Это был усатый двадцатидвухлетний красавец с погонами ефрейтора. Дементьевы встретили его на рынке. Сразу бросилось в глаза, что он родом не из Сургута.

Когда мама с дочкой проходили мимо, он оторвался от мясного прилавка и остановил свой мечтательный взор на Ниночке. Это и понятно. Ниночка была писаной красавицей. На нее заглядывались многие мужчины. Многие заглядывались, да не все были званы. Перехватив взгляд ефрейтора, Ульяна взяла за руку дочь и, как бы невзначай, завернула к тому же колбасному прилавку, у которого стоял военный. Глаза демобилизованного потеплели.

– Как вас зовут, девушка? – спросил солдат, не сводя огненного взгляда с красавицы.

Нина удивленно взглянула на военного, пожала плечами и, не ответив, спряталась за мать. Она еще не понимала той игры, которую затеяла родительница. «Какая все-таки она глупая», – с раздражением подумала Ульяна и решила взять инициативу в свои руки. Вдова обаятельно улыбнулась и ответила за дочь:

– Ниной ее зовут. А тебя?

– Степаном! – тряхнул головой ефрейтор.

– Едешь с японского фронта?

– Так точно! – браво отчеканил военный, не сводя влюбленных глаз с Ниночки. – С Дальнего Востока еду. Домой, в Москву.

Поскольку он был проезжим, на всякого рода сантименты времени не было. Нужно было немедленно брать его в оборот.

– Небось голодный? – по-матерински посочувствовала Ульяна.

– Почему голодный? У меня полный мешок тушенки.

– Тушенки? – брезгливо поморщилась Ульяна. – А заглядываешься на колбаску. Тебе небось домашненького хочется покушать? Соскучился небось по-домашненькому?

Ульяна знала, что самый верный способ охмурить парня, это пригласить его на обед. Разумеется, солдат с большой охотой согласился отобедать с красивой девушкой и с ее сердобольной матушкой.

Когда они шли в барак, Ульяна, как бы невзначай, подтолкнула дочь поближе к военному. Солдат охотно вступил с красавицей в разговор, но Нина только стеснительно поддакивала да иногда отнекивалась. «Глупышка, она до сих пор не догадалась, с какой целью мать пригласила этого орла, – с досадой подумала родительница. – Нужно будет ей шепнуть».

Обед удался на славу. Ульяна не поскупилась, тем более что деньги у нее водились. Домашние щи из лосятины, жаркое, курица, колбаса и даже голландский сыр. На закуску хрустящие огурчики и грибы. Специально для гостя была куплена водка, а для женской половины вино. От такой артиллерийской атаки трудно не потерять рассудок.

Степан осоловел и от водки, и от еды. Его глаза стали еще более маслеными, а когда он смотрел на Нину, то зрачки сверкали таким откровенным огнем, что становилось неловко. Ульяна угощала гостя все новыми и новыми кушаньями, а Нина смущенно прятала глаза. «Ну, прямо-таки сама целомудренность, – досадовала про себя родительница. – Хоть бы улыбнулась для приличия».

Парень оказался веселым. Выяснилось, что ко всему прочему он умеет играть на гармошке. «Ну, точно, как мой Гришка, – прослезилась Ульяна. – Видать, судьба».

Гармошка была тут же принесена из соседней комнаты, и Степан принялся залихватски раздувать меха, не сводя огненного взора с Ниночки. К песням под гармонь, а затем к пляскам присоединились и соседи. Степан очаровал весь барак. Все по очереди на ухо одобряли выбор Ульяны, только Ниночка по-прежнему не понимала, что происходит у них в доме.

Веселье закончилось далеко за полночь. Ефрейтора уложили на перину в комнате Ульяны, а сами хозяева отправились ночевать к бабе Клаве. Там-то мать и вправила мозги своей полусонной раскрасавице. Дочь расширила глаза и ничего не ответила.

– Он тебе хоть нравится? – с раздражением спросила Ульяна.

– Нравится, – ответила Ниночка умирающим лебедем.

В ту ночь Ульяна не сомкнула глаз. Она до рассвета шептала молитвы и думала о том, чтобы ее труды и лишения не пропали даром. Эта самая достойная партия для ее любимой дочери.

Дальше все пошло как по маслу. На второй день Степан с Ниной пошли в кино, а после сеанса отправились гулять по городу. Обалдев от Ниночки, солдат совершенно забыл, что ему нужно возвращаться в столицу. Это было хорошим знаком. Пропустив шесть поездов в Москву, Степан, наконец, решился сделать Ниночке предложение.

Свадьба прошла шумно и весело. Столы поставили на улице у барака. Пара была необыкновенной. Полюбоваться на нее приходили со всех концов Сургута. Нужно ли описывать счастье матери, которая добилась того, о чем мечтала. Перед брачной ночью, которая проходила в комнате Ульяны, мать растроганно расцеловала зятька и показала ему сундук с приданым:

– Теперь это твое! Ты не думай, что мы нищие.

Степан вытаращил глаза и присвистнул.

Молодая пара прожила в бараке ровно десять дней. Ульяна в это время перешла в комнату к бабе Клаве, которая пообещала после смерти оставить ей свое убогое жилье. Но о жилье Ульяна не беспокоилась. В принципе, она восемь месяцев в году пропадает в тайге. Если Родина прикажет, она будет шататься по тайге и все двенадцать месяцев, лишь бы дочка была счастлива.

Единственно, что беспокоило тещу, – это то, что солдат сам готовил еду и стирал свои вещи. Он вставал на рассвете, выходил во двор, энергично умывался под колонкой и начинал возиться по хозяйству. Ниночка почти до полудня нежилась в постели.

– Что же ты не готовишь мужу обед? – укоряла дочку Ульяна.

– А я не умею, мама.

– Эх, – морщилась Ульяна. – Баба Клава тебя не научила, а мне было некогда. Давай учись у мужа. Он у тебя на все руки от скуки.

На десятый день молодожены засобирались в дорогу.

– Мы решили с Ниночкой ехать в Москву, – весело заявил Степан. – Москва все же столица, не то что эта глухомань. Да и родителям нужно показать жену.

Ульяна сначала расстроилась, а потом подумала, что так молодоженам лучше. Действительно, чего им, молодым и красивым, гнить среди комарья и гнуса.

Молодые распихали приданое в два чемодана и отправились на вокзал. Мать пошла их провожать. У перрона ее оттеснили военные, которые возвращались с японского фронта. В то время ни о каких билетах не могло быть речи. За пять минут до отправления эшелона на перрон выпускали толпу, а там уже – кто первый добежит до вагона. Степан с Ниной пробрались почти в первые ряды. Толпа была раскалена и напряжена, словно стая волков при виде добычи. Самым тягостным в посадке на поезд было ожидание сигнала.

Степан был необычайно серьезен. В обеих руках он держал по чемодану, а сзади ни жива ни мертва стояла Нина.

– Держись за ремень и не выпускай, даже если будут затаптывать, – произнес он сквозь зубы.

И вот над привокзальной площадью раздался долгожданный возглас «Посадка», и милиционеры, сдерживающие толпу, резво отпрыгнули в сторону. Толпа с ревом, криком и визгом рванулась к поезду. Через три минуты уже все вагоны были заполнены до отказа, а не успевшие лезли на крыши и на паровоз. Даже когда поезд тронулся, и тогда люди кидались на вагоны и гроздями висли на подножках.

Эшелон ушел. Те, кому не удалось попасть в вагон, угрюмо возвращались назад, матерясь и сплевывая под ноги. И вдруг среди них Ульяна увидела Нину. Она понуро плелась сзади, держа в руках солдатский ремень. Дочь подошла к матери, расстроенно посмотрела в глаза и вдруг разрыдалась.

– Мама, ремень расстегнулся.