Однажды заметил: три фильма Алексея Германа (здесь и далее речь идет об Алексее Германе-старшем) несут в названии пусть внешне случайное, но по-своему явное родство с фильмом «Седьмая печать» Ингмара Бергмана. Это «Седьмой спутник», «Проверка на дорогах» и «Трудно быть богом». Второй фильм из этого краткого списка здесь вот почему: герои «Седьмой печати» тоже ведь проходят проверку на дорогах. Тех, что ведут, – куда?
К Богу, к смерти, к вечности, к спасению? К свету или к тьме? На земляничную поляну или на смертный костер?
О третьем же фильме – «Трудно быть богом» – разговор впереди. (Хотел бы здесь заметить, что это эссе не претендует на научный подход. О творчестве Ингмара Бергмана и Алексея Германа существует огромная литература, в этой сфере циркулируют как устоявшиеся концепции, так и новые оригинальные исследования и подходы. Моя задача достаточно локальна: я пишу о своих впечатлениях и излагаю мои мысли, не имея целью внести собственно научный вклад в исследование наследия выдающихся мастеров кино.)
Также впереди разговор и о фильмах «Двадцать дней без войны» (в «Седьмой печати» тоже обходится без войны) и «Хрусталев, машину!» (герой которой, назначенный продлевать жизнь временно великим мира сего, бежит от смерти – как бежит от нее, избегает ее тот, кого проницательная критика иногда называет действительным г л а в н ы м героем «Седьмой печати», – акробат, жонглер, проще говоря, а р т и с т Юф).
И фильм «Мой друг Иван Лапшин» мы как бы увидим в несколько новом, неожиданном, может быть, свете – в свете творчества Бергмана.
Бергман и Герман (и здесь созвучие) задают открытые вопросы, не давая очевидных ответов, – по той, думается, причине, что ответов этих столько, сколько как минимум людей видело их главные фильмы. Размышляя о творчестве великих мастеров кино, думаю, что фильмы эти, в качестве принадлежащих к высшим достижениям киноискусства, и есть вопрос, а не ответ. Так же как, например, литература – не лекарство, а боль.
Приходит на ум лукавое, совершенно некорректное сопоставление с социологией, в которой нужный (а не истинный) ответ можно получить, соответствующим образом формулируя вопрос. Эта практика существует, увы. Разница между режиссером и социологом в том, что режиссер и сам не знает, к а к о й ответ он хотел бы получить. Мы явно не можем, не имеем права упрощать наше суждение до элементарного или даже примитивного: режиссер отстаивает (защищает, изображает, создает) нравственные идеалы. Борется за них.
Оставим, повторюсь, этот по-своему комфортный, но, очевидно, пустозвонный уровень. Режиссер если что и создает, так это только фильм. Мы – люди в кинозале, люди в жизни – делаем нашу тяжелую работу у кого сколько сил хватает, по постижении идеалов. Мы творим идеал в нашем сознании, в нашем миропонимании, в нашем разговоре с вечностью.
Зачем тогда кино, зачем гениальные режиссеры и их бессмертные фильмы?
Затем, чтобы душа получила импульс к познанию. Душа болит у каждого, у кого она есть. Это нормально. Если душа спит, значит, человек нездоров. Спящая душа – мертвая душа. В медицине остановившееся сердце запускают мощным разрядом тока, тело при этом проходит через миг содрогания.
Гениальный фильм – это разряд животворного тока для души спящей, это громадный приток сил для души-труженицы, это сильные крылья для души, творящей полет за тем самым идеалом, о котором шла речь.
Гениальный режиссер вырабатывает этот ток. Он накладывает на кожу золотую клемму. Он подает напряжение. На теле после разряда остается видимый след – в нашей метафоре это память. А сердце после разряда начинает работать. Оно прошло свою трудную проверку на дорогах.
Режиссер дарит нам возможность прожить, принимая его героев, его образ мира, разные жизни. Зачем? Не единственный, но возможный ответ: чтобы мы могли осознать свое «Я» как часть всемирного «МЫ». Всемирное растворено, например (или сконцентрировано), в этике, в ее «золотом правиле», гласящем: «Как ты хочешь, чтобы обращались с тобой, так и ты поступай с другими». Всемирность правила подтверждается еще и тем, что независимо друг от друга его сформулировали Конфуций, греческие мудрецы, еврейские пророки, оно есть в Евангелии от Матфея, в Деяниях апостолов…
Всемирность правила и в том тоже, что нет на земле ни одного человека в ясном уме, взявшегося бы опровергать его. Но нам бесконечно интересны варианты отступлений от этого правила. Их изучением, собственно говоря, и занимается искусство. Искусство кино в нашем случае. Мы читаем историю моральных болезней мира, напряженно высматривая в ней рецепты верных лекарств.
Мысль моя сводится к тому, что режиссер есть строитель миров – внешне зыбких этих экранных миров, миров придуманных, отрепетированных, снятых на пленку, на «цифру», – миров как бы и не существующих, но вот именно что «как бы».
Я переверну смысл: как бы существующих.
И в завершение отброшу это «как бы».
Ибо эти миры действительно существуют, взаимодействуют, называются своими именами (мир Бергмана, мир Германа), и они настолько реальны, что в иные из них мы заходим не один и даже не два раза, а иные, единожды посетив после покупки билета в кино, забираем с собой в свой так называемый «внутренний мир».
На самом деле внутренний он настолько, насколько внутренней является сота в улье. Или струя в потоке. Или капля в ливне. Это не обидно, о капле. У воды, пишут ученые, столько чудесных и необъяснимых свойств. У человека их много больше, я убежден.
И то еще важно для верующих и неверующих, что у Бога все люди живы, все капли сочтены, и после дождя их жизнь – новая – длится. (Если есть среди моих читателей атеист, то пусть простит, а лучше – поймет меня. Он, возможно, считает, что и без Бога проживет. Вольному воля. Но в данном случае вопрос в том, что искусство занято Богом уже долгие века, случайно ли… Случайно?) Случайно ли о Боге и вере размышляли два великих мастера, о которых мы говорим?
Афиша фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать», 1957 год
Слово Алексею Герману
В принципе в первую половину жизни я ориентировался в кино на Бергмана, Куросаву и Феллини. Все, что у нас было, я заставлял группу смотреть по два раза. А потом мы работали в Репине, давно уже, и там была такая Люба Аркус, она занимается журналом «Сеанс», и у нее было много картин Бергмана. Я эти фильмы знал, и не то чтобы Люба мне что-то открыла, – я ведь был всегдашний посетитель организации под названием «Белые Столбы».
Перед каждой нашей большой картиной мы туда ездили и смотрели один и тот же набор: обязательно «Фанни и Александр», обязательно «Седьмая печать». Мы ездили каждый день; когда были молодые – на электричках, когда постарше – на автобусе. Поэтому я оттуда много узнал. Я не вгиковец, я кино не знал. А потом, позднее, я стал смотреть Бергмана, и он на меня совершенно по-другому подействовал. К старости мы все уравниваемся, и если Бог что придумал толкового (в целом мир весьма бестолковый), так это смерть. Потому что начинаешь об этом думать, начинаешь какие-то итоги подводить, начинаешь предполагать, что будет с тобой. Кого ты любишь, кого не любишь, что суета. Я вдруг стал понимать, что эти фильмы – их снимал молодой человек, – эти фильмы, они сейчас здорово мне созвучны. Тому, что я понимаю, что я ощущаю, тому, чего я боюсь.
Режиссер Алексей Герман («Двадцать дней без войны», «Мой друг Иван Лапшин», «Хрусталев, машину!», «Трудно быть богом»)
Ингмар Бергман на съемках фильма «Седьмая печать»
Для старых людей, которые задумываются о чем-то, требуется, наверное, промерзшая, северная душа Бергмана. Большой художник, он всегда соприкасается с Господом каким-то способом. Кто-то написал, что талант – это лужа, в которую плюнул Господь. Большой художник – это и есть та лужа, в которую плюнул Господь. Бог один, и во все эти штуки я не верю, что католический Бог – плохой, а наш христианский Бог – хороший.
Бергман – это режиссер старых людей, которые должны с этим миром расстаться через какое-то время… Может, я еще двадцать лет проживу – никто не знает. Но этим он меня и взял. И теперь это стал мой режиссер. Я в нем обнаружил какого-то старшего человека, который озабочен тем же, что и я.
И я от этого «подпрыгиваю». Знаете, когда ты идешь с женщиной, допустим (чего давно не происходило… Светлана… мы любим друг друга), и вдруг она высказывает то, о чем ты сейчас думаешь, и если ты еще и влюблен… И вот у меня с Бергманом эти отношения сложились. Он помог мне. Я почувствовал, что человек думает то же самое, так же страдает, так же боится. Так же мечтает о таком бергмановском рыцаре, вознесенном на небо, который будет в шахматы играть со смертью. И я вдруг почувствовал брата. Хотя он режиссер великий. От страха смерти никто не поможет. Такая мы песчинка на этом белом свете… Я объясняю связь именно с Бергманом почему… Как-то так просто, как-то так незатейливо, такая какая-то сказка, которая мне внедрилась в душу… будто я пошел и заснул, и мне это снилось, и стало легко и хорошо.
Про Господа думаешь, про идеал… Думаешь: что же ты делаешь, Господи? Думаешь: может, и Он не всем управляет?
Гоголя возьмем, хотя это совершенно другой жанр. Со смертью игра…
Когда касаешься высокого, жанров нет.
Если бы Бергман рассказал об этой картине… Она ведь легко смотрится. Поразительно легко. В ней та прелесть… как будто тебе кислородную трубку поднесли. Равных этому фильму нет. Если бы его разрекламировать… А сейчас кино для братвы и рекламные агентства «для братвы».
Послушайте, из вас делает дурака это кино. Драка, поймали, насильник бегает, клонирование. Шесть «Оскаров», семь «Оскаров»… Бросьте это, это помоечники вам дурачат голову.
Но Россия… Она была самая читающая страна, она была страна сравнительно умных людей. Мы были явно умнее американцев. Умный русский и умный американец – это одно и то же. Но там всерьез, допустим, врачи могут спорить, как Шварценеггер сыграл какую-то очередную…
В России – посмотрите, восстановите это для себя – великий мир искусства, великий мир Бергмана, великий мир Тарковского, великий мир Феллини. И попробуйте, хотя бы попробуйте, восстановить. Ведь от глупого человека родится глупый человек, а от него – еще более глупый, и так до уровня мышей мы дойдем.
Насильно здесь ничего не сделаешь, но надо смотреть хорошее кино.
Мысль простая и великая. Речь ведь не о том, чтобы объединить попкорн из кукурузы с кинопопкорном, речь – о «хорошем кино», а что такое для Алексея Германа хорошее кино, мы благодаря этому монологу ясно представляем. Речь о том, что, как говорится в пословице: «Помирать собрался, а рожь сей». Глядишь, и не умрешь, с рожью-то. Сей в душе, сей в разуме, хорошее кино – хороший сеятель.
Кадр из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать»
Перечитывая сейчас Германа, ловлю себя на том, что объединяю его с Бергманом в некое целое и что слова о Бергмане – это для меня слова и о Германе. Вот это: «Кого ты любишь, кого не любишь, что суета. Я вдруг стал понимать, что эти фильмы – их снимал молодой человек, – эти фильмы, они сейчас здорово мне созвучны. Тому, что я понимаю, что я ощущаю, тому, чего я боюсь».
Герман говорит о ясности, о «прелести» «Седьмой печати» – фильма, числящегося в сложнейших для постижения. Здесь нет противоречия: притчи всегда просты, всегда просты молитвы, но сокрытый смысл их – громаден. Истина всегда проста, путь к ней – сложен неимоверно, мучительно, иногда смертельно тяжел, не каждому по плечу. Не каждому человеку.
Не каждому режиссеру, в особенности взявшемуся сказать своим фильмом нечто о Боге. «Трудно быть богом», – говорит Герман.
На самом деле т р у д н о б ы т ь ч е л о в е к о м, сказал Герман. Трудно быть человеком в том адском мире, где действует его герой.
Трудно постичь Бога в тех мирах, которые даны героям Бергмана и Германа, – может быть, и невозможно, ибо в двух этих мирах люди, созданные Творцом по его образу и подобию, может быть, и имеют черты образа Творца, но в чем их подобие Творцу?
В страдании? В спасении?
Возможно, так. Ответа, повторюсь, большие художники не дают. Нам же легче найти различия между Творцом и его подобиями, и различия эти охватываются понятием греха. Творец безгрешен, и грехи людские Он берет на себя. А люди – грешны и лукавы.
Где их стремление к искуплению греха?
Его нет или исчезающе мало, потому и т р у д н о б ы т ь б о г о м, когда люди не хотят быть подобием бога.
Отправляя героев в последний поход, кого оставляет Бергман жить? Артиста Юфа, жену его Миу и сына их – маленького Микаэля. Безгрешных. Вот из сценария:
«Юф и Миа лежат, прильнув друг к другу, и слушают, как дождь барабанит по парусине, хлещет. Стучит, тише, тише, и вот уже падают только редкие капли.
Оба выбираются из укрытия. Фургон стоит на горе, под раскидистым деревом. Они смотрят вдаль, через горные гряды, леса, долины и море, сверкающее под солнечными лучами, выбившимися из-за туч.
Кадр из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать»
Юф показывает рукой на темные тучи, прошитые блестящими нитями молний.
Юф: Миа! Я их вижу! Вижу! Там, в бурном, грозном небе. Они там все вместе. Кузнец, и Лиза, и Рыцарь, и Равал, и Йонс, и Скат. И грозный Повелитель – Смерть – их приглашает на танец. Всем велит взяться за руки и вместе танцевать. И первым идет сам Повелитель с косой и песочными часами, а Скат упирается, он позади со своей лютней. Они танцуют, танцуют и уходят прочь от восхода в темную страну, и дождь умывает их лица и стирает соленые слезы со щек.
Он умолк. И опустил руку.
Сын его Микаэль выслушал его речь, а теперь он тянется к матери и забирается ей на колени.
Миа (улыбается): Ой, ну вечно ты со своими видениями».
Что же, Юф видит видения, мы смотрим видения, называя их словом «кино». Если мы верим тому, что видим, почему Юфу не верить тому, что видит он?
Есть вопрос и посложнее: почему у Бергмана Миа не видит видения танца со Смертью?
Бог или Бергман не омрачают ее безвинное счастье ужасной апокалипсической картиной?
Почему это делает Бог, мы знать не можем. Почему это делает Бергман?
Бог в этом фильме молчит. А если он молчит, то и вера в него слепа и глуха, это фанатизм на крови, на безумии и жестокости. Если он и проявляет себя, то лишь в мучительных размышлениях Рыцаря, в наказании Мародера Оруженосцем и в спасении Юфа, Мии и Микаэля.
Много это или мало?
Этого – достаточно.
Страшные, чудовищные миры двух гениев, создавших «Седьмую печать» и «Трудно быть богом», не случайно схожи. Это две интерпретации одной мысли: жизнь страшна, потому что ее такой именно устраивают страшные люди – люди греха.
Выводить их на свет, тянуть за волосы, спасать одного из миллионов – бессмысленно и преступно, говорит Герман, потому что они должны пройти свой путь сами.
И по дороге многих, говорит Бергман, заберет Смерть.
Но кого-то художники оставляют жить. Блаженную троицу оставляет Бергман, а Герман в другом своем фильме – «Хрусталев, машину!» – оставляет жить Юрия Кленского, едва не убитого сталинщиной врачевателя Сталина. В этом фильме, когда его смотришь, понимаешь, что Кленскому выжить никак невозможно.
Выживает. В самом конце фильма он, ушедший в народ, показан счастливым человеком… со стаканом портвейна на голове.
Кадр из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать»
Выжил? Мы не знаем. Не знает, повторюсь еще раз, и режиссер, но мы можем (а по моему разумению, и должны) все-таки решить, выжил он или нет. Дело ведь в том, что нет ни недописанных романов, ни оснащенных надежными ответами фильмов: романы дописывает читатель, а нужные, о т в е т н ы е, сцены доснимает зритель.
Мы ведь, господин читатель, все знаем, так ведь?
Да, но мы часто ошибаемся, потому что нам, гражданам еще недавно самой читающей страны в мире, нужен непременно с п р а в е д л и в ы й финал, а множество народа на всех континентах земли жить не может без помоечного, по определению Алексея Германа, «оскароносного» кино, которого не бывает без сладкого, как заменитель сахара, «Happy End».
Может быть, делаю я предположение д л я с е б я, человечество так устало от поисков истины, Бога, смысла, в конце концов, что создателям кино приходится, говоря порой серьезные вещи, заворачивать свое горькое лекарство в эту сладкую, беззаботно-радостных тонов эмоциональную упаковку счастливого конца? Так ли? Соглашусь ли?
Все-таки нет, не так. Потому что лекарство с нравственным витамином д о л ж н о быть горьким, иначе оно не действует. Если же художник уровня Бергмана или Германа пускается в длительный путь, то он всегда – по пересеченной и неизвестной местности, а никак не по комфортным расчерченным трассам, на ухоженных обочинах которых то и дело мелькают увеселительные заведения.
Более того, такого уровня художники – это своего рода сталкеры; полагаю, что ассоциация исчерпывающе полная. Совсем по другому поводу, но удивительно точно сказал Маяковский: «Где, когда, какой великий выбирал путь, чтобы протоптанней и легче?» В нашем случае сталкеры – это открыватели новых территорий, познаватели новых (либо древнейших, вписанных в тайную строку ответственного за вечность кода хромосомы) свойств человека, находящегося в разной мере приближенности к Богу или отдаления от Него.
Кадр из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать»
Мне хочется поразмышлять вот по какому поводу: Герман называет Бергмана «режиссером старых людей, которые должны с этим миром расстаться через какое-то время». И говорит далее, что именно поэтому ощущает, что: «Он помог мне. Я почувствовал, что человек думает то же самое, так же страдает, так же боится. Так же мечтает о таком бергмановском рыцаре, вознесенном на небо, который будет в шахматы играть со смертью. И я вдруг почувствовал брата».
Не думаю, что вдруг. Герману нужно было творчество Бергмана еще в молодые годы, когда душа легкокрыла и когда эта легкокрылость может выразиться либо в беззаботном порхании, либо в напряженном, мучительном полете в зенит, где каждый метр высоты требует своей дозы крови.
Человеку не так просто определить, стар он или нет. Скажу парадоксальную на первый взгляд вещь: человек стареет в середине жизни, когда за спиной остается молодость. Он начинает понимать, что старение не только возможно, но и неотвратимо. Перейдя экватор жизни, личность уже не стареет – незачем ей это. Советское «не стареют душой ветераны» до краев наполнено смыслом. Трагедия старости, как известно, в том, что ее нет – душа остается молодой.
Потому и Бергман, и Герман – это художники и на все, скорее всего, времена, и на все возрасты, «покорные любви», – покорные любви к истине, к искусству и к жизни.
Много до нас было сказано о том, что Ингмар Бергман «обречен» был стать киноинтерпретатором идей экзистенциализма Кьеркегора. Не без внутренней усмешки вспоминаю в связи с подобными утверждениями следующие глубоко философские строки: «Суха теория, мой друг, а древо жизни вечно зеленеет».
Философия (оно, разумеется, так) – королева наук, но, господа, кино ведь является важнейшим из искусств.
Не обрамляю цитату «самого человечного человека» кавычками для того лишь, чтобы выпустить мысль на волю, освободив ее от слишком тесной привязки к практическим нуждам идеологии.
Через творчество художник продляет свою жизнь, с п а с а е т душу, он, да простится мне это сравнение, проповедует с экрана и тем самым с п а с а е т нас, если, конечно, проповедь его ясна. Здесь вспомню преподобного Серафима Саровского: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи».
Герман говорит: «Я объясняю связь именно с Бергманом почему… Как-то так просто, как-то так незатейливо, такая какая-то сказка, которая мне внедрилась в душу… будто я пошел и заснул, и мне это снилось, и стало легко и хорошо».
Сказано это о «Седьмой печати». Проповедь Бергмана сказавшему это, стало быть, ясна. И она была ясна еще в период творческой и жизненной молодости.
Потому – только ли старикам нужен Бергман с его, по определению Германа, промерзшей, северной душой? И почему тогда Герман говорит: «И я от этого подпрыгиваю!» – говорит после утверждения, что Бергман – это «режиссер старых людей».
А далее он сравнивает свое постижение Бергмана со свиданием с любимой женщиной, с тем состоянием, когда душа поет.
В чем тут дело? Откуда столь видимые, как кажется на первый взгляд, противоречия? Их, на самом деле, нет. Просто Герман верен своему способу творчества, в результате которого, по словам Петра Вайля, «глазу не охватить такое множество планов, привычно сосредоточившись лишь на переднем; ухо не улавливает многоголосый хор».
Кадр из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать»
Что же, надо превращать глаз в «широкоугольник», надо изощрять слух, чтобы внятно было многоголосье Германа.
Общим местом стали суждения о сложности киноязыка Алексея Германа. Но язык этот усложнялся со временем, и, например, «Проверки на дорогах», «Двадцать дней без войны» и «Мой друг Иван Лапшин» – вещи на нынешний день по языку совершенно прозрачные. Не делая сложное простым или (ни в коем случае) упрощенным, Герман делает свое суждение ясным.
К тому же стремится Бергман в «Седьмой печати»: сложнейшие для понимания вещи он говорит ясным языком притчи. Из нее же, мы знаем, каждый извлечет ту меру и смысла, и сложности, которая ему по силам, но несомненно тут одно: мера эта прибудет.
Вспомним вещие слова Екклезиаста: «Время разбрасывать камни, и время собирать камни». Теперь подумаем, какая из этих работ труднее? Конечно, работа собирания. Она труднее работы разбрасывания, но она радостнее, если не сказать с ч а с т л и в е е.
Иногда, и чаще всего, камни эти разбросаны так далеко, что многие из них не видны. Но собирать – надо. Но ворочать их – надо. И напряжение становится мучительным, и когда рассказываешь об этой работе, то хочется, чтобы слушающий тебя почувствовал, каков он на самом деле – пусть счастливый, но тяжкий труд собирания камней.
Тогда и появляется мучительно трудный фильм «Трудно быть богом». Мучающий. Заставляющий не только сострадать, но и страдать.
Примем во внимание, в благодарное внимание, что нам досталось лишь видеть горький пот труженика-мастера, а пролил его великий Алексей Герман.
Он прошел свое испытание на дорогах, а потому, верю в это, счастлив в вечной жизни, как, тоже верю, счастлив в ней Бергман, как, уповаю на это, будем счастливы все мы, принеся Творцу мира не только свои грехи, но и свои камни.
Мир ведь продолжает строиться. Камни не собраны. Многого на земле нет, она (планета) «для счастья мало оборудована». Слишком уж старых зданий на земле тоже нет. Кроме самой земли все на земле – новодел.
Я решительно освобождаю это слово, по крайней мере в моем тексте, от пренебрежительного контекста; новодел – это молодо, это прекрасно, это потрясающе творчески дерзко.
Это то, что творится всегда молодой душой гения, душой, мудрой от рождения, от первой строчки, от первого кадра первого фильма.
Кадр из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать»
Мы продолжаем жить в моральном (а иногда и в материально-идейном – в некоторых районах мира) средневековье, если считать, а так оно и есть, что действительный век Просвещения – еще впереди. «Ода к радости» – она еще впереди. «Троица» Андрея Рублева – во всем ее бездонном смысле и в еще неосмысленном богатстве – еще впереди.
Мы в пути. Впереди нас по кремнистому пути идут гении.
Иногда удается пройти большой отрезок.
Ингмар Бергман
Мир, наверное, похож на огромный постоянно меняющийся узор – ты понимаешь, о чем я говорю? И точно так же должно существовать неограниченное множество реальностей, не только та реальность, которую мы воспринимаем нашими косными чувствами, а целое столпотворение реальностей, которые совмещаются, взаимопроникают, громоздятся поверх и вокруг друг друга. Только наш страх и наш здравый смысл заставляют нас считать, что они разделены непреодолимыми границами. На самом деле никаких границ нет. Ни для наших мыслей, ни для наших чувств. Мы просто боимся сами себя и сами возводим эти границы… Ведь когда ты играешь, например, медленную часть Двадцать девятой сонаты Бетховена, должна же ты чувствовать, что попала в мир, где нет никаких ограничений, что тебя влечет огромный поток движения, который ты не можешь ни разгадать, ни рассчитать».
Алексей Герман
Когда картина вышла, она прошла два странных этапа. Сначала все очень умилялись, и она поехала в Канн. В Канне все стали страшно плеваться. Практически никто ее и смотреть не стал, большинство людей встали и ушли. Газеты ставили нам «двойки» и «единицы», писали, что это гадость, и так далее. Я очень это дело переживал, конечно. Это было для меня непонятно. Тем более непонятно, что до этого всем нравилось. Президент фестиваля Жакоб совершенно официально и публично выступил с высказыванием, что это лучшее, что он видел за последние 20 лет, что это будет классикой через несколько лет. Мы взяли и улетели оттуда.
Как только я плюнул на все это, картина пошла в Париже. И вдруг как по мановению волшебной палочки 27 парижских газет в едином порыве (как будто большевики пришли) стали писать, что они не заметили фильм в Каннах, что это лучшее, что там было. А Liberation на первой странице извинилась, что не заметила фильм, что не заметила, как появился «северный Феллини», как не заметили «Тарковского» и все в таком духе.
Я абсолютно растерялся. Что, собственно, такого произошло, что все так развернулось? А произошло всего лишь то, что в который раз подтвердило знаменитое: «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспаривай глупца.
Ингмар Бергман и Алексей Герман – сложнейшие мастера. Отношу себя к тому сообществу людей, которое любит и ценит их творчество именно за глубину и сложность, за напряжение мысли и чувства.