Кто знает, как сложилась бы судьба русской государственности, какая плеяда славнейших побед (и на внешнем контуре и внутренних, в управленческой и социальной сферах) ожидала бы нашу империю во второй четверти XVIII века, проживи Екатерина Первая под крылом сильнейшего сподвижника своего мужа еще хотя бы лет десять – пятнадцать. Но судьба распорядилась иначе…

Как мы помним, после смерти Петра Великого наш герой был ярым противником вступления десятилетнего Петра II на престол. Но всего через два года (по всей видимости, осознав, что дни императрицы сочтены) Меншиков оборотился решительным сторонником возведения на престол подросшего отрока. Тогда-то и вызрела у Александра Даниловича идея – выдать замуж свою дочь Марию за царевича. Светлейший надеялся таким образом сделаться после восшествия на трон юного Петра Второго его регентом вплоть до совершеннолетия, а в долгосрочной перспективе – стать дедом будущего императора (ведь у Петра и Марии, конечно, родились бы дети, и кому-то из них достался бы трон).

Вообще-то в 1727 году Петру II – всего двенадцать, но по старой русской традиции обручаться уже можно, с тем чтобы в тринадцать лет сыграть свадьбу. Дело несколько осложнялось тем обстоятельством, что в марте 1726 года Мария (разумеется, отцовскими стараниями) была уже помолвлена с сыном польско-литовского магната графа Петра Сапеги. Эта помолвка состоялась во дворце Меншикова под грохот столичного оркестра и пушечных залпов с Невы. Обменяться свадебными кольцами на этой церемонии предложила молодым сама Екатерина.

По ходатайству Меншикова Екатерина даже пожаловала Сапегу-отца званием генерал-фельдмаршала Российской империи. Все изменила обострившаяся болезнь императрицы: Меншиков, поняв, что семейное свойство даже с самым богатым и влиятельным сановником Речи Посполитой не предоставит ему никаких гарантий в случае укоренения у трона его недругов, начал тянуть время со свадьбой. Тогда-то у него и созрел план породниться с царствующей династией.

После смерти Екатерины был обнародован ее тестамент, то есть духовное завещание, в котором была зафиксирована воля императрицы: Петр II – ее наследник. И здесь же – в статье одиннадцатой – предписание ему: взять в жены дочь Меншикова. И не только ему: «правительству администрации» повелевалось содействовать этому браку – «имеют стараться супружество учинить». Вельможи были потрясены. И тогда, и после многие и государственные мужи, и историки выражали сомнение в подлинности сего документа, подозревая, что завещание было подделано Меншиковым.

Мы не видим серьезных оснований для такого утверждения. Меншиков обладал колоссальным влиянием на Екатерину, и едва ли ему было затруднительно просто убедить ее подписать такое завещание в последние месяцы или дни жизни.

Недаром слух об этом завещании возник в среде вельмож еще задолго до смерти царицы. Никому из них, пожалуй, не было желательно, чтобы Меншиков – на правах тестя юного царя – получил еще большую власть. Открыто противодействовать намерениям Меншикова, разумеется, в ту пору никто не дерзнул. Но каждый из «верховников» и наиболее влиятельных сенаторов предпочел бы видеть на престоле одну из дочерей Петра, кто-то склонялся более к Елизавете, кто-то к Анне. А вот крутой нрав и деятельная натура Меншикова не сулили ни одному из сановников ни отдохновения душевного, ни гарантированной безопасности. Первенство Меншикова вдобавок ущемляло самолюбие многих, особенно у вельмож из «старой знати». Многие не могли забыть прежних обид, словно не желая понимать, что интенсивное военное и государственное руководство всегда сопряжено с крайней требовательностью и суровостью к подчиненным.

Поэтому Петр Толстой и генерал-полицмейстер Северной столицы Девиер собирались Петра II отправить (по примеру деда) за границу – посмотреть иные государства, набраться ума-разума в Европе, чтобы, пока он будет в отдалении, привести к власти Елизавету.

Меншиков с Петром II на Конюшенном дворе

Барон Остерман, искушенный в интригах, оценил ситуацию точнее: перевес был на стороне Меншикова. Поэтому Остерман принял его сторону. Так барон гарантированно втирался в доверие к всесильному «первому члену Совета». За две недели, перед кончиной императрицы, он встречается с Меншиков очень часто. Чтобы дать Светлейшему ценные советы, как вести «политическую борьбы», сам является к Меншикову и создает такую иллюзию собственной незаменимости, что Меншиков уже сам начинает ездить не реже чем раз в два дня к Остерману домой.

5 мая 1727 года у Екатерины I началась агония. У нее абсцесс легкого, она в лихорадке, задыхается, лежит без чувств – даже тестамент императрицы подписан будет рукою ее дочери Елизаветы. Меншиков был при Екатерине безотлучно, и в редкий момент, когда сознание ее прояснилось, успел взять у нее санкцию на арест своих врагов.

В итоге Девиер и Толстой были лишены имений и чинов и отправились в ссылку. Даже командир Преображенского гвардейского полка Бутурлин, верный союзник Меншикова во время жесткой стычки за власть в феврале 1725 года, был сослан в отдаленную деревню. Не Остерману ли принадлежат эти идеи? Так он, этот дальновидный придворный лис, заранее избавлял самого себя от конкуренции в дальнейшей борьбе и при этом на будущее лишал Александра Даниловича возможной опоры.

Можно представить, сколько сил и красноречия Остерман употребил, чтобы убедить Меншикова, что этими арестами и ссылками тот укрепляет свои позиции. В действительности же Меншиков оставался в одиночестве перед действительно непримиримыми своими врагами, которые спрятали на время свои истинные лица под масками.

Всего полтора месяца, с 6 мая 1727 года, когда умерла Екатерина, Меншиков пребывал в иллюзии, что он теперь находится на самом верном и прямом пути к вершине власти. Жизнь, казалось, подает ему соответствующие знаки, судьба улыбается благосклонно.

Вот Петр II после оглашения завещания Екатерины возведен на престол, и один из его первых указов – о присвоении Меншикову звания генералиссимуса. Это уже не «фигура речи», а реальный титул. Если кто-то из петровских военачальников и достоин был его носить, то уж Меншиков, конечно, прежде всех. И он охотно принимает это высокое звание.

Но почему – именно сейчас? Разве имея неограниченное влияние на Екатерину, Меншиков не мог обеспечить себе это звание в течение двух лет и четырех месяцев ее царствования? Что мешало – чрезмерная занятость, забывчивость, скромность? Нежелание «злоупотреблять служебным положением»? Нам этого уже не узнать, но возможность, конечно, была.

Почему же она была реализована только по воцарению Петра Второго? Не было ли это очередным шахматным ходом Остермана для усыпления бдительности Светлейшего? «Разве стоит ожидать хоть малейшей опасности, – словно исподволь внушает Меншикову Остерман, – от столь благодарного юного государя, который сразу показал всем подданным, как высоко ценит труды и подвиги Светлейшего князя?»

Более того, юный император в те же дни с чьей-то лукавой подачи даже производит Меншикова в адмиралы! А вот это, пожалуй, не слишком логично, ведь единственное морское сражение, в котором новоявленный адмирал участвовал, – взятие двух шведских кораблей на абордаж туманным утром 1703 года возле стен Нотебурга. Разумеется, вклад Меншикова в создание русского флота огромен, он и строил корабли, и комплектовал команды, и снаряжал их в походы, но звание адмирала все-таки традиционно присваивается флотоводцам за победы в морских крупных баталиях. Явно инициатива в присвоении высокого чина исходила не от Меншикова и не от мальчика Петра. Нет, здесь явственно читается чей-то продуманный шахматный ход.

Кажется, что Остерман, который Меншиковым был выбран в воспитатели маленького царевича, и его временные тайные союзники – Голицыны и Долгоруковы – готовили долгую и изощренную игру за спиной Меншикова. Но им повезло, долгий розыгрыш партии, с обильными жертвами и хитроумными ловушками, не понадобился.

19 июня 1727 года Меншикова свалил тяжкий приступ болезни. (Историки медицины предполагают, что он страдал туберкулезным артритом.) Уже несколько лет болезнь не напоминала о себе, и тут – в самый неподходящий момент – обострение!

Если раньше Меншиков проводил рядом с Петром II долгие часы, юный император и некоронованный правитель страны виделись почти ежедневно, часто вместе обедали, то теперь их общение резко сократилось. Причем заметим – Александр Данилович при своей огромной занятости выкраивал время для общения с Петром не только с целью подвести его скорее под венец со своей дочерью. Памятуя о незавидной судьбе Алексея Петровича, Меншиков хотел воспитать из его сына настоящего императора.

Александр Данилович приглашал юного Петра на Конюшенный двор – объяснял ему признаки отбора коней для кавалерии, посвящал в правила их выездки и содержания, наставлял в том, как управлять конным строем в бою и на марше. Возил венценосного мальчишку в порт и на Галерный двор, демонстрировал ему спуск судов на воду – картина, всегда волнующая, а подростка тем паче. На прогулках по Санкт-Петербургу и Петергофу рассказывал, что, когда и как построено, показывал и новые стройки, при Петре же выслушивал доклады зодчих и проверял их отчетность.

Генералиссимус приставил к юному царю лучших учителей по математике, тригонометрии, отечественной и мировой истории, географии и астрономии, нескольким европейским языкам. Похоже, что Меншиков задумал вырастить из остроумного, но несколько ленивого отрока нового Петра Великого.

Приглядываясь к озорному юнцу, Меншиков не уставал заострять его внимание на том, что «сия машина (так Меншиков называл империю) не достроена, и как сами изволите видеть, к совершенству своему она многова прилежания и неусыпных трудов требует».

Петр II в восторге, его так захватывает пафос царствования, возможность повелевать сложной «машиной» и даже усовершенствовать дедово создание, что он сам уже 22 мая 1727 года с утра пораньше едет к Меншикову – просить руки его 16-летней дочери. Накануне, 22 мая, Светлейший имел беседу с церковными иерархами. Торжественную помолвку совершает Феофан Прокопович в присутствии Верховного тайного совета, Сената и Синода в полном составе.

Известие о том, что Меншиков становится тестем и регентом малолетнего императора, быстро разнеслось по европейским правящим домам. Не заставили себя ждать поздравления из Голландии, Австрии, Дании и даже Швеции, на борьбу с которой он потратил столько сил. И тут…

И тут доктора укладывают Меншикова в постель, пичкают лекарствами, пускают кровь. Александр Данилович, вопреки их предостережениям, отправляется в баню – надеется, что после парной полегчает, как бывало прежде. Но становится только хуже. Начинаются кровохаркание и лихорадка.

Меншиков задумывается о близкой смерти. Экстренно созванный консилиум врачей запрещает больному заниматься делами и принимать гостей. Только абсолютный покой – как физический, так и умственный, «а тем паче душевный», – способен содействовать выздоровлению. Чтение и даже слушание приходящей почты Меншикову запрещаются. Разрешают ему разве что составить завещание.

Первая мысль Светлейшего – о семье. Даже недруги его не могли отрицать, что Меншиков вообще был примерным супругом и заботливым отцом. Блуд терпеть не мог; в армейском артикуле писал: «Никакой явной блудницы у войска ниже в гарнизоне, ниже в походе, ни в обозе не держать, но доносить и того часу чрез профоса (палача) выгнать… Прелюбодеяние насильством конечно приносит с собою смертную казнь».

Его жена Дарья Михайловна Арсеньева была дочерью якутского воеводы и стольника Михаила Афанасьевича Арсеньева. Род Арсеньевых восходил к знатному татарину Ослану-Мурзе Челебею, принявшему крещение в 1389 году. По преданию, крестным отцом его был сам Дмитрий Донской. Познакомилась Дарья с Меншиковым в доме царевны Натальи Алексеевны, когда Александр был ещё денщиком Петра. Между молодыми людьми возникла любовь. Еще до свадьбы Дарье очень хотелось быть вместе с любимым всюду, и она вместе с сестрой следовала за армией: под Нарву ли, в Витебск – лишь бы рядом. Продолжала сопровождать мужа в походах и после замужества. У супругов родилось семеро детей. Трогательна переписка с Дарьей Михайловной, начавшаяся еще с первых отлучек Александра Даниловича на войны. Всякий раз перед битвой он заверял жену, что в гущу боя-де сам не полезет, чтобы не волновалась за него зря (хотя потом, как мы уже знаем, летел в самое пекло баталии, лишь чудом оставаясь невредимым).

Если верить воспоминаниям современников, Дарья Михайловна являла собою тот самый образец русской жены – понимающей, заботливой, почти всё прощающей, какая существует, кажется, преимущественно в мечтаниях и молве. Рассказывают о великом терпении княгини Меншиковой, проявлявшемся после Петровских ассамблей, щедрых, как известно, на излишества. Пьянство не входило в число слабостей Петра, однако любил напоить своих приближенных и гостей до положения риз – делая это, по мнению наблюдателей, для того, чтобы те расслабились, потеряли осторожность и, возможно, наговорили лишнего. «На всех пирах (…) прежде, чем они примутся пить, царь уже велит поставить у дверей двойную стражу, чтобы не выпускать никого, не исключая и тех, кого рвет (…) Он заставляет напиваться (…) и принимается с ними болтать, стараясь выведать, что у каждого на уме. Ссоры и брань между пьяными тоже по сердцу царю, так как из их взаимных укоров ему открываются их воровство, мошенничество, хитрости», – вспоминал датский посланник Юст Юль. Для Меншикова исключения не делалось тоже. Когда он, пьяный, терял сознание и падал, приближенные бежали за княгиней Дарьей, и та нежно выхаживала супруга, приводила его в чувство.

Благо собственных детей всегда волновало Меншикова. Мы уже упоминали его зятя, генерал-полицмейстера Санкт-Петербурга Антона Девиера. Между тем у их свойства с губернатором Северной столицы была, если верить молве, мелодраматическая предыстория. Генерал просил руки у дочери Меншикова, тот отказал, но Девиер вступил с девицей в связь, и она забеременела. Желая узаконить будущего ребёнка, Девиер опять пришёл к Меншикову просить руки его избранницы. Разгневанный отец избил неугодного жениха и прогнал. Только заступничество Петра помогло состояться свадьбе. Но зла Меншиков не забыл, и когда Девиер после смерти императора стал действовать, на взгляд Меншикова, во вред политике Александра Даниловича, новой вины Светлейший ему не простил, напротив – отправил в ссылку.

Столь же искренне, как о своих, заботился Меншиков и о царских детях: из Петра отец был плохой, а Данилыч мог и с царевичем поиграть, и с царевнами поболтать…

В своем завещании Меншиков прямо назначает Остермана покровителем своей семьи – князь все еще верит барону. Петру Второму князь напоминает, что путь к императорскому подвигу, достойному памяти деда, лежит «через учение и наставление… верных советников».

Действительно, насколько успел Меншиков узнать нрав юного царя, он не мог, конечно, не приметить рассеянности детского внимания Петра II, быстрой утомляемости, непривычности к строгости учителей, а напротив – приверженности к праздности и развлечениям. Не раз после совместных познавательных поездок Петр звал Меншикова на охоту, и однажды Александр Данилович скрепя сердце отправился с ним. Здесь уже мальчик учил регента премудростям «дикой забавы», а Светлейший заставлял себя благодарить с улыбкой за науку.

Поэтому в завещании Александр Данилович призывал Петра прежде всего к трудолюбию: «Извольте как в учении, так и в забавах себя кротко содержать». Ну и конечно, не забыл попросить государя «…быть милостивым к обрученной невесте» и «…в подобное время вступить с нею в законное супружество».

Завещание осталось невостребованным: Меншиков победил болезнь и в этот раз. Но то, что больше месяца он был лишен возможности контролировать воспитание будущего зятя, сыграло роковую роль. Тайные враги Светлейшего – Остерман, Голицыны и Долгоруковы – сумели воспользоваться паузой: не просто так у царя появился закадычный друг, 19-летний гоф-юнкер Иван Долгоруков, человек развеселого нрава, страстный охотник и пьяница, весьма преуспевший в науке кутежей и соблазнения юных девиц.

«Зачем тебе учиться, государь? – убеждал венценосца новый наперсник. – По одному твоему мановению ученые со всего света все рассчитают и сделают! Это все выдумки старика Меншикова, чтобы тебя приручить и держать при себе неотлучно. Да и жениться ты молод. Смотри, сколько красавиц вокруг – все теперь мимо пройдут из-за дурехи Меншиковой! Да полно, так ли она хороша?..» Слова Долгорукова, приставленного к отроку явно «по наводке» Остермана, падали на благодатную почву. Ведь как говорят в народе – «дурное дело не хитрое». Это приучить мальчугана к труду и ученью (именно такую задачу ставил Меншиков) тяжело. А пристрастить к гульбе и развлечениям – невелика наука. И Петр II охотно последовал за выпивохой Долгоруковым.

К тому же Остерман, столь опрометчиво избранный Меншиковым в кураторы Петра II во время своего отсутствия, максимально облегчает учебную программу малолетнего царя, чем мгновенно завоевывает его расположение. Всего одиннадцать часов в неделю отдано изучению всех предметов. То есть менее двух часов в день! (Если перевести на занятость современного школьника, это означает – два урока в день.) Остальное время в расписании, составленном Остерманом, предназначалось танцам, играм, стрельбе по мишеням, слушанию музыки и верховым прогулкам.

Насколько быстро князь понял по выздоровлении, что произошло? Едва ли ему понадобилось много времени. Бросалось в глаза охлаждение Петра, который теперь избегал с ним встреч, а если виделся, то на людях – во время торжеств.

Тем не менее одно из этих торжеств было не чем иным, как дарением Петра большого дома в итальянском стиле своей невесте. Событие, имевшее место 9 августа, по мнению Остермана, должно было успокоить Меншикова. Ведь заговорщики не были еще в полной мере готовы к последнему удару. Вероятно, главной задачей Остермана в эти дни было удерживать Меншикова какое-то время в мире иллюзий, убеждать в том, что охлаждение Петра – временное, что мальчик устал от учения, он уж так привык, что лето для него всегда – счастливая пора каникул и псовой охоты (прямо по латинскому значению слова «каникулы» – «собачьи дни»), и осенью все вернется на круги своя. А тем временем в мальчике-императоре с каждым днем выращивали непримиримого врага Александра Даниловича.

Царь все более явно избегал встреч и с невестой, и с будущим тестем. Но что было делать Меншикову, даже если он уже разгадал в Остермане смертельного врага? Даже если он понял, что допустил смертельную ошибку, доверившись барону, исправить ситуацию теперь было крайне сложно. Бывших верных союзников, как мы уже писали, по совету того же Остермана, Меншиков сам же и отправил в ссылку. А главное, теперь уже не он (как в кризисные дни зимой 1725 года), а его тайные враги действовали от лица императорской власти. А царское имя в России всегда обладало непобедимой магией и для верхов общества, и для его низов.

Во многом атака на Меншикова была подготовлена и приездом из монастыря (то есть практически возвращением из ссылки) первой жены Петра Великого, Евдокии Лопухиной, родной бабки Петра II. Это возвращение было произведено антименшиковской коалицией также во время болезни Светлейшего. Можно представить, что Евдокия, не забывшая насильственное ее пострижение в монахини по воле мужа, могла наговорить внуку о первом помощнике императора, чьими руками Петр, как мы знаем, любил действовать в подобных «приватных» ситуациях.

К заговору Остермана и Долгоруковых вскоре примкнула и цесаревна Елизавета Петровна. К ней, девице озорной и бойкой, Петр тоже быстро привязался. Достичь этого было несложно – достаточно было составлять компанию юному царю на охоте и при верховых прогулках. Вскоре Петр совершенно забросил учебу, чему Остерман дальновидно не противодействовал.

Таким образом, само выздоровление Меншикова было встречено царем-бездельником с великой неприязнью. Здесь Александр Данилович совершает серьезную ошибку: стремится вернуть Петра в прежнее русло строгостью и тем самым лишь сильнее настраивает юного царя против себя. А заговорщикам того и надо!

Они готовят и общественное мнение к низвержению Меншикова. В частности, в среде гвардейских полков и столичных дворян были умело запущены слухи о баснословных богатствах Светлейшего князя, наворованных им из имперской казны. А еще по рукам пущены листки, будто бы являвшие собою копии с письма Меншикова прусскому королю, в котором князь просил прислать ему взаимообразно 10 миллионов рублей для подкупа должностных лиц Российской империи с целью получения им, Меншиковым, полного контроля над Петром II. Эта сплетня входила в явное противоречие со слухами о личном состоянии самого Меншикова, но торопливых агитаторов это мало волновало.

Но более всего подготовке решающего удара по Меншикову способствовало происшествие, которое случилось уж так вовремя и было расписано «как по нотам», что это наводит на мысль о руке хитроумного Остермана.

Итак, «цех каменщиков» Санкт-Петербурга преподносит в дар юному венценосцу ни много ни мало – 9 тысяч золотых червонцев. Петр отсылает их сестре Наталье. По другой версии, он дарит эти деньги Елизавете Петровне, это не принципиально. Только представим себе Остермана, который шепчет Елизавете: мол, слышал, что у тебя нужда в деньгах, попроси у царя, у него как раз деньги появились. Елизавета жалуется на нехватку средств расположенному к ней Петру, тот ей мгновенно эти деньги высылает. А Остерман сейчас же, на правах старого друга и союзника, сообщает Меншикову, что большие деньги, посмотри-ка, уплывают черт знает куда – на развлечения озорной цесаревне.

Меншиков, конечно, перехватывает эти деньги: юные Наталья и Елизавета и впрямь славились бессмысленным транжирством. А Остерман отправляется теперь к Петру и сообщает ему о дерзком самоуправстве генералиссимуса.

И вот она – «последняя капля» терпения царского! Венценосец приходит в ярость, призывает к себе самопровозглашенного опекуна. По воспоминаниям очевидцев, Петр II сурово воскликнул: «Как смели вы, князь, не допустить моего придворного исполнить мое приказание?» Не ждавший такой грубой встречи, Меншиков с трудом овладел собой и стал терпеливо разъяснять государственный смысл своего поступка. Но император прервал его, топнув ногой: «Я вам покажу, кто из нас двоих император!» И вышел, хлопнув дверью.

Править, повелевать, казнить да миловать, чувствуя приятную тяжесть царского венца, невеликий этот Петр, как видите, был не прочь. Но – не выходя из комфортного положения «недоросля», как называли в России XVIII века юношу, не достигшего совершеннолетия, а посему не поступившего на государственную службу. Вместо службы с ее тяготами, от которых не укрыться даже самодержцу – Петр-дед ведь и не пытался их избежать, отчего и стал Великим, – вечное детство с его большими радостями и малой ответственностью: чем плохо?