В середине мая 1933 года Андрей Белый и Клавдия Бугаева отправились в любимый ими Коктебель, в Дом творчества писателей, – к морю и солнцу, отдыхать. Им выделили отдельный домик; соседи, большей частью представители творческой интеллигенции, служащие Гихла и Огиза, как отметил Белый в дневниковых записях, «оказались очень симпатичными». Отравляла отдых, по признанию Белого, лишь приехавшая сюда же чета Мандельштамов. В письме от 7 июня П. Зайцеву он пишет: «Все бы хорошо, если б не… Мандельштамы (муж и жена); и дернуло же так, что они оказались с нами за общим столиком (здесь столики на 4 персоны); приходится с ними завтракать, обедать, пить чай, ужинать. Между тем: они, единственно, из 20 с лишним отдыхающих нам неприятны и чужды».
А вот еще из письма Ф. Гладкову от 17 июня:
«…4 раза в день (за чаем, обедом, 5-часовым чаем и ужином) они пускаются в очень «умные», нудные, витиеватые разговоры с подмигами, с «что», «вы понимаете», «а», «не правда ли»; а я – «ничего», «не понимаю»; словом: М. мне почему-то исключительно неприятен; и мы стоим на противоположных полюсах (есть в нем, извините, что-то «жуликоватое», отчего его ум, начитанность, «культурность» выглядят особенно неприятно); приходится порою бороться за право молчать во время наших тягостных тэт-а-тэт’ов».
Символизм умер, а общаться с акмеистом Осипом Мандельштамом, представителем антагонистического по отношению к символизму течения, у Белого не было никакого желания.
Жена Мандельштама, писательница Надежда Яковлевна Мандельштам, впоследствии издаст воспоминания, в которых нелицеприятно и даже враждебно отзовется о супруге Белого К.Н. Бугаевой: дескать, та «в своих взглядах – узкая фанатичка, а в отношениях с людьми, в том числе с Бор. Никол., – ужаснейший деспот».
Между тем сразу же после смерти Белого Осип Мандельштам напишет о нем хорошо:
Голубые глаза и горячая лобная кость –
Мировая манила тебя молодящая злость.
И за то, что тебе суждена была чудная власть,
Положили тебя никогда не судить и не клясть…
Меж тобой и страной ледяная рождается связь –
Так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь.
Да не спросят тебя молодые, грядущие те,
Каково тебе там в пустоте, в чистоте, сироте…
К сожалению, и судили и кляли, даже в дни похорон… Мандельштам хорошо относился к Белому, просто у обоих были очень сложные характеры. Когда Белого хоронили, Мандельштам тоже пришел проститься с ним на Новодевичье кладбище. По какой-то мистической случайности на него вдруг упала прислоненная к дереву крышка гроба. Будто Белый так сказал свое последнее «фи» Мандельштаму.