Помните карусель 1766 года, в котором так упорно (или притворно) мерились силами братья Григорий и Алексей Орловы? А что в это время делали другие братья? Например, Фёдор?

Мы не сказали о нём ни слова, а между тем в Европе подумали было, что Фёдора в ходе карусели ждало ещё более захватывающее приключение.

Вечером того праздничного дня Фёдор во дворце участвовал в представлении трагедии «Зельмира», а Екатерина II в течение всего праздника занималась только им. Она велела ему сказать, чтобы он не снимал свой костюм, в котором он был совершенно прекрасен. Екатерина часть ночи прогуливалась, опершись на его руку… Время от времени она повторяла вполголоса: «Душенька! Душенька!» Британский посланник сэр Джозеф Маккартни позволил себе двусмысленную улыбку при виде этой странной пары, состоявшей из женщины, уже прошедшей время любви, и ребёнка, столь юного и прелестного. Одна уже состарившаяся в своих разнузданностях, другой – во всей свежести прекрасного утра жизни… Она распорядилась Панину, чтобы англичанина больше не пускали во дворец, и со своим прекрасным кавалером возобновила прогулку среди жасмина, роз и танцующих молодых женщин. Воздух, который вдыхали в этих волшебных комнатах, благоухал драгоценными ароматами Аравии и помог соблазнить невинное дитя…

Мы специально повсюду убрали в этом абзаце кавычки, чтобы текст автора, рассказывающего об этом любовном приключении, сливался с нашим собственным текстом.

А теперь – дополнение к эпизоду. Текст – в кавычках, поскольку нами не тронут. То же перо так описывает Екатерину II: «Две ложи, предназначенные для императрицы и великого князя, ослепляли блеском, отбрасываемым узорными кистями, бляшками и золотой бахромой. Драпировки екатерининской были вышиты жемчугом и драгоценными камнями, так же, как и (…) полутрон, на котором она сидела. Сама она сверкала от блеска бриллиантов, которые её покрывали. Её одежда, совсем московитская, состоявшая из зелёного платья из шёлковой парчи, смешанной с золотом и опушённой одним из тех мехов, несколько связок которого уплачивают дань целой провинции (…). На голове у императрицы была бриллиантовая корона неслыханной ценности; немного ниже на чело спускался знаменитый алмаз (…). На шейном платке она носила кресты св. Александра Невского и св. Екатерины. Через одно плечо у неё была лента св. Андрея, а через другое – св. Георгия». А так – фаворита императрицы, Григория Орлова: «Его тюрбан и кафтан декорировали самые красивые жемчужины. Он носил украшение в виде цапли, очень большой ценности, прикреплённое аграфом стоимостью 100 тысяч рублей. А изогнутый сирийский клинок, висевший у него на поясе, был не имеющим цены подарком, присланным неким Элфи-беем».

Вас немножко смутил «бульварный» тон текстов, похожих то ли на «дамский роман» в мягкой обложке, то ли на светскую хронику из газеты?

Подождите возмущаться, лучше давайте проверим фактическую точность описания. Вернее, попробуем найти хоть какое-то соответствие времени и его обстоятельствам.

Ищем – и не находим.

Во-первых, корону императрица носила лишь на важных церемониях, а никак не во время увеселений.

На дворе – 1766 год, а в национальных нарядах императрица полюбит появляться в столице на людях лишь в 70-е годы. До того её в «русском платье» видели лишь на ярославском балу. А налоги мехами при Екатерине уже не взымались.

Знаменитый алмаз «Орлов» ей ещё даже не преподнесён: это случится лишь в 1773-м, когда, по воспоминаниям очевидца, прусского посланника граф Виктора фон Сольмса, Григорий Григорьевич будто бы сказал: «Вот, тут у меня завалялось кое-что… Может, сгодится… Не откажись принять». (Есть, впрочем, версия, что императрица сама купила драгоценность за казённый счёт, а чтобы не подавать пример мотовства, попросила фаворита сделать вид, что это его подарок.) Но и тогда она не станет носить слишком тяжёлый камень на голове: его вделают в скипетр.

Орден Св. Георгия учредят только в 1769-м. Да и не прикалывались орденские кресты к шейному платку.

Вы, наверное, помните, что в карусели турецкую кадриль возглавлял вовсе не Григорий, а Алексей. Как можно было перепутать двух братьев, если одного из них отличал не только тюрбан, но и хорошо заметный шрам на лице?

Что же это за автор такой? Мог ли он быть очевидцем празднества и тем более ухаживания императрицы за Фёдором Орловым? Да и вообще – знаком ли он был с русским императорским двором, если называет «состарившейся в своих разнузданностях» Екатерину, которой идёт лишь 37-й год, а Фёдора, которому уже 24, – «ребёнком»? «Ребёнок» в чине капитана гвардии и в должности обер-прокурора 4-го департамента Сената? На всё ответ один – «нет»: не был и не знаком. Всё это выдумала герцогиня Лаура д’Абрантес, супруга наполеоновского маршала Жюно. В России она не бывала вовсе, но сочинила бойкую «биографию» Екатерины Великой на потребу французской читающей публике, которой можно было легко продать любые россказни о загадочной России.

Впрочем, так часто поступают и «исторические писатели» нашего времени, причём даже российские. Их пером движет стремление к успеху у малограмотного обывателя, любителя острых сюжетов или «клубнички». А то и личные комплексы. Мадам д’Абрантес, например, шёл уже шестой десяток лет, и свои писания о Екатерине Великой, созданные в 1834 году, она, кажется, насытила собственными эротическими мечтаниями.

Даже замечательная художница-портретистка Элизабет Виже-Лебрен, в 1790-х спасавшаяся от революции в России и знавшая многих людей екатерининской эпохи, упрекнула соотечественницу: «Очень жаль, что герцогиня д’Абрантес (…) не пожелала довериться несомненно достоверным свидетельствам. Она могла бы лучше оценить всё то, что отличало великую сию государыню и с большим уважением отнестись к памяти сей женщины, составившей славу нашего пола».

Но герцогиня всего лишь хотела потрафить публике, у которой уже сложилось своё представление о Екатерине. Сложилось из-за последних лет жизни императрицы, когда она, пытаясь как бы продлить молодость, начала подыскивать себе всё более юных фаворитов – подыскивать не без участия Потёмкина, этого «фаворит-аншефа».

И всё же – есть что-либо правдоподобное в описании дня каруселя, сделанном д’Абрантес? Возможно, есть лишь одно.

Мы точно знаем, что вечером во дворце давали театральные представления. Однако не знаем, участвовал ли в них Фёдор Григорьевич. И всё же понимаем, что – мог. С ним это бывало. Он был настолько красив и даже миловиден, что умел блистать в ролях… юных дев.

Мужчина в женской роли – вообще традиционное для театрального искусства явление. Когда-то – до конца XVII века – женщины вообще на сцену не допускались. А нашу «девицу Федю» прославило участие в придворных балах-«метаморфозах», построенных на переодевании в одежды противоположного пола.

Всё началось при Елизавете Петровне. Как создал ей репутацию А. К. Толстой («Весёлая царица была Елисавет…»), так и до поэта серебряного века Н. Агнивцева докатилось: «Весёлый век Елизаветы, одетый в золото и шёлк».

Репутация реалистичная: дочь Петра, блондинка, любительница нарядов и страстная наездница, действительно любила пировать и веселиться. И завела еженедельные балы-маскарады для избранных – в отличие от других, более массовых, на которые собиралось до 800 гостей. «Избранные» не смели отказаться от приглашения. Хотя дамы не любили эти развлечения, ради которых они должны были по-мужски одеваться в жилеты, бриджи, туфли с пряжками, мужчины, вынуждаемые наряжаться в несколько нижних юбок и в платья с кружевами. Но женщины вдобавок ещё и проигрывали во внешнем виде императрице, которой мужские одежды были всегда по фигуре. «При своём высоком росте и некоторой дородности она была чудно хороша в этом наряде», – свидетельствовал один из современников.

Придворным дамам при ней вообще доставалось: блондинкам велела обрить головы и надеть чёрные парики – после того, как, не сумев до конца вывести краску с собственных волос, вынуждена была коротко подстричься. При этом дважды являться в одном и том же платье было нельзя (гвардейцы метили чернильными печатями уже демонстрированные портняжные шедевры), как и копировать наряд Елизаветы. Сама она всё своё царствование наряжалась усердно, и даже на смертном одре пребывала «в роскошной серебряной робе с кружевными рукавами, (…) как истинная модница».

Но главным смыслом «метаморфоза» было, думается, всё же иное. Это был настоящий, классический карнавал. В соответствии с концепцией философа и культуролога Михаила Михайловича Бахтина, важнейший признак карнавализации состоит в «весёлой относительности»: несоответствии между внешним и внутренним и, соответственно, в «инверсии двоичных противопоставлений», когда королём объявляется шут, епископом – сквернослов и богохульник, верх (хоть в человеческой телесности, хоть в сословной иерархии) – низом и наоборот. Но главное – Елизавета Петровна так напоминала себе и всем остальным тот день, когда она в гвардейском мундире добыла себе корону, возглавив государственный переворот. В мире карнавала, перевёрнутом с ног на голову, было относительно всё, кроме самой императрицы. Чужое, её полу чуждое платье не могло отменить её всевластия. Пожалуй, инстинктивно Елизавета воспринимала происходящее именно так. Подобные маскарады не были отменены и после смерти дочери Петра Великого, Екатерина II традицию унаследовала. И Фёдор с его грацией и миловидностью блистал в каждом «метаморфозе», как никто другой.

Почему бы ему не блистать и на камерной сцене дворцового театра?!

Естественно, это не воспринималось как умаление мужской доблести. Слава о мужественности добывалась совершенно иначе.

Фёдор был уже закалён кадетством в Шляхетном корпусе в бывшем Меншиковском дворце на Васильевском острове. Он «ещё юношей участвовал в Семилетней войне, и в нескольких сражениях обнаружил блестящую храбрость», – сказано в «Русском биографическом словаре» А. А. Половцева. В день переворота 1762 года Фёдор оказал решающее влияние на переход Семёновского полка «под знамя» Екатерины. И это он – «невинное дитя» 1766 года в лапах соблазнительницы?

Потом – Морейская кампания, задуманная его старшими братьями. В 1770 году Фёдор поступает в эскадру Спиридова и, как уже говорилось, отличился, рискуя жизнью, в Чесменском сражении. И не только там: ещё до славной этой битвы он командовал русским десантом – частью флота, которому было поручено уничтожить турецкие поселения и крепости вдоль короманского побережья. Поднял восстание греков на Пелопоннесе, в тылу турецкой армии. Отличился при взятии крепости Корон (Корони), затем – при озере Гидра. Был произведён в генерал-поручики, награждён шпагой, усыпанной бриллиантами, и орденом Св. Георгия «за отличную храбрость и мужество, оказанныя им…»

Другое дело, что и в Морее Фёдор оставался на вторых ролях. Всё-таки главнокомандующим всей экспедиции был брат Алексей. Однако личной отваги Турецкая война требовала больше как раз от Фёдора, непосредственно участвовавшего в боях, в том числе и в Чесменской бухте.

Современникам это было вполне понятно. И неслучайно Екатерина II особо отметила Фёдора Григорьевича. Уже в 1772 году он попросился в отставку и получил её (вместе с чином генерал-аншефа). А к этому времени в Екатерининском парке Царского Села персонально в его честь уже была возведена в 1771 году по проекту архитектора А. Ринальди Морейская колонна римско-дорического (тосканского) ордера из серого мрамора. Эта колонна, украшенная изваяниями ростр, то есть корабельных носов-таранов, встала на пересечении трёх парковых аллей так, чтобы, замыкая их перспективу, виднелась издалека. На колонне – табличка, по вкусам тех времён довольно многословная, однако, на наш взгляд, необходимая для ознакомления:

«1770 года, Февраля 17 дня, Графъ Фёдоръ Орлов съ двумя Россiйскими военными кораблями приплывъ къ полуострову Мореѣ въ Средиземномъ морѣ у порта Витулio, сухопутныя войска высадилъ на берегъ и пошелъ самъ къ Модону, по соединенiи съ Христiанами тоя земли. Капитанъ Барковъ со Спартанскимъ восточнымъ легiономъ взялъ Пассаву, Бердони и Спарту; Капитанъ же Князь Долгорукiй со Спартанскимъ западнымъ легiономъ покорилъ Каламату, Леоктари и Аркадiю; Крепость Наваринская сдалась Бригадиру Ганнибалу.

Войскъ Россiйскихъ было числомъ шесть сотъ человѣкъ, кои не спрашивали, многочисленъ ли неприятель, но где онъ; въ плѣнъ Турковъ взято шесть тысячь».

Именно этот памятник стал первым в своеобразном «Орловском мемориале» парка.

Чесменская колонна, называвшаяся также Орловской в честь Алексея Григорьевича Орлова, или Большой Ростральной (Малой Ростральной считалась Морейская), возводилась позже – с 1774 по 1778 год. Памятник посвящён сразу трём победам русского флота – в предварившим чесменском победу Хиосском сражении 24 июня 1770 года, непосредственно в самом Чесменском сражении ночью 26 июня 1770 года, а также в ходе захвата острова Митилини 2–4 ноября 1771 года.

Выстроенные в честь Григория Григорьевича Орловские ворота (мы говорили о них в главе о Чумном бунте) были полностью готовы тоже в 1778-м (не считая кованых решёток, придуманных ещё через несколько лет). Хотя бы тут «вечно второй» (в представлении некоторых потомков, конечно) Фёдор Григорьевич оказался впереди братьев!

Но вот что интересно. Всё тот же фон Гельбиг написал: «Из всех Орловых Фёдор был самый умный, тонкий, наиболее сведущий, но, быть может, и наиболее злой. Его храбрость презирала всякое сопротивление». Казалось бы, и «злость», и «презрение к сопротивлению» больше подходили к Алексею, в котором Загряжская рассмотрела и «дурную привычку к цареубийству». Однако бытовало, как видите, и такое мнение… Можно допустить, что саксонец плохо разбирался в людях или вовсе перепутал братьев, как французская герцогиня перепутала Григория с Алексеем. С другой стороны, фон Гельбиг, составляя характеристики, явно опирался на суждения людей, которые знали «русских избранников и случайных людей» лучше иностранца.

Век XVIII. Год 1771. Морейская колонна. Царское Село. Памятник в честь победы русского отряда под предводительством Фёдора Орлова у полуострова Морея в Средиземном море

Характеристика «самого умного» (при том, что в семействе имелся и, так сказать, «официальный умник» Владимир Григорьевич, директорствовавший в Академии наук, этом пристанище главных умов страны) станет понятнее, если обратиться к «Запискам современника» писателя Степана Жихарева. Учившийся в Московском университете и не окончивший курса Жихарев самого Фёдора Григорьевича не видел и видеть не мог (будущий писатель ещё пребывал в глубокой провинции, когда граф в 1796 году покинул сей мир), зато жил в доме князя Шаховского, через которого познакомился со многими светилами литературного мира и светскими людьми. Он и передал мнение о Фёдоре Григорьевиче, услышанное от Николая Михайловича Гусятникова, который, будучи выходцем из богатого и широко известного московского купеческого рода (нынешняя Манежная площадь когда-то называлась в честь этих купцов Гусятниковской), из просто «именитых граждан», то есть имевших преимущества перед другими «простыми» в виде освобождения от телесных наказаний, разрешения покупать загородные дома и ездить в карете, запряжённой четвёркой лошадей, добыл себе заслугами на ратном поприще дворянское звание. Гусятников рассказывал, что Фёдор Григорьевич «никогда не предпринимал ничего, не посоветовавшись с кем-нибудь одним, но терпеть не мог советоваться со многими, говоря: “Ум – хорошо, два – лучше, но три с ума сведут”». Ненавязчивая, но точная характеристика того, что можно назвать «подлинно государственным мышлением»: выслушивать разные суждения, но при этом знать, когда надо остановиться в «сборе информации» и где проходит граница между «достаточным» и «чрезмерным».

И ещё из Жихарева и Гусятникова: «[Князь] уважал науки и искусства, но называл их прилагательными: существительною же наукою называл одну фифиологию, то есть умение пользоваться людьми и современностью, равно как и важнейшим из искусств – искусством терпеливо сидеть в засаде и ловить случай за шиворот».

Лестный отзыв Гельбига о «храбрости, презирающей всякое сопротивление», вполне оправдывается пелопонесскими подвигами Фёдора. Но отчего же – «злой»?

Уж не оттого ли, что Фёдор Григорьевич чувствует: его способности востребованы были не полностью? Например, никто не поощрил государственный, масштабный взгляд «душки Орлова» на вещи. И то, как он умеет предугадывать будущие интересы своей страны.

Век XVIII. 1778 год. Екатерининский парк Царского Села. Чесменская колонна

А между тем во время Первой Архипелагской экспедиции Фёдор Орлов присмотрел в Средиземном море неподалёку от Ниццы, в городке Вильфранш, который принадлежал тогда Королевству Сардиния, очень удобную бухту, которую можно было использовать как базу для российского флота. По его настоянию братья Орловы в складчину арендовали бухту за свои личные деньги. Предусмотрительность Фёдора Григорьевича стала очевидна гораздо позже, когда после Крымской войны России было запрещено иметь военно-морские базы на Чёрном море. Российская делегация не побоялась подписать и этот унизительный пункт Парижского соглашения, поскольку глава её, Алексей Фёдорович Орлов, сын нашего героя, прекрасно знал о «бухте Орловых» и о том, что первоначальный договор аренды, рассчитанный на 50 лет, в дальнейшем удалось продлить без проблем и без огласки по праву давнего арендатора. То есть вместо черноморского Севастополя, укрепления которого нельзя было некоторое время восстанавливать, государство Российское имело теперь «Севастополь средиземноморский», совсем под боком у Франции, чувствовавшей себя победительницей.

Испытывал ли Фёдор ревность к зримым успехам братьев? Всерьёз – едва ли. Вспомните его завещание своим детям… И даже в примере с «бухтой Орловых» видно, насколько все братья понимали, что сила их – в единстве. Идею одного подхватывали, поощряли и продвигали остальные, даже если для этого требовались расходы.