Наступает осень 1907 года, в октябре Клюеву исполняется 21 год, это возраст, с которого призывали в царскую армию. Поэта-новобранца отправляют служить на задворки Российской империи – в Финляндию. «В Сен-Михеле, городок такой есть в Финляндии, сдали меня в пехотную роту. Сам же про себя я порешил не быть солдатом, не учиться убийству, как Христос велел и как мама мне завещала. Стал я отказываться от пищи, не одевался и не раздевался сам, силой меня взводные одевали; не брал я и винтовки в руки…» – расскажет он много позже в своих заметках. Что прикажете делать с таким отказником, твердящим, что не может он по своим убеждениям, вере своей брать в руки оружие? Сейчас сказали бы: вот еще пацифист выискался или, того хуже, сектант, баптист хренов!
Но и на таких есть управа. Стишки, видите ли, еще сочиняет поганые про армию нашу! «Стишки» ясно показывали все неприятие Клюевым армейского уклада:
Казарма мрачная с промёрзшими стенами,
С недвижной полутьмой зияющих углов,
Где зреют злые сны осенними ночами
Под хриплый перезвон недремлющих часов, –
Во сне и наяву встаёт из-за тумана
Руиной мрачною из пропасти она,
Как остров дикарей на глади океана,
Полна зловещих чар и ужасов полна.
Казарма дикая, подобная острогу,
Кровавою мечтой мне в душу залегла,
Ей молодость моя, как некоему богу,
Вечерней жертвою принесена была.
И часто в тишине полночи бездыханной
Мерещится мне въявь военных плацев гладь,
Глухой раскат шагов и рокот барабанный –
Губительный сигнал: идти и убивать.
Но рядом клик другой, могучее сторицей,
Рассеивая сны, доносится из тьмы:
«Сто раз убей себя, но не живи убийцей,
Несчастное дитя казармы и тюрьмы!»
Это стихотворение Клюеву удалось напечатать в издававшемся в Петербурге журнале «Трудовой путь» (1907. № 9). Журнал отражал левые, демократические настроения, и подобное еще возможно было печатать. Но цензура уже начинала давить. Июньский номер «Трудового пути» за тот же год был конфискован из-за одного-единственного стихотворения А. Блока «Люблю тебя, Ангел-Хранитель…». Даже не всего стихотворения, а строчки «Люблю тебя и за то, что хочу и не смею убить». Прокурор усмотрел здесь призыв к преступлению. Удивительно, как Клюев проскочил со своей «Казармой».
В ту же пору у Клюева началась переписка с Блоком (она продолжалась долгое время, обоих занимала проблема отношений интеллигенции и народной массы, крестьян прежде всего, им было что обсуждать). В первое же письмо к Блоку он вкладывает такие стихи про армию:
Горниста смолк рожок… Угрюмые солдаты
На нары твердые ложатся в тесный ряд,
Казарма, как сундук, волшебствами заклятый,
Смолкает, хороня живой, дышащий клад.
И сны, вампиры-сны, к людскому изголовью
Стекаются в тиши незримою толпой,
Румяня бледность щек пылающею кровью,
Под тиканье часов сменяясь чередой.
Казарма спит в бреду, но сон ее опасен,
Как перед бурей тишь зловещая реки, –
Гремучий динамит для подвига припасен,
Для мести без конца отточены штыки.
Чуть только над землей, предтечею рассвета,
Поднимется с низин редеющий туман –
Взовьется в небеса сигнальная ракета,
К восстанью позовет условный барабан.
С Клюевым следовало разобраться по всей строгости. Он в руках и в полной власти армейских начальников, его сажают в каземат, оставшийся в Сен-Михеле еще с петровских времен.
«Люто вспоминать эту мерзлую каменную дыру, где вошь неусыпающая и дух гробный»; «Помню офицерский дикий суд над собой за отказ от военной службы… Четыре с половиной года каторжных работ… Каменный сундук, куда меня заперли, заковав в кандалы, не заглушил во мне словесных хрустальных колокольчиков, далеких тяжковеющих труб» (из заметок «Гагарья судьбина»).
Но в каторжные работы Клюева не отправили. Он вел себя так, как не вел никто, решили проверить, а в своем ли он вообще уме.
В январе 1908 года Клюева под конвоем привозят в Петербург и помещают в Николаевский военный госпиталь, из которого не сбежишь, в котором не забалуешь. Собственно, та же тюрьма, только режим помягче. Здесь поэта, несостоявшегося солдата, продержат несколько месяцев.
«Шесть месяцев вздыхали небесные трубы, и стены тюрьмы наконец рухнули. Людями в белых халатах, с золотыми очками на глазах, с запахом смертной белены и йода (эти дурманы знакомы мне по сибирским степям) я был признан малоумным и отправлен этапом за отцовской порукой в домашнее загуберье».
Вот так умнейшего, начитанного, прозревающего далеко вперед судьбы России и ее народа поэта объявили дурачком и услали назад в деревню. Но зато армия от него отстала, оружия в руки он так и не взял.
«Три раза я сидел в тюрьме. Не жалко острожных лет: пострадать человеку всегда хорошо…Только любить некого в кирпичном кошеле…
…Били меня в тюрьме люто: за смирение, за молчание мое. У старшего надзирателя повадка была: соль в кармане носить. Схватит тебя за шиворот да и ну солью голову намыливать; потом сиди и чисти всю ночь по солинке на ноготь… Оттого и плешивый я и на лбу болезные трещины; а допреж того волос у меня был маслянистый, плечи без сутулья и лицом я был ясен…» (из заметок «Гагарья судьбина», 1919 год).