«Дом, в котором я живу», «Когда деревья были большими», «Преступление и наказание» – для миллионов кинозрителей это были и есть очень значимые, навсегда запомнившиеся, любимые фильмы. Они пронизаны и теплом, и драматизмом, и радостью жизни, и страданиями человека. Снял их Лев Александрович Кулиджанов. Как и другие работы мастера, я не раз видел эти картины, а потому мне была дорога возможность услышать его суждения о фильме Джона Форда «Гроздья гнева» – этапной, как мне представляется, работе американского режиссера.
Было бы наивным, конечно, искать какие-то непосредственные «влияния» или явные параллели в творчестве двух художников разных поколений, творивших в разных странах и в разных обстоятельствах. Но, думается, у крупных режиссеров всегда есть нечто общее, и это прежде всего масштаб художественной мысли. Разные школы, разные стили, разные сюжеты, разные позиции; и тем не менее общее есть, общее для всего мирового сообщества мастеров – это масштаб, уровень, размах творческого исследования человека.
Киноведы трактуют эту данность на научном уровне, у зрителей есть свой опыт, свои мерки восприятия, свои критерии. Отрадно, что по отношению к большим художникам оценки довольно часто совпадают.
И биография, и творчество Льва Александровича Кулиджанова хорошо известны и глубоко изучены. Его место в иерархии кинохудожников – это именно его место, прочно связанное с жизнью его поколения. Парни 1924 года рождения, встававшие в строй восемнадцатилетними, отдавали свои жизни за Родину на фронтах Великой Отечественной. Те, кто остался жив, должны были жить и творить с особой моральной ответственностью. По состоянию здоровья Лев Кулиджанов не был призван в армию, а потому и ответственность за погибших выпала и на его жизнь и судьбу, что и нашло творческое воплощение в его фильмах «Это начиналось так…» (1956 г.), «Дом, в котором я живу» (1957 г.), «Отчий дом» (1959 г.), «Потерянная фотография» (1960 г.), «Когда деревья были большими» (1962 г.), «Синяя тетрадь» (1964 г.), «Преступление и наказание» (1971 г.), «Звездная минута» (1975 г.), «Умирать не страшно» (1991 г.), «Незабудки» (1994 г.).
Родители Льва Кулиджанова были репрессированы, и, как мы можем предположить, эти драматические перипетии его судьбы не могли не сказаться на формировании нравственного вектора в его творчестве. Его фильмы бережно приоткрывают внутренний мир человека, они – об очень нелегкой жизни настоящих людей.
В этом смысле две его работы о Ленине и Марксе – «Синяя тетрадь» и «Карл Маркс. Молодые годы» – отнюдь не дань кинематографическому официозу. Здесь Кулиджанов ищет и видит в своих героях человеческое, драматичное, а не идейно-вождистское, ортодоксально-непреклонное.
Путь в профессию, ставшую призванием, пришелся на весьма, скажем так, сложные для искусства первые послевоенные годы.
Процесс творческой реализации и обретение творческой зрелости никогда не проходят для художника как праздник. Это время высшего спроса с себя, время высшего спроса со стороны твоего зрителя, твоих коллег, критики, да и, что греха таить, со стороны власти, которая в те времена имела административно-веский, а порой и решающий голос в судьбах картин и художников.
Вопреки всем этим моментам, иногда закономерным, а иногда и случайным, мастер состоялся и свой путь прошел достойно.
Не сломал Льва Кулиджанова и уже ставший историей V съезд Союза кинематографистов[1]. «Шестидесятник» по духу, а это значит – человек большой внутренней свободы, он сохранил веру в людей, находя в них, как и в своих героях, добро как основу деятельной жизни.
И, конечно, не будет лишним сказать, что, занимая высокие посты и ведя большую общественную работу, Кулиджанов хотел и умел по-настоящему помогать людям. Это не входит в число его творческих заслуг, но это с полным правом входит в перечень его высоких человеческих качеств.
Я бы назвал это жизнетворчеством.
Слово Льву Кулиджанову
Мне рассказала моя жена, что когда Форд умер, то в журнале «Пари матч» она прочитала некролог, в котором сказано было, что в Америке было три великих режиссера: первый – Джон Форд, второй – Джон Форд, третий – Джон Форд. Я узнал о существовании такого режиссера, как Джон Форд, очень давно, задолго до войны. Это было году в тридцать седьмом или в тридцать восьмом. Мне попался номер журнала «Искусство кино», и я помню из напечатанной там статьи, что Джон Форд, знаменитый режиссер, готовясь к своему очередному фильму, отправляется на свою яхту, и яхта уходит в море. И до тех пор, пока он не готов к съемкам, он не возвращается в порт. Возвращаясь, он уже готов идти прямо к камере.
Афиша фильма Джона Форда «Гроздья гнева», 1939 год
Это осталось в моей памяти, захотелось узнать, что же снималось в результате. Потом, спустя много лет, уже во ВГИКе, я впервые увидел его фильмы, в том числе и великий фильм «Гроздья гнева».
Фильм посвящен событиям времен Великой депрессии в Америке, когда шел этот страшный передел собственности, когда с места сгонялись миллионы и миллионы людей, которые привыкли к своему месту, трудились на этой земле. Они сгонялись с нее и должны были ехать куда-то, без реальной надежды на то, что они как-то смогут устроить свою жизнь, смогут найти кусок хлеба для своих детей.
Невозможно забыть эпизод, когда пожилая женщина, мать семейства, расстается со своими личными реликвиями прошлого – какими-то жалкими сережками, которые у нее каким-то чудом остались, с сувениром с какой-то выставки сельскохозяйственной. Ты видишь это и понимаешь, что там что-то было за всем этим, за каждым поздравлением с праздником, за какой-то поздравительной открыточкой. Была жизнь…
Режиссер Лев Кулиджанов («Когда деревья были большими», «Преступление и наказание», «Незабудки»)
Вдруг перед твоими глазами проходит жизнь этой замечательной женщины, трудом своим вырастившей, держащей это семейство распадающееся.
Гигантская человеческая история – и все это выражено человеческим лицом…
Известен такой случай, когда Форд, готовясь к очередной картине, собираясь ее снимать, уехал куда-то на юг, в прерии, в пустыню. Пустыня без клочка зелени, и ассистент, обратившись к нему, сказал: «Мистер Форд, это как стол, не за что зацепиться, что вы здесь собираетесь снимать?»
На что Форд ответил: «Здесь я буду снимать самое интересное, что может быть: человеческое лицо».
Вот что отличало этого великого режиссера и что в полной мере – может быть, полнее, чем в других картинах, – сказалось в «Гроздьях гнева».
Кадр из фильма Джона Форда «Гроздья гнева»
Кадр из фильма Джона Форда «Гроздья гнева»
Стыдно повторять слова «нравственность», «человеколюбие», но их же никто не отменял, они по-прежнему остаются важнейшими для человека, для человеческого существа. Какое-то гигантское несчастье – несчастье, которое трижды усугублялось тем, что люди, которые были несколько благополучней, смотрели на происходящее с мыслью: «Ну и что!», смотрели как на нечто допустимое.
Это, к сожалению, существует до сих пор.
Ритмически картина выстроена необыкновенно хорошо, там просто нет пустого места. Она как симфония. Что характерно для этого замечательного художника? Удивительное совмещение гармоничности и простоты. Все то, что он делал, и сегодня совсем не выглядит устаревшим, потому что это очень гармонично. Возьмите сейчас «Гроздья гнева» и попробуйте вырезать что-нибудь – ничего не выйдет.
Картина снята необыкновенно просто. Очень просто. Человеческое лицо остается объектом главного внимания оператора (Грегга Толанда. – В.М.). Это был великий оператор, с которым Форд сотрудничал в конце жизни как сорежиссер.
Сила этой картины в том, что в ней трактуются вечные вопросы. И это все замечательно снято, замечательно исполнено традиционным фордовским ансамблем актеров с исключительным пониманием проблем, которые лежат в основе фильма.
То, что удалось Форду, – он в каждом из своих персонажей увидел человеческую потребность сочувствия, соучастия…
Герой фильма говорит, что дело, в конце концов, не в каждом человеке, а в том, что многие люди представляют нечто общее, что записано в заповедях: не делай другому того, чего не желаешь себе.
Кадр из фильма Джона Форда «Гроздья гнева»
Старый и замечательный фильм и сегодня призывает к тому же, к чему он призывал и тогда: к человеческому сочувствию, к человеческому единению.
Этот монолог представлен в документальном фильме «Лев Кулиджанов и “Гроздья гнева”» из цикла «Фильмы моей жизни». У Кулиджанова трагическое лицо. Подумалось: если он так сопереживает героям старого и не своего фильма, то как же сопереживает он своим героям? Как сопереживает тем, кто окружает его в жизни? Какой ценой дается искусство, если оно на самом деле – искусство?
Говоря высоким стилем: ценой жизни. Это без преувеличения. Если чуть снизить планку, то – ценой трудной жизни. Но я бы не стал допускать этого снижения в случае Кулиджанова.
Из монолога мастера не станем вычленять более и менее значимое. Значимо, как и вообще в жизни, все. И именно поэтому так внимательны большие мастера к деталям, так бережны к жизненному материалу в не самых главных, казалось бы, эпизодах, сколь пристален их взгляд на миг быстротекущего и запечатленного в ленте времени. Про «Гроздья гнева» Кулиджанов говорит так: «Возьмите сейчас «Гроздья гнева» и попробуйте вырезать что-нибудь – ничего не выйдет».
Метафорически говоря, зритель может делать с кинофильмом что хочет. Понимать или не понимать его, воспринимать его чувственно, через эстетику кадра и фильма, или же, например, замыкаться на сюжете. Может, как это было с «Чапаевым», ходить раз за разом в кино, веря, что Чапаев все-таки доплывет.
Зритель может многое из фильма забыть. Но забыть настоящий фильм зритель не может. Поэтому тот, кто видел «Гроздья гнева» Форда и, например, «Преступление и наказание» Кулиджанова, тот забыть эти фильмы не может, потому что душа не хочет такого забывания, такого забвения любви и сострадания к человеку.
Кадр из фильма Джона Форда «Гроздья гнева»
Иногда говорится, что киноязык старых фильмов прост, элементарен, едва не примитивен. Это суждение не может относиться к работам больших мастеров. При том, что их творчество основательно изучено и постоянно осмысляется, всегда остается и некая загадочная составляющая мастерства, ген красоты и духовности, который трудно определить, но который безошибочно распознается в незабываемых фильмах.
Главные свои картины Лев Кулиджанов снял в ушедшем двадцатом веке. Эти фильмы продолжают жить, потому что они объясняют нам жизнь, которая, как и сотни лет до нас, несет в себе свет и тень, добро и зло, сострадание и равнодушие.
Киноискусство, эти «тени на полотне», помогает нам сделать выбор.