«Сколько верёвочке ни виться, все равно конец будет» – говорит русская пословица. Но тут же вспоминается образ, родившийся из фольклора у нашего современника, Владимира Высоцкого: «Сколь веревочка ни вейся – Все равно совьешься в плеть!» Такой вот конец… И точно: вилась – из интриг, наветов, предательств – и свилась в карающую плеть.

Наше исследование роли Меншикова в истории Российской империи будет неполным, если не рассмотреть последствия его свержения для жизни империи. Помог ли столь подлый триумф врагов Меншикова над «первым членом Верховного тайного совета»? Что в итоге стало с ними самими и с Россией, возглавленной ими?

Вглядимся повнимательнее – кем эти враги были? Ведь их славные предки, да и сами они какое-то время служили верой и правдой России и ее государям.

Род князей Долгоруковых известен с XV века (в XVII–XIX веках их именовали еще и Долгорукими). Их родоначальником историки считают князя Ивана Андреевича Оболенского. Человек это был своенравный, агрессивный и мстительный. Именно за «длинные (долгие) руки» его и стали звать Долгоруким. Долгие десятилетия представители этого рода служили при московском дворе, занимали важные посты как в гражданском, так и в военном руководстве. Правда, складывались судьбы представителей рода очень по-разному.

В ближайшем окружении Петра I были заметны сыновья воеводы и окольничего Федора Федоровича. Князь Яков Федорович Долгоруков (1639–1720) начал службу еще при царе Алексее Михайловиче стольником, несколько лет служил наместником в Симбирске. В разгар распрей Софьи и Петра одним из первых принял сторону юного царевича, явившись к нему в Троице-Сергиеву лавру в 1689 году, за что получил должность судьи Московского приказа. И в дальнейшем заслуги Якова Федоровича перед Петром Великим были весьма ощутимы, он принимал активное участие в создания русской регулярной армии и был одним из немногих, кому Петр прощал строптивый характер и разрешал оспаривать свои решения.

Яков Долгоруков ходил с Петром в оба Азовских похода, после чего возведен был в ближние бояре. Отправляясь за границу с Великим посольством, Петр поручил Долгорукову охрану южных границ и контроль над Малороссией, где казацким войском управлял тогда гетман Мазепа.

В первой битве под Нарвой (1700) Долгоруков был взят шведами в плен, томился десять лет в неволе. Причем был избран ответственным за получение и распределение денег среди русских пленных и так пекся об исправном исполнении этой обязанности, что частенько занимал у шведов деньги на свое имя, чтобы помочь нуждавшимся. В 1711 году Петр повел со шведами переговоры об обмене Долгорукова на фельдмаршала Реншильда. В преддверии размена (а переговоры затягивались) Долгоруков был отправлен в Умео на шхуне, где 44 русских пленных охранялись 20 шведскими солдатами. Долгоруков с товарищами шведов разоружил, завладел шхуной и через две недели привел ее в Ревель, уже занятый к тому моменту русскими войсками.

Между прочим, Долгоруков не просто отбывал плен, но и внимательно наблюдал по сторонам, сумел близко познакомиться с шведскими административными порядками и вообще государственным строем, а потому стал неоценимо полезным советником Петра в реформах внутреннего обустройства империи – в организации Сената и коллегий. И в списки сенаторов был внесен Петром одним из первых.

Щепетильное отношение Долгорукова к деньгам, проявленное им в шведском плену, не забылось. В 1717 году Петр назначает именно его главой Ревизион-коллегии – контролировать доходы и расходы казны. Здесь-то и происходят весьма неприятные столкновения Меншикова с Долгоруковыми.

В 1720 году у Долгорукова открывается водяная болезнь. Несмотря на старания врачей и самого Петра, который лично составлял ему рецепты, Яков Федорович умирает. У Якова было три брата, тоже имевшие немалые заслуги перед Отечеством и Петром Великим лично. Так, Григорий Федорович Долгоруков в 1708 году, после измены Мазепы, председательствовал на выборах нового гетмана и добился избрания Скоропадского, верного России; в 1709 году покрыл себя славой в Полтавской битве; долго служил послом в Речи Посполитой, а в 1721 году тоже стал сенатором.

Неудивительно, что следующее поколение «клана» Долгоруковых считало себя наследниками соратников Петра не менее достойных, чем Меншиков. Двоюродные братья – дипломат Василий Лукич, посол России в Дании, а затем в Швеции, и Алексей Григорьевич, смоленский губернатор – тоже вскоре стали сенаторами. Причем Алексей Григорьевич – еще в 1726 году и по воле Меншикова. Тогда же он был назначен гофмейстером и вторым воспитателем царевича Петра. Это его сын, Иван Алексеевич, сделался ближайшим приятелем Петра II и во время болезни Светлейшего довершил «нехитрое дело» окончательного развращения «царственной особы» и отлучения Меншикова от юного царя-бездельника. После свержения Светлейшего князя Василию Лукичу и Алексею Григорьевичу, разумеется, нашлось место и в Верховном тайном совете.

Молодой гуляка Иван Долгоруков тоже не был обойден званиями и должностями. Скромный гоф-юнкер (буквально означает – «комнатный молодой человек», это 12-й класс из 14, имеющихся в Табели о рангах, наравне с фендриком, начинающим гвардейским офицером, и двумя ступенями ниже чина камер-юнкера, которым будет так обижен потом А. М. Пушкин, большего не удостоенный) делает стремительный скачок: в 20 лет он уже генерал от инфантерии, майор лейб-гвардии Преображенского полка, в котором сам Петр Великий был всего лишь капитаном.

Как видите, устранив Меншикова, Долгоруковы обрели огромную власть, какая им и не снилась в прошлые десятилетия. Впрочем, представители старой аристократии считали, что эту долгожданную власть они получают по праву.

Едва успев изгнать дочь Меншикова из царских невест, Долгоруковы организуют обручение Петра II с сестрой Ивана, 17-летней Екатериной Алексеевной Долгоруковой. Казалось, еще один шаг – и они сами породнятся с царем, свадьба была уже назначена на январь 1730-го, после крещенских праздников…

Кто же из них мог предвидеть, что 14-летний отрок, полный энергии, так застудится, принимая парад, посвященный водоосвящению на Москве-реке, что уже не оправится после болезни? Предположительно, переохлаждение в крещенский мороз наложилось на заражение оспой – болезнью, докатившейся до Москвы из далекой Сибири, как бы от могил Александра Даниловича и его дочери, первой царской невесты. Судьбы наши не чужды иронии…

Чем же ознаменован был короткий период (около двух с половиной лет) царствования Петра II и правления «верховников», его опекунов?

Что ж, описать этот период очень несложно. Петр Второй привычно развлекался, полагая, что со всеми делами империи и без него управятся князья Долгоруковы и барон Остерман. Но те, по всей видимости, решили наконец-то отдохнуть от государственной деятельности, благо никто их более не понукал, а ответственность за все державные дела лежала на внуке Петра Великого. «Я покажу, кто здесь император!» – ну, показывай…

Историк С. М. Соловьев приводит такие сообщения из писем иностранных посланников своим государям о состоянии дел в России: «…Все в страшном расстройстве, царь не занимается делами и не думает заниматься; денег никому не платят, и бог знает, до чего дойдут финансы; каждый ворует, сколько может. Все члены Верховного совета “нездоровы” и не собираются оздороветь и выходить на службу; другие учреждения также остановили свои дела; жалоб бездна; каждый делает то, что ему придет на ум».

Саксонский посланник Лефорт сравнивал Россию в 1728 году (полный год царствования Петра II) с кораблем, который носится по воле волн, а капитан и экипаж спят или пьянствуют. У этого наблюдения имеется два ракурса: с одной стороны – такое положение дел безрассудно и страшно, а с другой – можно только изумляться, какой запас прочности был заложен в этом корабле Петром Великим и лучшими его соратниками, такими, как Меншиков. «Непостижимо, как такой обширный механизм может действовать без всякой помощи и усилий со стороны! – дивился саксонский посланник. – Всякий стремится только свалить с себя тяжесть, никто не хочет принять на себя ни малейшей ответственности, все жмутся в сторонке… Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждет, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения».

Привыкшие к серьезной деятельности, но теперь отодвинутые от ключевых решений члены Верховного тайного совета – Апраксин, Головкин и Голицын – какое-то время выражали недовольство тем, что ни император не присутствует на заседаниях, ни Долгоруковых и Остермана почти никогда не застанешь в Совете, и каждый раз к ним нужно было посылать с дежурным офицером просьбы других членов Совета провести то или иное дело, доложить о чем-то императору. Но адмирал граф Ф. М. Апраксин в ноябре 1728 года умирает, а Дмитрий Голицын, назначенный президентом Коммерц-коллегии, махнув на все рукой, углубляется в свои «таможенные тарифы». Сын бедного дворянина, первый канцлер Российской империи Гаврила Головкин пока отмалчивается и лавирует.

Хоть корабль империи и держится на плаву, но ее армия и флот находятся в глубоком кризисе. Кажется, что стараниями «старой знати» в лице Долгоруковых столица перенесена в Москву лишь для того, чтобы государь не видел плачевного состояния военных фрегатов и шхун. Военная коллегия после ссылки Меншикова осталась вообще без президента. В армии уже не хватало амуниции, продовольствия, денежных средств. Большое количество младших офицеров пришлось уволить.

Армия пришла в такое состояние, что, когда весной 1729 года случился пожар в Немецкой слободе, гренадеры, присланные для его тушения, начали отнимать у хозяев домов ценные вещи, и только приезд юного императора остановил грабеж.

Петр Второй, хотя многими чертами характера и внешностью походил на великого деда (например, остроумием, упрямством, большой подвижностью), ни армией, ни флотом практически не интересовался. Строительство кораблей в этот период было вообще прекращено, на воду спускались только галеры – так что Швеция даже начала готовиться к войне, надеясь на реванш. Когда Остерман, спохватившись, начал все-таки тревожить императора вопросами военного флота, Петр II лишь отмахнулся, сказав: «Придет нужда употребить корабли, так выйду в море. Но я не намерен гулять по нему вечно, как дедушка».

Империя наводнилась разбойничьими шайками. Их предводители зачастую были выходцами из солдат и уволенных – из экономии – офицеров младшего звена. Грабежи на дорогах участились настолько, что в погоню за ними уже не высылались отряды. Так, в Алаторском уезде «лихие люди» сожгли усадьбу князя Куракина, принадлежащее ему село в 200 дворов и две церкви (одну на усадьбе, а вторую на селе). По сути, мы здесь наблюдаем первые ростки народного атеизма в России, ведь так не поступали даже казаки Стеньки Разина.

Разбойники, несмотря на небольшую численность шайки, решили занять и обложить данью сам город Алатырь, поскольку знали, что гарнизона в его крепости уже нет. По некоторым данным, шайка, собственно, и представляла собою бывший гарнизон Алатыря, которому перестали платить жалованье.

Наибольший размах подобные происшествия приняли в пензенской губернии и в Поволжье.

Неслыханных размеров достигли казнокрадство, взяточничество и коррупция на всех ярусах власти. Несмотря на это, в апреле 1729 года был упразднен главный карательный орган пост-петровской империи – Преображенский приказ.

Все реформы и преобразования Петра Великого, которым надлежало развиваться, попросту остановились. И когда в 1730 году в Петербург вернулся Витус Беринг, отправленный еще Петром Великим в экспедицию, и сообщил об открытии пролива между Азией и Америкой, никто даже не понял, о чем он говорит. Старое – забыто, новых идей – нет. Долгоруковых в начале января 1730-го занимала лишь предстоящая женитьба императора на их ставленнице. Та, которой не суждено было состояться.

Увлеченные своею мечтой, Долгоруковы даже в день смерти государя не опустили рук. По одной из версий, Алексей Григорьевич уговорил сына Ивана, который умел подделывать почерк юного царя, написать подложное завещание от царского имени, в котором Петр будто бы оставлял престол своей нареченной невесте Екатерине Алексеевне: сделать то, что приписывалось Меншикову…

Но Голицыны и Остерман (примечательно, что и часть Долгоруковых была на их стороне) на Тайном совете просто высмеяли эту авантюру. Ведь дочери Алексея Григорьевича ни минуты не довелось побывать на престоле и даже просто побыть венчанной женой – поэтому, даже если бы удалось доказать подлинность этого завещания, оно было бы, скорее всего, признано юридически ничтожным.

Тогда «верховники» начали искать компромисс между собой. Выработать решение, которое устроило бы всех, было не так-то просто. В итоге приняли предложение князя Дмитрия Михайловича Голицына: пригласить на престол Российской империи Анну Иоанновну, дочь старшего брата Петра Великого – Ивана, который царствовал совместно с Петром под опекой царевны Софьи. Ныне Анна Иоанновна была герцогиней Курляндской, вдовой герцога Фридриха-Вильгельма.

Надо сказать, предложение Голицына отличалось своеобразием, которое другими «верховниками» было оценено не сразу. Князь Дмитрий Михайлович предлагал, воспользовавшись удобным случаем, преподнося Анне скипетр и державу, в обмен потребовать ограничения ее власти некими «кондициями», которые должны были раз и навсегда узаконить всевластие Верховного тайного совета.

После понятных сомнений, сводившихся к вопросу – а выгорит ли это дело? удастся ли нам удержать такую власть? – Долгоруковы и Голицыны приняли активное участие в составлении текста «кондиций». Только осторожный Остерман уклонился: он, мол, «человек пришлый, и не ему в такие важные дела замешиваться».

С этим первым в российской истории «конституционном документом» в Митаву к герцогине курляндской отправился Василий Лукич Долгоруков лично. Там он, сославшись на пожелание якобы всего «русского общества», убедил Анну подписать «кондиции», согласно которым императрица без одобрения Верховного тайного совета не могла ни объявить войну, ни заключить мир, ни ввести новые подати и налоги, ни тратить казенные средства по своему усмотрению, ни произвести никого в офицерский чин выше полковника, ни наградить героя за труды и подвиги поместьем и иным имуществом. В общем, государыня отныне не могла сама без согласия «верховников» ни казнить, ни миловать. И даже вступить в новый брак или завещать престол тому или иному наследнику у нее не было права!

Возможно, надежду на успех внушало «верховникам» то, что они могли знать о характере вдовы. Или предполагать, как сказались на нем «плоды воспитания», полученного Анной в не самой счастливой домашней обстановке. С отцом ее, слабым физически и безвольным царем Иоанном, в семье считались мало, а царица Прасковья свою вторую дочь не очень-то любила. И хорошего воспитания она не получила. Кстати, наставниками Анны были брат Андрея Остермана – и иностранный танцмейстер. Она выучилась немецкому языку и на занятиях танцами обрела «телесное благополучие», но не более того. По-русски она писала плохо и безграмотно. До 17 лет Анна проводила время в основном под надзором дяди и тети, то есть Петра I и Екатерины, но Петр занимался племянницей мало, недостатков ее воспитания не выправил, а только ждал, когда ее можно будет выдать замуж с политической выгодой для России. Что и сделал (кто же знал, что Анна овдовеет так скоро).

Вдовство ее веселым не назовешь. Герцогиня Курляндская мало того что сильно нуждалась в средствах, но и досталась ей страна, на которую зарились все соседи – Россия, Швеция, Пруссия, Польша. Среди претендентов на правление Курляндией был, между прочим, и Меншиков. Но ближе к цели стоял побочный сын короля Августа II Мориц Саксонский, который даже прикинулся влюбленным в Анну Иоанновну, но Меншиков и петербургский кабинет эту комбинацию расстроил, чтобы не утратить влияния на Курляндию.

Привыкшая нуждаться в средствах, безвольная, обманываемая, с зависимым умом – «верховникам» такая кандидатура казалась как нельзя более подходящей для их целей.

Хоть Анна Иоанновна в Митаве и подписала этот документ, но по мере своего продвижения к столице России начала все ясней понимать, что «кондиции» – затея исключительно нескольких человек, а «мнения общества» они и не спрашивали. Более того, за два с половиной года пребывания самих «верховников» у власти, возле трона малолетнего царя, их успело возненавидеть все российское дворянство.

Проинформировать будущую государыню о реальном положении дел поспешили гонцы от бывшего генерал-прокурора Павла Ягужинского, от графа Рейнгольда Левенвольде (за которым, по сути, стоял Остерман) и от Феофана Прокоповича – архиепископа Новгородского и первого вице-президента Священного синода, явного сторонника и проповедника самодержавной власти.

Вскоре на сторону Анны как самодержавной императрицы встала и гвардия. «Верховники» совсем упустили из виду, что командир Преображенского полка Семен Салтыков, произведенный в этот чин Петром II за участие в свержении Меншикова, приходится довольно близким родственником Анне Иоанновне и, конечно, не упустит случая возвыситься еще более, защищая интересы будущей императрицы. (Напомним, матерью Анны Иоанновны была боярская дочь Прасковья Федоровна Салтыкова, выданная замуж за царя Ивана, который номинально царствовал вместе с младшим своим братом – Петром.)

И еще кое-что они упустили. Маясь в Митаве, Анна в поисках надежной опоры нашла ее в лице Э. И. Бирона. То есть совсем без советчиков не осталась. А с направлением ума Бирона Россия познакомится очень скоро…

15 (26) февраля 1730 года Анна Иоанновна торжественно въехала в Москву. В Успенском соборе высшие чины империи ей присягнули. Здесь Анна и ее тайные приверженцы поступили хитро: они решили не предпринимать резких действий против «верховников» до венчания Анны на царство. И, хотя в новой форме присяги многие прежние выражения, обозначавшие самодержавную власть государей, были исключены, однако – к изумлению «верховников» – были изъяты из текста и выражения, включенные ими: в частности, упоминания о небывалых правах Верховного тайного совета и об условиях, на которых соглашалась царствовать императрица. По сути, люди просто присягнули государыне Анне Иоанновне и своему Отечеству.

Все это происходило во многом благодаря ловкой закулисной режиссуре Остермана. Обладающий сверхъестественной интуицией, он почти мгновенно оценил все перспективы изменяющейся обстановки и решительно встал в ряды сторонников самодержавия: то ли устал уже Андрей Иванович от неурядиц в империи и понимал, что ни к чему хорошему «верховники» страну не приведут, то ли сознавал, что перевес сил сегодня на стороне традиционной власти. Граф Генрих Иоганн Фридрих, Андрей Иванович по-нашему, начал действовать настолько тонко, что вскоре практически возглавил «закулисное движение» приверженцев Анны. Он еще активнее привлек к своей игре церковную верхушку (прежде всего в лице Первенствующего члена Православного Российского синода Феофана Прокоповича), а также бывших соратников Петра Великого, оказавшихся не у дел при Петре II и «верховниках». Вместе они «великодушно» отвели от Анны Иоанновны опасность ограничения ее самовластия.

Еще накануне венчания на царство императрица приказала гвардии повиноваться Семену Андреевичу Салтыкову и только ему. После победы Анны Иоанновны он был произведен в полные генералы и назначен заведовать Московской дворцовой канцелярией (а другой из Салтыковых, Василий Федорович, родной дядя Анны, стал московским генерал-губернатором).

И 25 февраля (8 марта) 1730 года Анна Иоанновна разрывает «кондиции». Эта важная акция была организована так, что «представители всего российского дворянства» (среди них было множество гвардейских офицеров) явились во дворец и подали царице челобитную, в которой просили ее принять полное самодержавие, «благорассудно править государством в правосудии и в облегчении податей», а пункты «Кондиций» уничтожить.

Не лишено любопытства, что, когда Анна поинтересовалась мнением растерянных «верховников», те только начали кивать согласно головами. Очевидец замечает: «Счастье их, что они тогда не двинулись с места; если бы они показали хоть малейшее неодобрение приговору шляхетства, гвардейцы побросали бы их за окно». В тот же час Анна публично раздирает «Кондиции» и свое письмо об их принятии. 1 (12) марта 1730 года высшие чины империи и московский люд вторично приносят присягу Анне Иоанновне – как императрице и самодержице всероссийской.

Верховный тайный совет – «за ненадобностью» – упраздняется. Те его функции, которые действительно государству были необходимы, принимает на себя Кабинет министров, в котором доминирует Остерман.

В этот период граф Андрей Иванович достигает вершины своей государственной карьеры. Свою политическую власть во время царствования Анны Иоанновны он делил только с двумя людьми, тоже природными немцами – Эрнстом Иоганном Бироном, фаворитом императрицы, и генерал-фельдмаршалом Бурхардом Минихом.

Как же сложились судьбы «верховников», которые, предательски устранив от власти главного сподвижника Петра Великого, едва не погрузили за два с половиной года великую империю в хаос? По-разному. Но одинаково бесславно.

Наказание Василия Лукича Долгорукова поначалу обещало быть довольно мягким. В апреле 1730 года Анна Иоанновна назначает его губернатором Сибирским, но не успевает он доехать до Тобольска, как нагнавший его офицер зачитывает ему указ императрицы о лишении всех чинов и ссылке в деревню. Летом того же года Василию Лукичу из его поместья приходится переехать в Соловецкий монастырь.

Отец и сын Долгоруковы, Алексей Григорьевич и легкомысленный Иван Алексеевич, были в апреле 1730 года, одновременно с Василием Лукичем, сосланы вместе с семействами в тот самый Березов, где несколькими месяцами ранее скончался погубленный ими князь Меншиков. Алексей Григорьевич скончался там в 1734 году, участь же Ивана Алексеевича была еще ужаснее: в 1737 году императрице в Санкт-Петербург поступил донос тобольского подьячего о том, что ссыльный князь Иван, ведущий «жизнь небедную и вольную», предается кутежам и в подпитии хвастает местным людям о столичном житии, а главное – «лает непристойные и злодейственные ложные слова» об императрице Анне Иоанновне и ее обер-камергере Эрнсте Бироне.

«Слово и дело государево!» крикнуто – в 1738 году начинается следствие. Ивана Долгорукова доставили в Шлиссельбург, где под пытками, к удивлению следователей, он поведал даже о подложном завещании Петра II (и о собственной роли в его составлении, и о роли отца и других родственников). Уже этого было бы более чем достаточно… По обвинению в государственной измене 8 ноября 1739 года он был казнен четвертованием на Красном поле в Новгороде (с этой казни начинался наш рассказ) вместе с его дядьями.

Дмитрий Голицын, несмотря на то что именно он придумал злополучные «кондиции», после ликвидации Верховного тайного совета, в отличие от Долгоруких, не был даже сослан. Не исключено, что его участь смягчил тот бесспорный факт, что именно он предложил возвести Анну Иоанновну на трон. Поэтому Д. М. Голицын остался и членом Сената и спокойно проживал в своем имении Архангельское под Москвой до 1736 года, когда фортуна все же отвернулась от князя. Сначала под следствие попал его зять, замысливший заговор против государыни, а затем был арестован в возрасте 70 лет и Дмитрий Михайлович, как причастный к заговору. Он был заключен в Шлиссельбургскую крепость, где вскоре скончался (поговаривали, что князь был тайно умерщвлен).

Из стана «верховников», сановных лжецов и предателей Меншикова, дольше всех, пожалуй, играл в прятки с судьбой Остерман. В годы царствования Анны Иоанновны он занимал несколько важнейших государственных постов, в 1730-м вознагражден ею графским достоинством за заслуги в борьбе с влиянием «верховников». А после ее смерти, в 1740–1741 годах, даже стал на короткое время «некоронованным императором» России. Однако очередной дворцовый переворот, совершенный при помощи гвардии, положил конец и его карьере.

После воцарения Елизаветы Петровны граф незамедлительно был арестован и предан суду. Первое обвинение, предъявленное Остерману, заключалось в том, что он, подписав в 1727 году завещание Екатерины Первой и присягнувший исполнить его, свой долг не исполнил. Ведь в завещании было прямо указано, что по смерти Анны Иоанновны и «десцентов ее» (то есть прямых наследников) на престол должна взойти Елизавета Петровна «и десценты ее». Разумеется, Елизавета не могла простить графу его «забывчивости», в результате которой дочери Петра Великого путь к трону пришлось прокладывать себе гвардейскими штыками. В вину Остерману вменялось и сочинение манифеста о назначении наследником престола принца Иоанна Брауншвейгского. Всплыло и то, что он советовал Анне Леопольдовне выдать Елизавету за какого-нибудь иностранного «убогого» принца. «Русская партия», пришедшая с Елизаветой, не забыла Остерману и щедрость, с которой он при Анне Иоанновне раздавал государственные должности иноземцам, как оттирал отовсюду и даже преследовал коренных русских дворян.

В итоге Особой комиссией, в которую входили граф Ушаков, князь Трубецкой, генерал Левашов, князь Куракин и тайный советник Нарышкин, Остерман был приговорен к казни колесованием.

18 января 1742 года графа привезли на Васильевский остров, к месту казни, в простых крестьянских санях, в овчинной шубе и войлочном мужицком колпаке… Несколько гвардейских полков и толпы петербуржцев окружали эшафот. Остермана внесли на него на носилках (в заключении у него разболелась нога), усадили на стул, сняли колпак и парик. Затем опустили головой на плаху. Начали читать приговор, палач поднял топор…

На диво глазеющим, седой старик хранил ледяное спокойствие. Но он знал и об обещании, данном Елизаветой в ночь восшествия на престол перед иконой Спасителя – не казнить никого во все свое царствование смертной казнью. И о том, что сам приговор был нужен лишь для публики – поскольку «так требует справедливость», сказала императрица, при этом оговорившаяся, что ей «жаль жестоко поступать со столь знаменитым старцем».

Он знал, что палач отведет топор в сторону и опустит при объявлении высочайшего прощения. Елизавета Петровна заменила смертную казнь пожизненной ссылкой (и для Остермана, и для других привезенных к площади 12 коллегий виновных вельмож). Граф был лишен всех званий, должностей, наград и титулов. Лишен и всех «прав состояния», а состояние Остермана под конец его карьеры было обширным – несколько домов в Санкт-Петербурге и Москве, немало земель с крепостными и деревень под Москвой и в Лифляндии.

Остермана увезли в то самое Березово, где еще стояла выстроенная его жертвой, Александром Меншиковым, церковь, в которой графу предстояло во многом каяться перед Всевышним.

Андрей Иванович Остерман с женой прожил в Березове пять лет безвыездно, страдая от подагры. Умер 21 мая 1747 года. Его могила на Березовском погосте сохранялась долгое время и была утеряна только в XX веке.