам городов и весей, степям-ковылям многострадальной России.
Проснуться с перерезанной веной,
Подавиться черным смерчем…
Наши дни багровы изменой,
Кровяным, веселым ключем.
На оконце чахнут герани:
У хозяйки – пуля в виске…
В маргариновом океане
Плывут корабли налегке…
Только яростней солнца чайте,
Кумачневым буйством горя…
Товарищи, не убивайте,
Я – поэт!.. Серафим!.. Заря!..
1918 г.
Да, товарищи могли запросто хлопнуть «кулацкого» поэта. В гегемонах нынче пролетариат, а этот, вишь, какой-то свой «мужицкий рай» воспевает!
В васильковое утро белее рубаха,
В междучасие зорь самоцветна слеза…
Будет олово в горле, оковы и плаха
И на крыльях драконьих седая гроза!
1919 г.
Меня хоронят, хоронят…
Построчная тля, жуки
Навозные проворонят
Ледоход словесной реки.
Проглазеют моржа златого
В половодном разливе строк,
Где ловец – мужицкое слово
За добычей стремит челнок.
Погребают меня так рано,
Тридцатилетним бородачом,
Засыпают книжным гуано
И брюсовским сюртуком…
Я из ста миллионов первый
Гуртовщик златорогих слов,
Похоронят меня не стервы,
А лопаты глухих веков.
Нестерпим панихидный запах…
Мозг бодает изгородь лба…
На бревенчатых тяжких лапах
Восплясала моя изба.
1921 г.
А это стихотворение Клюева, приведенное целиком в начале главы, называют провидческим. Написано оно ближе к концу 20-х годов.
Миновав житейские версты
Умереть, как золе в печурке,
Без малинового погоста,
Без сказки о котике Мурке…
И помянут пляскою дервиши
Сердце – розу смятую в Нарыме,
А старуха-критика запишет
В поминанье горестное имя.
Удивительно, до мистики: все произойдет по-сказанному, именно так – без «малинового погоста», именно там сомнут «сердце-розу» Клюева – в Нарыме, в колпашевском «филиале» смертоубийственной ссылки.