Вернувшись на родину, в 1774 году Владимир Григорьевич всё же подал в отставку: кардинально поправить здоровье не получилось, «а сверх того и зрение так слабо, что едва одну страницу прочесть могу…» В отставку он, ни дня не нёсший действительной военной службы, выходит генерал-поручиком.

Императрица, очевидно, осталась довольна его трудом во благо Академии, пусть и не слишком долгим, раз решила пожизненно сохранить за отставником солидное камергерское содержание.

Отставка открывает новую страницу жизни Владимира Григорьевича. Назвать эту страницу неожиданной нельзя. Подобно брату Ивану, под крылом которого Владимир когда-то рос, младший Орлов берётся за хозяйство в своих имениях. Должно быть, не так значительно пошатнулось его здоровье, если у Владимира Григорьевича вполне хватает сил благоустраивать поместья, реформировать в них сельское хозяйство, разводить новые сорта растений.

Неожиданно для себя Владимир становится крупнейшим землевладельцем. После смерти «старинушки», а затем и Григория, которые оба не оставили потомства, братья впервые делят свои имения. Одна из вотчин на Оке, та, что с центром в селе Новодевичьем, досталась Фёдору, Усолье – Владимиру. Но в 1796-м умер и Фёдор, и его земли были поделены между Алексеем и Владимиром. Последний взял на себя управление почти всеми землями, поскольку Алексей – за границей. Более того, продолжая дело Фёдора, жадного до земель, Владимир не уставал присоединять к владениям Орловых всё новые угодья. И… активно их эксплуатировать. И земли, и крепостных.

Тем более что «души» у него были очень разные. Были – истинные бедняки, а были и относительно богатые. 17-летний сын Владимира Григорьевича, Александр, по примеру отца вёл дневник во время поездки в ростовские поместья графа. Из записок юноши мы узнаём: «По приезде нашем, братец и я тот час пошли в церковь, где застали ещё молебен. При входе в церковь удивился я очень богатству её и великолепию. (…) Образа греческого письма и позолота на иконостасе отменно хороша. Словом сказать, сия церковь стала в 50 000 рублей. Крестьяне наши построили её без всякой посторонней подмоги. (…) По возвращении из церкви приходило к нам очень много мужиков и баб поздравлять нас с приездом. И по обычаю своему подносили подарки. Иной – сахар, другой пряники, иной лимоны и тому подобное. Хотя батюшко вообще не любит никаких подарков, а потому неохотно их принимает даже от своих подданных. Однако почти нет способу отказать им в том, потому, что они крайне тем оскорбятся».

Ещё из заметок Александра о ростовском имении Поречье: «Хотя у пореческого села земли не больше 1300 десятин, однако её для него довольно. Потому, что большая часть тамошних крестьян отправляют разные торги, а прочие огородники. (…). Вообще можно сказать, что они очень богаты. Большая часть из них имеют от двух до трёх тысяч капиталу. Многие от десяти до двадцати, а иные более пятидесяти тысяч рублей».

И ещё: «Всё утро ходили по селу и были в гостях у многих крестьян, которые нас в том просили. Несмотря на утреннее время, почти везде потчивали нас конфетами, чаем и кофеем. И сверх того, подносили Шампанское вино, мёд и другие разные напитки. Без подарков батюшку и матушку ниоткуда не отпускали и иной дарил полотном, другой сахаром и тому подобным. Мне очень сие смешно показалось, можно бы подумать, что мы нарочно ходили обирать подарки».

Если уж прожекты Вольного экономического общества и брата Григория о прекращении рабовладения признаны несвоевременными, брат Владимир живёт в согласии со своим временем. Например, чтобы откупиться от крепостной зависимости, в его поместьях надо было заплатить 30–40 тысяч рублей.

Один из крепостных графа даже имел два дома в Москве: он поставлял продовольствие армии, но запутался и разорился. Ручался за него Орлов, так что он сам потерял на этом банкротстве «своего человека» два миллиона рублей, после чего увеличил оброк в подмосковном поместье Отрада на 10 тысяч рублей. «Подарки» – одно дело, а вот от обязательных налогов, из которых составляется семейный доход, граф отказываться не желал.

Беспричинно жесток он не был, но строг – это да. В «Отраде», например, имелась своя «холодная», то бишь тюрьма, в ходу были розги. Когда в кузне, строившейся там под началом крепостного зодчего-самоучки Бабакина, обвалился свод, граф распорядился: «Бабакин достоин кнута. Созвать всю дворню и высечь как следует».

Из дневника юного Александра: «…как батюшке донесено было, что некоторые из порецких крестьян пьянствуют и мотают, то призваны были и сии. И сделан им строгий выговор за их беспутство с угрожением, что они, по мере их вины, впредь наказаны будут, если вскоре не исправятся в своих пороках».

Он и в этой своей ипостаси оставался пунктуальным и требовательным «немцем». И выше сего ставил всё ту же эффективность. Именно поэтому позже, в царствование Александра I, он будет выражать серьёзные сомнения в пользе внедряемых Аракчеевым военных поселений, на которые возлагались большие надежды: Орлов ещё до бунтов предполагал, что от таких поселений «произойдут плохие солдаты и недовольные крестьяне», и только-то.

В «Отраде» велось масштабное строительство. Для возведения усадебного дворца граф пригласил известного в то время архитектора (неизвестно точно – то ли К. Бланка, то ли В. Баженова, которому так содействовал Григорий Григорьевич). Тот решил строить трёхэтажный дворец на взгорье, чтобы красота его была видна издалека и привлекала людей, но Владимир Григорьевич проект переменил: строить дворец в низине, на берегу реки Лопасни, чтобы не на ветру, и только двухэтажный. Исполнять проект досталось всё тому же Бабакину.

«Насмотренный» (как говорят о насмотревшихся на чужие шедевры) самоучка местами использовал в облике здания приёмы барокко – модного, прихотливого стиля. К росписи плафонов граф привлёк великого русского художника Карла Павловича Брюллова, крепостные краснодеревщики изготовили наборный паркет и оригинальную мебель. Средства на убранство сельского дворца ушли немалые.

Под стать было и окружение дворца. На левом берегу реки Лопасни граф приказал разбить «аглицкий» парк, с оригинальной ротондой, а на правом берегу того же притока Оки – огромный, в 600 гектаров, «французский» парк с прудами. Крепостные рыбаки выпускали в них рыбу, пойманную в Лопасне. Один пруд, с островом посередине, населяли лебеди. В пейзажном парке, среди садовых скульптур, павильонов и искусственных «развалин», разводили соловьёв, ручных лосей, косуль и оленей (пока оленей не продали из-за неразумной дороговизны их содержания).

Вообще хозяйство в большинстве имений было обширное. Владимир Григорьевич не считался заядлым охотником, тем не менее держал в «Отраде» множество гончих и борзых, которым каждый день варили 71 ведро еды. Великолепны были оранжереи, в которых снимали большие урожаи персиков и абрикосов, выращивали даже ананасы.

Может быть, верно считается, что богатые оттого и богаты, что немножко прижимисты? Щедрость создателя парков распространялась не на всё. Рассказывают, что, когда в «Отраде» открывали первую в Серпуховском уезде больницу и спросили графа, рассчитывать ли её на четыре койки, тот ответил: «Двух хватит». С другой стороны, он подобрал сюда очень хорошего врача, которому следовало и платить немало. Но опять-таки – наверняка этот доктор лечил и самих Орловых. Вот как тут разделить скупость и целесообразность?

Тем более что бывший директор Академии наук и здесь оставался неравнодушен к образованию россиян. Например, в 1768-м закупил 106 букварей «хорошей церковной печати» для вновь устраиваемых крестьянских школ в своём симбирском имении.

Как бы там ни было, а московский почт-директор А. Булгаков, известный подловатой склонностью к перлюстрации чужой переписки исключительно в силу собственного неуёмного любопытства, после смерти графа вскрыв сообщение о его завещании, напишет своему брату: «Самые богатейшие мужики и цветущие имения в России графа Орлова, это известно».

Конец XVIII – начало XIX века. Поместье «Отрада». Дом и парк

На что Владимир Григорьевич точно средств не жалел, так это на свои увлечения. Среди 500 дворовых в «Отраде» имелись свои библиотекарь, художник и даже звездочёт. И целый оркестр из 32 человек. Среди них – музыкант и композитор Лев Гурилёв и три его сына, один из которых, Александр Львович, станет известным композитором XIX века, автором романса «Однозвучно гремит колокольчик». Платили музыкантом не так уж много, 18–20 рублей (впрочем, прочая дворня получала и вовсе по 2–4 рубля), но при этом кормили и одевали за счёт хозяина оркестра. Владимир Григорьевич и сам серьёзно увлекался музыкой, хорошо в ней разбирался, даже выступал с музыкальной критикой (правда, лишь в частной переписке), и был владельцем богатой коллекции музыкальных инструментов. А оркестранты из «Отрады» после смерти графа получили по его прижизненному ещё решению вольную и трудились потом в оркестре Большого театра и певческой капелле Петербурга.

Словом, это был далеко не худший сын своего непростого века. Как писал его внук, Владимир Орлов-Давыдов, «стремление к высоким целям жизни и общительность, созерцание красот природы и внимание к ежедневным потребностям семейства, горячность и в то же время какая-то трезвость сердца, простота и ясность языка, строгость правил, взыскательная правдивость и мудрая снисходительность» сохранялись в нём до самой старости.

Благо в семейной жизни самый младший из «твёрдых и постоянных» был вполне покоен и счастлив. Влюбившись в волжском походе императрицы в Елизавету Ивановну Штакельберг, он не ошибся, разглядев за её внешней невыразительностью добрый и покладистый характер, своеобразный отклик на «твёрдость и постоянство» Орловых.

Относительно рано они потеряли первенца, 18-летнего Александра, сразу после рождения (почти как пушкинский Петруша Гринёв!) записанного прапорщиком в гренадерскую роту Лейб-гвардии Преображенского полка и выросшего до подпоручика. Оставались надежды на младшего, Григория. У того всё время болела жена, многие годы пришлось провести в Париже; овдовев, он вернулся и намеревался продолжить сенаторскую службу, превозмогая нараставшую глухоту, – и вдруг, на 50-м году жизни, упал на лестнице Сената и в одночасье умер. Сват старого графа не знал, как и сообщить Владимиру Григорьевичу страшную новость. Тот, видимо, предчувствовал нехорошее и угадал по лицу свата: «Что же, умер?» «Когда на этот вопрос последовало роковое подтверждение, он живо отвернулся, стиснув за спиною кулаки, и ушёл в свой кабинет».

Это была самая страшная потеря – после той, что постигла старого графа в 1817-м, когда умерла его Лиза. А на Григории Владимировиче прекратился род екатерининских Орловых. Эти потери были куда страшнее потери дома со всем добром в московском пожаре при Наполеоне: её они пережили с Лизой вместе, вместе (и с дворней) ютились почти год во флигеле уцелевших при пожаре владений его племянницы, Анны Алексеевны, в Нескучном саду, вместе ждали, когда дом отстроят заново.

Когда Лиза слегла, в день 49-летия со дня венчания Владимир предложил ей: «Махнём, душенька, стариной», – и она поднялась, под звуки фортепьяно прошлась с супругом по комнате. Но ещё раз «махнуть» уже не удалось никогда… Он и после её смерти не мог расстаться с супругой: приказал вырубить вокруг семейной усыпальницы деревья, чтобы из окон дома было всегда видно последнее пристанище Елизаветы Ивановны.

Трагично сложилась судьба сына дочери Владимира Григорьевича – Екатерины, Владимира Новосильцева. После того, как его родители разъехались из-за скверного характера супруга, Владимир Григорьевич отдал внука на воспитание в колледж иезуитов, возлагал на него большие надежды. Юноша блестяще проявил себя. Служил в лейб-гвардейском гусарском полку. В 22 года был произведён в поручики и пожалован званием флигель-адъютанта императора Александра I. Причастность к роду сулила Владимиру-младшему, как минимум, благополучную карьеру, а впоследствии дед мог бы обеспечить ему и наследование своих графского титула и фамилии.

Но внук познакомился и обручился с 16-летней дочерью генерала Чернова, мать Екатерина была категорически против их брака: жениться на какой-то там Черновой.

Не знаем доподлинно реакции Владимира-старшего, но предполагаем, что он мог и изумиться высокомерию дочери: всё-таки братья Орловы добились высокого положения сами, а не просто унаследовали титулы, да Владимир-младший к тому же – даже и не граф!

Но флигель-адъютант под давлением матери помолвку разорвал, оскорблённый брат невесты вызвал его на дуэль, сам был ранен в голову, Владимир – в печень, и оба скончались от ран, перед смертью примирившись. Случилось это 14 сентября (по старому стилю) 1825 года.

Смерти Чернова будущие декабристы придали характер противостояния высшей аристократии и «простых» дворян, «акции» которых подняла Отечественная война с Наполеоном, похороны Чернова превратились в подобие первой для России политической манифестации и стали прологом к восстанию 14 декабря… Скандал, да и только.

Однако старого графа Орлова волновал не столько скандал, сколько то, что его ветвь на генеалогическом древе Орловых засыхает. В последние годы Владимир Григорьевич много времени уделял чтению и изучению Священного Писания, и не мог не вспоминать главу 12-ю книги Бытие, обещание Господа Авраму: «И сотворю тя в язык велий» – то есть, в современном нам переводе, «произведу от тебя народ великий». Не произведёт, увы.

Граф держался, как мог. Писал внуку: «По обыкновению хожу по 4 версты в день, словом, стараюсь сохранить здоровье моё, худая жизнь наша без него». Но через пять лет, в 1831-м, самый младший из братьев Орловых – а теперь уже волею судеб самый старший и самый последний – тоже ушёл из жизни.

Ушёл одинокий, по сути, старик. Как знать, о чём он думал, перебирая в памяти страницы прошлого, которое ощущалось когда-то как покойное, а оказалось обманчивым? Стоило ли так усиленно вить гнездо с соловьями, ананасами и косулями? Для кого старался, создавая «самые цветущие имения»?

Откуда было ему знать, что в 1856 году император решит, что славная фамилия Орловых не должна исчезать, и удовлетворит ходатайство сына Натальи Владимировны, разрешив ему и его потомкам зваться Орловыми-Давыдовыми. Откуда было ему знать, что правнучка Владимира Григорьевича однажды занесёт в дневник:

«Усолье – прелесть, которым я наслаждаюсь. Здесь чувствуется величие и простор, близость к природе, к жителям, какое-то спасение». Но и знал бы – едва ли был бы этим утешен. Этим Орловым он уже не мог передать ничего «орловского» – ни словом, ни зримым примером.

Хорошо ещё, что старому графу невдомёк: блага, которые он скопил своею хозяйской рачительностью, не достанутся не только его потомкам, но и страну вообще не обогатят. Потому что сложный век XX превратит усадьбы в руины, разметает родовые гнёзда, в том числе и «орлиные», по прутику.

Будем надеяться, что, когда он, несмотря на закрепившуюся за ним с раннего возраста репутацию «слабого здоровьем», доживший до 88 лет, подводил итоги своей жизни, память подсказала ему: зато ты был генералом от отечественных наук, как бывают генералы от инфантерии или кавалерии, и на том посту послужил России, как мог.

Подсказала – и утешила старика.