Серебряный век поэзии – это сотни имен, десятки направлений, отличавшихся творческими методами, эстетикой. Поэты сбивались в объединения, обозначая свои цели и задачи в манифестах, помогала и критика, находя для каждого свою нишу. На слуху у читающей публики одновременно были символисты, акмеисты, имажинисты, футуристы. И вот отдельной группой явились миру «новокрестьянские» поэты. Нельзя сказать, что их творчество принципиально отличалось от прочих, ну может быть только тем, что было густо замешано на фольклоре. При этом заметно было сильное влияние символизма и акмеизма.
Главным образом «новокрестьянских» поэтов объединял интерес к глубинам народной жизни, воспевание деревни в противовес городу. При этом не все из них были выходцами из российской глубинки.
Костяк группы к 1915 году составили Александр Ширяевец, Алексей Ганин, Петр Орешин, Сергей Клычков, Борис Верхоустинский, какое-то время к «новокрестьянам» примыкал и Сергей Есенин, которым Клюев, по замечанию Сергея Городецкого, «овладел крепче всех нас». Для них Николай Клюев был гуру, непререкаемым авторитетом и образцом для подражания.
Сергей Есенин признавал Клюева свои учителем, в частности писал об этом в автобиографии. Творчество двух поэтов местами удивительно созвучно, равновкусно, как вино, налитое в две кружки из одного кувшина. Сравните.
У Клюева читаем:
Косогоры, низины, болота,
Над болотами ржавая марь.
Осыпается рощ позолота,
В бледном воздухе ладана гарь.
У Есенина:
Нездоровое, хилое, низкое.
Водянистая серая гладь.
Это все мне родное и близкое,
От чего так легко зарыдать.
Некоторое время они так и выступали перед публикой – дуэтом.
Но не долго «новокрестьянская» музыка играла. Чем дальше, тем понятнее становилось, что бревенчатый мужицкий рай отживает свое. Советской же власти он был вообще не нужен, отвратителен, а певцы его подозрительны. Есенин раньше других «новокрестьян» понял, что магистральные пути прокладываются в стороне от патриархальных деревень, от хлева и гумна.
В письме к Александру Ширяевцу в июле 1920 года он пишет: «Брось ты петь эту стилизованную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми старухами; не такие мы, как это выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества.
Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки?»
«Новокрестьянская» поэзия с ее религиозными, «колодовыми» образами будет востребована все менее и менее, а сами поэты начнут восприниматься как классово чуждые элементы, подкулачники, которым нет места в советской литературе. Настолько нет места, что многие из них в 30-х годах будут физически уничтожены.