Германское верховное командование по указанию Гитлера начало создавать ударные группировки в районах Котельниково и Тормосина для деблокирования окружённых под Сталинградом войск. План получил кодовое название «Зимняя гроза». Для его усиления из Франции и с других участков фронта перебрасывается неустановленное количество танковых и пехотных дивизий.

5 декабря 1942 года. Из разведсводки Оперативного управления Генштаба.

Хозяйка детства

В начале декабря «Мосфильм» всё ещё оставался в эвакуации, однако московская студия понемногу оживала: работал один большой павильон, вернулась часть осветителей, декораторов и звуковиков, открыли костюмерную, монтажную и несколько комнат, в которых, как казалось, было холоднее, чем на улице. Значительная часть оборудования находилась в Алма-Ате, поэтому недостающие приборы собирали из того, что осталось в Москве, привезли с других студий или изготовили прямо на месте; кабели тяжёлыми чёрными петлями лежали на полу, старые прожекторы гудели и грели воздух возле себя так, что рядом можно было расстегнуть ватник, зато в нескольких шагах от освещённой декорации изо рта снова шёл пар.

Здесь снимали «Хозяйку детства» — музыкальный фильм, посвящённый детям в эвакуации.

Алексей приехал после обеда, когда работа уже шла вовсю. У проходной проверили документы, сверили фамилию с оставленной дирекцией запиской и только после этого пропустили на территорию; молодой старший лейтенант в расстёгнутой шинели и полушерстяной форме, с хорошо видимой Золотой Звездой и орденами, вызвал у дежурного, пожалуй, больше вопросов, чем имя автора песен, но расспрашивать военного о службе тот, естественно, не стал.

До павильона Штурмина проводила помощница режиссёра — невысокая женщина в мужском ватнике, с карандашом за ухом и стопкой исписанных листов, которую она успевала одновременно прижимать локтем к боку и время от времени перелистывать на ходу.

— Григорий Васильевич просил провести вас сразу на площадку, только, пожалуйста, тихо, — предупредила она, быстро шагая по гулкому коридору. — У нас сейчас запись под фонограмму детей из детского дома.

Алексей несколько удивился и, прежде чем они дошли до тяжёлой двери павильона, успел спросить:

— А дети действительно из детского дома или только по сценарию?

— Почти все настоящие. Двое самых маленьких заболели, их заменили детьми сотрудников, а остальных привезли из-под Москвы. Они уже неделю здесь, но к прожекторам до сих пор не привыкли.

Она с трудом потянула тяжёлую створку, и, войдя внутрь, они сразу оказались словно в другом мире — в ночном корпусе детского дома, построенном посреди огромного московского павильона.

Декорация изображала общую спальню. Три ряда железных кроватей уходили к бутафорским окнам, за которыми синела зимняя темнота; на тумбочках стояли жестяные кружки, простые деревянные игрушки и аккуратно сложенная детская одежда. Между кроватями оставили широкий проход для камеры на тяжёлом чугунном основании, а рассеянный свет выставили так, чтобы после обработки лица детей едва проступали из полутьмы и белые края подушек казались почти единственными светлыми пятнами. Над площадкой висели микрофоны, у стены замер оператор, рядом с камерой сидел Александров, а Цфасман устроился возле рояля, хотя музыка уже была записана и инструмент требовался теперь только для того, чтобы точно держать ритм.

На кроватях лежали дети — не переодетые для сцены маленькие актёры, а воспитанники подмосковного детского дома, слишком хорошо знавшие, как выглядит общая спальня, и привезшие с собой немногое из того, что у них сохранилось. Александров разрешил часть настоящих вещей оставить в кадре, и именно они придавали декорации то, чего не сумел бы придумать самый старательный художник-постановщик.

Над одной подушкой на тумбочке была приколота фотография мужчины в железнодорожной тужурке и фуражке, на соседней кровати стояла вырезанная из старого снимка голова женщины. У девочки лет восьми под рукой лежал сложенный вчетверо лист с карандашным домом, возле которого держались за руки четыре фигурки, а над каждой неровными буквами было написано: «Папа», «мама», «бабушка», «Серёжка». Другой мальчик положил рядом с подушкой половину фотографии военного; рваный край проходил через плечо мужчины так, словно вторая часть снимка исчезла вместе с прежней жизнью.

Алексей остановился у входа, и помощница режиссёра, коснувшись пальцем губ, оставила его возле стены.

— Приготовились, — негромко распорядился Александров.

Площадка сразу замерла. Застрекотала камера, перед объективом выскочила женщина с хлопушкой, быстро назвала ночную сцену и номер дубля, ударила створками и тут же исчезла за декорацией, освобождая кадр.

В дальнем конце спальни с лёгким скрипом открылась дверь, и вошла Орлова.

На ней было простое тёмное платье с белым воротником и короткий жакет, волосы собрали без привычной сложной причёски, а грима оставили ровно столько, сколько требовал свет. От знакомого зрителям образа кинозвезды почти ничего не осталось; двигалась Любовь Петровна тоже непривычно тихо, словно действительно боялась разбудить спящих детей, а не изображала это перед камерой.

Заиграло вступление «Ветра перемен», Орлова медленно пошла между кроватями, и камера двинулась перед ней, оставляя в кадре то её лицо, то спящих ребят. Возле одной девочки она задержалась, подтянула сползшее с худых плеч одеяло, у следующей кровати поправила сбившуюся подушку, а заметив рядом с мальчиком фотографию, лежавшую изображением вниз, подняла снимок и поставила его на тумбочку.

Детям объяснили, что во время съёмки они должны спать, но выполнить простое на словах требование оказалось труднее, чем ожидали взрослые. Один мальчик всё время следил за Орловой из-под ресниц, а девочка с рисунком дома вообще открыла глаза и смотрела прямо на неё, совершенно забыв и об Александрове, и о камере. Любовь Петровна не сбилась, присела возле кровати, разгладила помятый лист и положила его рядом так, чтобы девочка могла дотянуться рукой.

Пела она негромко, почти без той уверенной сценической манеры, к которой привык Алексей, и от этого происходящее в павильоне постепенно переставало походить на съёмку. Осветители замерли у приборов, не переговариваясь, помощники Александрова тоже затихли, а дети уже почти не старались изображать сон и просто смотрели, как Любовь Петровна идёт между кроватями, поправляя одеяла и фотографии.

У последней кровати она снова задержалась, затем подошла к окну и остановилась. Музыка закончилась, но Александров не сразу подал команду, позволив камере ещё несколько секунд работать в тишине.

— Стоп, снято, — наконец произнёс он.

И тут вся сцена мгновенно рассыпалась. Только что в полутёмной спальне лежали воспитанники, старательно изображавшие сон, а через секунду кровати уже опустели: дети бросились к Орловой, окружили её со всех сторон, хватаясь за руки, платье и рукава жакета, самые маленькие молча прижимались к ней, старшие заговорили все сразу, пытаясь выяснить, действительно ли она поправляла именно их одеяло, видела ли фотографию и придёт ли завтра снова.

Орлова оказалась посреди этой толпы словно кошка, внезапно облепленная десятком найденных на улице котят. Одной рукой она обнимала маленькую девочку, другой удерживала мальчика, настойчиво показывавшего ей фотографию, и пыталась отвечать каждому, хотя отдельные слова в общем гомоне уже почти не разбирались.

Александров детей не торопил. Оператор отошёл от камеры, звуковики начали возиться с кабелями и микрофонами, но никто даже не пытался силой освобождать Орлову.

Она сама первой заметила Алексея. Лицо Любови Петровны сразу изменилось — сначала появилось удивление, затем радость, и она громко позвала детей:

— Подождите, у нас сегодня ещё один гость.

Ребята постепенно затихли и повернулись к двери.

Штурмин стоял возле края декорации, не понимая, следует ли входить самому или ждать, пока его позовёт Александров. От софитов в павильоне было жарко, поэтому шинель он давно снял и пристроил на вбитый в стену гвоздь; на фоне работников студии в ватниках и свитерах полушерстяная военная форма выделяла его и без всяких представлений, а следом дети заметили Золотую Звезду.

— Это Алексей Иванович Штурмин, — сказала Орлова, приглашая его подойти. — Он написал песни для нашей картины, и ту, которую вы сейчас слышали, тоже.

Несколько детей посмотрели на него с уважением, но без особого потрясения: люди, сочинявшие песни, в их представлении, вероятно, вполне могли ходить в военной форме, молча стоять возле дверей и носить на груди ордена.

Тогда один из мальчиков постарше ткнул пальцем в Золотую Звезду и выпалил:

— Он Герой Советского Союза!

После этих слов всякий порядок закончился.

Дети оставили Орлову и окружили Алексея. Кто-то вцепился в рукав гимнастёрки, кто-то пытался рассмотреть ордена, двое спорили, настоящая ли Звезда, а маленькая девочка с рисунком просто встала перед ним и, задрав голову, стала внимательно разглядывать.

Первым заговорил мальчик в шерстяной безрукавке:

— Вы лётчик?

Алексей отрицательно покачал головой и объяснил, что он пехотный офицер, после чего другой ребёнок тут же захотел знать, за что тогда дали Звезду.

— За выполненную работу.

— Какую?

— Военную.

Первый мальчик прищурился и с явным пониманием уточнил:

— Секретную?

— Секретную.

Этого ему оказалось вполне достаточно. Секретная военная работа объясняла всё сразу и, что ещё важнее, позволяла немедленно придумывать любые подробности самостоятельно.

Высокий худой подросток некоторое время рассматривал Алексея, затем спросил совсем другим тоном:

— Вы много немцев убили?

Орлова с тревогой посмотрела на Штурмина, но тот ответил спокойно:

— Много.

— А страшно было?

— Иногда.

Подросток нахмурился, будто такой ответ несколько нарушал привычную картину.

— Героям тоже страшно?

— Герои не отдельная порода людей, — Алексей говорил совершенно буднично, словно объяснял, зачем зимой носят рукавицы. — Страшно бывает всем. Просто человек всё равно делает то, что нужно.

Подросток задумался и отступил на полшага, освобождая место остальным. Тут же посыпались новые вопросы — когда Алексей сочиняет песни, пишет ли их между боями, правда ли Любовь Петровна поёт лучше него и почему он сам сегодня не хочет выступить. Штурмин отвечал без всякой торжественности, признавая, что Орлова действительно поёт намного лучше, а песни иногда появляются ночью, в поезде или между делами, когда нормальные люди занимаются чем-нибудь более полезным.

Маленький мальчик немедленно потребовал, чтобы он всё-таки спел, но Алексей показал на Орлову:

— Сегодня работает Любовь Петровна, а я пришёл слушать. У каждого должна быть своя работа.

Девочка с рисунком всё это время оставалась рядом. Наконец она прижала лист к груди обеими руками и тихо сказала:

— Это моя семья.

Алексей присел перед ней, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

— Я вижу.

Она развернула лист и по очереди показала на фигурки.

— Папа, мама, бабушка и Серёжка. Серёжка — это я. Меня сначала Серёжкой звали, потому что папа мальчика ждал, потом стали Серой, а вообще я Серафима.

— Хорошее имя.

Девочка на мгновение улыбнулась, но сразу снова стала серьёзной.

— Бабушка умерла. Про папу написали, что пропал, а мама потерялась, когда нас везли. Она меня ищет?

В павильоне сразу стало тише. Даже дети, стоявшие сзади, перестали перебивать.

Алексей не отвёл взгляда и не стал придумывать ответ, который понравился бы ребёнку.

— Не знаю, Серафима. Может, ищет, а может, просто не знает, в каком ты детском доме. У воспитательницы остались её фамилия и прежний адрес?

— Записаны.

— Тогда это уже много. Запросы отправляют, списки сверяют, людей иногда находят не сразу, а через несколько месяцев.

Серафима всё ещё смотрела ему в лицо.

— А вы можете найти?

Алексей помолчал, прежде чем ответить.

— Сам я поиском семей не занимаюсь, и обещать, что обязательно найду маму, не стану. Но могу взять ваши данные и попросить проверить, куда уже отправляли запросы и не появилось ли ответа.

— Правда?

— Правда. Только быстро может не получиться.

Девочка серьёзно кивнула, принимая условия так же, как приняла бы их взрослая женщина, затем сложила рисунок и протянула Алексею.

— Возьмите.

— Рисунок должен остаться у тебя. Мне хватит фамилии, адреса и названия детского дома.

— А как вы не забудете?

Штурмин достал из кармана маленький блокнот и карандаш.

— Я запишу.

Этого оказалось достаточно, чтобы разговор мгновенно перестал быть разговором с одной Серафимой. Пропавшие родственники были почти у каждого: один ждал отца из госпиталя, но не знал, из какого именно, у другого мать осталась под Вязьмой, девочка лет десяти хранила письмо старшего брата, отправленное за три месяца до его исчезновения, а самый маленький мальчик даже не помнил фамилий родителей и знал только, что отца звали Мишей, а мать носила красный платок.

Алексей не обещал разыскать всех и именно поэтому дети продолжали ему верить. Он записывал то, что действительно имело смысл: фамилии, адреса, номера частей, последние даты писем, а там, где сведений не было совсем, честно говорил, что одного имени недостаточно.

Тот самый подросток, который первым спросил про убитых немцев, долго стоял в стороне, а затем всё-таки подошёл.

— А если папа погиб, вы мне скажете? — Глаза малыша смотрели так строго что Алексей даже не подумал соврать.

— Если получу точный ответ — скажу.

Мальчик нахмурился.

— Взрослые обычно говорят, что надо надеяться.

— Надеяться можно и без вранья.

Подросток внимательно посмотрел на него, а затем назвал фамилию отца.

Через несколько минут возле Штурмина уже образовалась настоящая очередь. Помощница режиссёра принесла большой лист бумаги, Цфасман отдал свой карандаш, Орлова начала помогать записывать сведения, чтобы дети не толкались, а Александров терпел происходящее значительно дольше, чем позволял съёмочный график, и только потом взглянул на часы.

— Товарищи артисты, через десять минут третий дубль. Кто сейчас не вернётся в кровать, тому придётся лежать здесь до настоящей ночи.

Мальчик в безрукавке тут же заметил:

— Мы и так лежим.

— Зато сейчас вам за это ещё дают обед, — невозмутимо ответил режиссёр. — Пользуйтесь случаем.

Дети начали расходиться, хотя несколько человек продолжали держаться возле Алексея, а Серафима и вовсе ухватила его за два пальца.

— Вы останетесь, пока мы снимем?

— Останусь конечно.

— А где будете стоять?

— Вон там. — Алексей показал рукой. Там, я в кадр не попаду.

Она подумала и показала на камеру.

— Сядьте возле неё. Я тогда глаза закрою.

— Договорились.

Алексей устроился на низком ящике рядом с оператором, оставив раскрытый блокнот на колене. Дети снова улеглись, Орлова вернулась к двери, осветители поправили свет, кровать, случайно сдвинутую во время общего столпотворения, вернули на место, а камеру откатили к исходной отметке. Серафима положила рисунок возле подушки, посмотрела на Штурмина и только после этого закрыла глаза.

— Тишина в павильоне. Приготовились.

Снова зазвучала музыка, Орлова вошла в спальню и пошла между кроватями, поправляя одеяла, подушки и фотографии. На этот раз дети лежали совершенно спокойно, никто не смотрел на камеру и не пытался подсматривать из-под ресниц.

Когда музыка закончилась, Александров снова выдержал несколько секунд тишины, а затем удовлетворённо кивнул:

— Стоп, снято. Этот оставляем.

Дети мгновенно вскочили, но теперь прежде всего посмотрели на ящик возле камеры, проверяя, не ушёл ли старший лейтенант. Алексей оставался на месте и дописывал последний адрес.

После съёмки детей повели обедать. Уходили они неохотно, по нескольку раз оборачиваясь и напоминая фамилии, адреса и номера частей, которые Алексей уже записал. Серафима последней поднялась с кровати, спрятала рисунок под кофту и лишь затем позволила воспитательнице взять себя за руку.

— Не потеряйте блокнот, — строго предупредила она.

Алексей показал его девочке.

— Он у меня служебный. Такие блокноты терять нельзя.

— А если немец отнимет?

Штурмин задумчиво посмотрел на неё.

— Тогда у немца появятся значительно более серьёзные проблемы, чем чужой блокнот.

Серафима несколько секунд обдумывала сказанное, решила, что ответ её устраивает, и побежала догонять остальных.

Александров проводил детей взглядом, дождался, пока дверь павильона закроется, и только после этого повернулся к Штурмину.

— Теперь можно показать вам студию, хотя показывать пока особенно нечего. Большая часть людей и оборудования всё ещё в Алма-Ате, а те, кто остался здесь, изо всех сил пытаются доказать, что и без первой половины способны снимать кино.

Алексей оглянулся на декорацию, где рабочие уже переставляли свет.

— Судя по тому, что я видел, доказывают вполне убедительно.

— Это вы смету не видели, — заметил Александров.

Орлова сняла жакет и накинула на плечи пальто, не уходя переодеваться окончательно, Цфасман закрыл крышку рояля, передал ноты помощнику и присоединился к ним. Людмила Целиковская приехала к самому окончанию съёмки и теперь стояла возле камеры, о чём-то разговаривая с девочкой-хлопушкой; увидев Алексея, она подняла руку.

— Я успела к экскурсии или только к ужину?

— К театру, — ответил Александров. — Экскурсия займёт минут двадцать, иначе мы опоздаем.

Людмила оглянулась в сторону выхода и довольно кивнула.

— Значит, к первому звонку всё-таки успела.

Они вышли из павильона, и Александров, верный обещанию, не стал превращать прогулку по студии в лекцию. Провёл гостей через пустующий съёмочный корпус, показал склад декораций, где под брезентом стояли фрагменты дворцов, коммунальных квартир, ресторанов и железнодорожных вокзалов, изготовленных ещё для довоенных картин; за одной дверью лежали две бутафорские колонны, прислонённые к стене рядом с деревянной пушкой, а в соседнем помещении хранились телефонные аппараты, сабли, чиновничьи портфели и немецкие каски, часть которых уже успела побывать в нескольких фильмах.

Заметив, что Алексей рассматривает одну из них, Александров усмехнулся:

— Эта каска погибала у меня трижды. Один раз ещё в гражданскую войну и два раза в нынешнюю. Крепкая артистка.

— После настоящего фронта её можно будет снимать без грима, — ответил Алексей.

Дальше находилась небольшая монтажная, где за столом под единственной яркой лампой две женщины просматривали плёнку, задерживая отдельные кадры пальцами в хлопчатых перчатках. На стене висели куски негатива, записи продолжительности сцен и карандашные пометки, в углу топилась печка, но возле окна всё равно лежал тонкий слой инея.

— Вот здесь картина перестаёт быть тем, что мы сняли, и становится тем, что увидит зритель, — объяснил Александров.

Орлова, заглянув через плечо одной из монтажниц, тут же добавила:

— А иногда наоборот. Сняли хорошо, а после монтажа ищешь, куда всё исчезло.

— Любовь Петровна до сих пор не простила мне три секунды из «Цирка», — пояснил режиссёр.

— Четыре с половиной, — поправила она с выражением строгой учительницы.

Алексей не стал вмешиваться в явно давний спор супругов, тем более что его уже заинтересовало соседнее помещение, где звуковики испытывали аппаратуру, собранную из нескольких разных установок. На столах лежали громоздкие ламповые усилители, мотки кабеля, коробки с лампами и разобранный микрофон, а один из инженеров, узнав Цфасмана, сразу принялся объяснять, почему запись оркестра на старой плёнке опять даёт посторонний шум.

Александр Наумович выслушал его с серьёзным видом.

— Если шум попадает в ритм, объявим его ударным инструментом.

Инженер печально покачал головой.

— Так он каждый раз попадает в другое место!

— Тогда это джаз! — Со смехом произнёс музыкант.

В костюмерной пахло тканью, пылью и нафталином. Орлова показала Алексею несколько платьев, подготовленных для «Хозяйки детства», но задерживаться никто не стал: до театра ещё предстояло доехать по вечерней Москве, а времени оставалось немного.

У проходной их ждали две машины. Алексей сел вместе с Людмилой и Цфасманом, Александров с Орловой поехали впереди. На улицах уже темнело, окна домов закрывали светомаскировкой, фонари горели редко, и за стеклом город выглядел гораздо строже, чем днём; несколько раз машину останавливали у постов, документы Александрова узнавали быстро, удостоверение Штурмина читали внимательнее, неизменно задерживая взгляд на Золотой Звезде.

После очередной проверки Людмила оглядела Алексея и заметила:

— Григорий Васильевич после театра хочет увезти всех во Внуково.

Алексей повернулся к ней.

— Об этом он почему-то забыл мне сообщить.

— Потому что знает: ты сразу начнёшь объяснять про распорядок, разрешение командира и государственные интересы.

— Разрешение у меня до завтра.

— Значит, государственные интересы переживут одну ночь.

Штурмин усмехнулся.

— Возможно, не переживёт майор Тихонов.

— Его тоже приглашали, — сообщила Людмила. — Он отказался но велел вернуть тебя к полудню.

Алексей подозрительно посмотрел на неё.

— Командир именно так и сказал?

— Нет. Он сказал значительно короче и выразительнее. Я перевела на язык, допустимый в приличном обществе.

Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко встретил их прохладой в фойе, толпой у гардероба и смешанным запахом мокрой одежды и недорогой парфюмерии. Зрители не спешили сдавать пальто, потому что в зале оказалось ненамного теплее, чем на улице; многие сидели в верхней одежде, женщины держали на коленях муфты и платки, мужчины перед началом спектакля растирали ладони.

Для Александрова и Орловой оставили несколько мест в директорской ложе, а Алексея посадили между Людмилой и Цфасманом.

Александр Наумович, устраиваясь рядом, наклонился к Штурмину:

— Сделано специально. С одной стороны, у вас будет человек, который знает, что происходит на сцене, с другой — тот, кто будет делать вид, что знает.

— А вы с какой стороны?

Цфасман невозмутимо поправил рукав.

— Я с той, которая потом объяснит, почему оркестр мог сыграть лучше.

Началась увертюра.

«Цыганский барон» не требовал от зрителя настроения, с которым приходилось смотреть военную кинохронику или слушать сводки Совинформбюро. Музыка быстро заполнила зал, люди перестали ёрзать от холода, а довольно скромные декорации уже через несколько минут воспринимались как настоящий двор, усадьба и табор.

Алексей следил не столько за сюжетом, сколько за тем, как сцена организует движение: артисты входили из разных кулис, хор перестраивался почти непрерывно, оркестр подхватывал реплику ещё до того, как она успевала закончиться, и действие не останавливалось всякий раз, когда начинался музыкальный номер. То, о чём он когда-то говорил Берии в «Арагви», здесь существовало давно и вполне естественно, только было ограничено рампой и размерами сцены.

Людмила несколько раз наклонялась к нему, показывая знакомых артистов, а Цфасман на особенно удачных местах едва заметно двигал пальцами по колену, словно проверял оркестровку на невидимой клавиатуре.

В антракте к Орловой и Александрову сразу подошли знакомые, Алексея представили нескольким артистам театра, и разговор почти сразу перешёл к «Хозяйке детства». Все уже слышали, что Орлова снимается вместе с настоящими воспитанниками детского дома, хотя самого материала ещё никто не видел.

Один из режиссёров театра заметил, что дети способны переиграть любого взрослого, если их не заставлять играть, и Александров с явным удовольствием согласился:

— Сегодня они сначала почти сорвали мне съёмку, а затем сделали дубль лучше, чем я рассчитывал.

Орлова посмотрела на Алексея.

— Потому что у них появился зритель, перед которым они не хотели ошибиться.

Штурмин сделал вид, что всё именно так и задумывалось.

После второго акта зрители аплодировали долго. На несколько минут холод, затемнённые улицы и война совсем недалеко от Москвы перестали занимать всё пространство вокруг; люди стояли возле кресел, вызывали артистов и хлопали до боли в ладонях, не желая расходиться, пока оркестр окончательно не убрал инструменты.

У служебного выхода уже ждали машины.

До Внукова ехали больше часа. За городской чертой дорога стала почти чёрной, снег лежал вдоль обочин неровными серыми полосами, а фары выхватывали из темноты деревья, заборы и редкие встречные грузовики. Александров заранее получил пропуска, поэтому посты задерживали их ненадолго.

Дом стоял в глубине участка. Свет в окнах закрывали плотные шторы, из трубы шёл дым, возле крыльца уже находилось несколько автомобилей, а внутри было тепло и пахло дровами, едой и табаком. Верхнюю одежду свешали на длинную вешалку в передней, способную, как показалось Алексею, вместить весь состав «Мосфильма» вместе с Госкино.

Симонов приехал раньше и разговаривал у камина с невысоким сухощавым мужчиной лет сорока. Рядом стояли два театральных актёра, художник «Мосфильма», военный корреспондент Михаил Булгаков, оператор и женщина из Комитета по делам кинематографии, а Цфасман, едва войдя, сразу обнаружил возле стены рояль и проверил, не успел ли тот расстроиться.

Симонов заметил Штурмина и поднял руку.

— Вот и наш главный виновник.

Алексей, пожимая ему руку, улыбнулся:

— Это не я. Меня заставили.

— Отвечать всё равно вам. Пока хотя бы за то, что здесь все хотят услышать новые песни, а Григорий Васильевич успел их пообещать, даже не спросив автора.

Александров, входивший следом, услышал последнюю фразу и тут же возразил:

— Приходится строить кадр ещё до того, как раздали роли. Это основа режиссуры.

Симонов повернулся к стоявшему рядом сухощавому мужчине.

— Алексей Иванович, познакомьтесь. Борис Павлович Асеев.

Они пожали руки. Асеев был одет в форму инженерно-технического состава, но без той парадной аккуратности, которую обычно наводят перед официальным приёмом; на пальцах остались следы карандаша или графита, хотя перед дорогой он наверняка мыл руки, а взгляд был спокойным, внимательным и совсем не светским.

— Мы с вами, кстати, уже заочно знакомы, — сказал Борис Павлович.

Алексей вопросительно поднял брови.

— По песням?

— По изделиям, которые ваши связисты заставляют делать всё меньше, легче и проще в обращении.

Симонов посмотрел на обоих с живым интересом.

— Чувствую, сейчас начнётся разговор, после которого нас попросят выйти.

Асеев покачал головой.

— Ничего секретного. Я всего лишь знаю, что старший лейтенант Штурмин предъявляет к технике требования, после которых инженеры сначала ругаются, а затем обнаруживают, что он был прав.

— Иногда обнаруживают ещё и то, что я совершенно ничего не понимаю в производстве, — заметил Алексей.

Борис Павлович впервые улыбнулся.

— Это всё равно лучше конструктора, который ничего не понимает в применении.

К столу позвали не сразу. Пока гости грелись возле камина и снимали верхнюю одежду, из кухни одна за другой выходили две женщины, расставляя блюда, графины и бутылки. Александров несколько раз попытался помочь, но его быстро отогнали, потому что он лишь переставлял уже поставленное и мешал пройти.

Стол оказался таким, какого Алексей не ожидал увидеть даже на официальном приёме. На больших блюдах лежала тонко нарезанная осетрина, рядом стояли две невысокие хрустальные чаши с чёрной и красной икрой, окружённые кусочками белого хлеба и сливочным маслом; были заливной судак, копчёный лосось, сельдь с луком, маринованные грибы, огурцы, помидоры из банок, квашеная капуста с мочёной брусникой и несколько салатов, в которых явно не экономили ни на яйцах, ни на мясе.

В центре стоял запечённый гусь с яблоками, рядом разместили холодную телятину, окорок, домашнюю колбасу и большое овальное блюдо с жареной дичью. Картофель подали на двух серебряных блюдах, посыпав укропом и полив растопленным маслом, в глубокой посуде дымились грибы в сметане, отдельно принесли расстегаи с рыбой, пирожки с мясом и капустой, несколько видов сыра и корзины с хлебом, среди которого нашёлся не только привычный чёрный, но и настоящий белый.

Возле стены ждали своей очереди торт, вазочки с вареньем, мёд, орехи, мандарины и яблоки; на подносе стоял кофейник, распространявший по комнате запах настоящей арабики, а рядом — чайник, сливки и доверху наполненная сахарница. С напитками тоже не бедствовали: на столе стояли водка, армянский коньяк, грузинские вина, несколько бутылок шампанского и тёмное стекло домашних настоек.

Богатство стола никто не обсуждал. В этом доме прекрасно знали, откуда появляются специальные пайки, подарки с Кавказа, продукты из закрытых распределителей, присланные из эвакуации банки и добытая неизвестно какими путями дичь; все понимали, что подавляющее большинство москвичей такого ужина не видело уже второй год, но отказываться от еды из показной скромности тоже никто не собирался. Люди приехали сюда после студии, театров, редакций, институтов и фронта, а хозяева просто хотели накормить друзей так, как умели это делать до войны.

Орлова заметила, как Алексей осматривает стол, и сразу предупредила:

— Только не спрашивайте, откуда всё это. Григорий Васильевич всё равно соврёт, а мне потом придётся запоминать его версию.

Александров возмущённо поднял голову.

— Я никогда не вру о продуктах. Они слишком быстро заканчиваются, и ложь легко проверить.

Симонов тут же воспользовался случаем:

— Значит, расскажете правду?

— Конечно. Гусь прибыл из подшефного хозяйства добровольно и с песней, осетрина сама поднялась по Москве-реке, а икру обнаружили в павильоне после особенно удачного дубля.

Асеев посмотрел на бутылки.

— Тогда коньяк, вероятно, пришёл пешком из Армении.

— Его путь покрыт государственной тайной, — совершенно серьёзно ответил Александров.

Рассаживались без старшинства, но и не совсем случайно. Александров занял место с края стола, откуда мог видеть всех гостей и одновременно распоряжаться тем, что происходило на кухне, Орлова села напротив, Алексея устроили между Людмилой и Асеевым, а напротив оказались Симонов и Цфасман.

Когда тарелки были наполнены, Александров поднял рюмку и объявил, что длинных речей сегодня не будет, после чего всё-таки успел предложить выпить за тех, кто работал сегодня, завтра снова пойдёт работать, и отдельно за человека, который пишет для них песни, а затем исчезает куда-то делать то, о чём никто и никогда не узнает.

Орлова дождалась конца и заметила:

— Гриша, это уже начинает походить на длинную речь.

— Тогда выпьем, пока она не стала ещё длиннее.

Гости подняли рюмки. Алексей только пригубил и поставил свою на стол, а Людмила тем временем успела положить ему на тарелку гуся, расстегай и несколько ломтиков окорока.

Штурмин с сомнением посмотрел на эту гору.

— Я, между прочим, сам умею выбирать еду.

— Ты выбираешь как человек, который через пять минут снова собирается на задание, — ответила Целиковская, совершенно не смутившись. — Сегодня у тебя лечебное питание, потому что смотреть страшно: не человек, а моток стальной проволоки, одни жилы и мышцы.

— Если я съем всё, что ты положила, завтра меня придётся нести к Тихонову.

— Григорий Васильевич даст машину.

— Машина у меня и без того служебная.

Людмила удовлетворённо кивнула.

— Тогда вообще не понимаю, о чём мы спорим. Ешь.

Первые полчаса разговор почти целиком вращался вокруг театра. Актёры спорили, можно ли перенести «Цыганского барона» на экран и при этом не получить просто снятый спектакль; Александров доказывал, что для кино действие придётся расширить до настоящих улиц, полей и табора, Цфасман возражал, что на натуре оркестр всё равно останется невидимым и режиссёр неизбежно начнёт обращаться с музыкой как с фоном.

Алексей, до этого спокойно занимавшийся осетриной, заметил:

— Музыка вовсе не обязана показывать, откуда она звучит.

Александров немедленно указал на него вилкой.

— Вот. Наконец здесь появился человек, который понимает кино.

Цфасман даже не повернул головы.

— Он просто понимает, что ему самому не придётся записывать оркестр на ветру.

— Можно сначала записать, а потом снимать под готовую фонограмму, — предложил Штурмин.

Александр Наумович медленно посмотрел на него с преувеличенным возмущением.

— Молодой человек, ещё немного, и вы начнёте объяснять мне мою профессию.

Алексей невинно пожал плечами.

— Я думал, уже начал.

Людмила тихо рассмеялась.

Симонов некоторое время слушал спор, а затем перевёл разговор на утреннюю съёмку в детской спальне. Любовь Петровна уже успела рассказать ему про фотографии и рисунки, поэтому Константина Михайловича интересовало, останутся ли они в картине.

Александров подтвердил, что останутся, но специально выносить каждый снимок крупным планом он не собирается: вещи будут просто лежать рядом с детьми, как лежали сегодня.

— И правильно, — согласился Симонов. — Когда слишком долго объясняешь человеку, что перед ним горе, он в конце концов начинает видеть объяснение вместо самого горя.

Алексей посмотрел на него.

— Это надо политотделам сказать.

— Политотделы меня и без того не любят за советы, — вздохнул Симонов. — Зато редакторы обожают, особенно когда вымарывают текст страницами.

Орлова положила ладонь на край стола и уже серьёзнее сказала:

— Детей нельзя жалеть в кадре так, чтобы они сами становились жалкими. Они этого не заслуживают.

Целиковская сразу вспомнила, что было после дубля.

— Сегодня они, по-моему, жалели вас. Вы ещё снять толком не успели, а они уже побежали спасать Любовь Петровну от одиночества.

Орлова улыбнулась и ничего не ответила.

После ужина часть гостей перешла к камину, остальные остались возле стола. Цфасман сел за рояль, сыграл несколько тактов из только что увиденной оперетты, намеренно изменил ритм и превратил Штрауса почти в блюз, после чего театральные артисты немедленно начали спорить, допустимо ли вообще обращаться с классикой подобным образом.

Асеев воспользовался общим шумом и негромко обратился к Алексею:

— Я видел ваши малые станции.

Штурмин повернулся к нему.

— Серийные?

— Пока предсерийные. Институт прислал заключение: четыре фиксированные частоты, никаких органов настройки у бойца, мощность и дальность для работы группы достаточные. Инженеры, конечно, ругались больше всего именно из-за отсутствия ручек.

Алексей усмехнулся.

— В бою человеку некогда искать свою станцию среди десятка положений. Канал должен включаться одним движением переключателя.

— Вот именно с этим инженеры обычно и спорят. Им кажется, что чем больше ручек и возможностей настройки, тем совершеннее устройство, а человеку, который ползёт по грязи под огнём, почему-то кажется наоборот. Поэтому мне и хотелось с вами поговорить.

Асеев вынул из кармана записную книжку, но раскрывать её не стал.

— Завтра предлагать не буду, после сегодняшнего вечера мы оба будем бесполезны, а вот послезавтра приезжайте в институт. Хочу понять, что ещё требуется группе, кроме уже переданного задания.

Алексей покачал головой.

— Сначала поговорите с майором Тихоновым. Требования группы определяет он.

— Уже поговорил.

— И что сказал Степан Григорьевич?

У Бориса Павловича в глазах мелькнула улыбка.

— Что вы назовёте всё желаемое, он вычеркнет невозможное, а инженеры после этого объяснят, почему нельзя изготовить оставшееся.

Штурмин кивнул.

— Значит, обычный рабочий порядок.

Их тихий разговор заметил Симонов, сидевший напротив.

— Всё-таки секретное. Сначала обещали никого не выгонять, а теперь уже шепчетесь.

Асеев невозмутимо ответил:

— Мы обсуждаем количество ручек.

— На чём?

Борис Павлович посмотрел на него как на дурака.

— На предмете, о котором вам знать необязательно.

Симонов сразу оживился.

— Теперь мне особенно интересно.

— Поэтому и необязательно.

Константин Михайлович поднял ладони, признавая поражение.

Позже Орлова всё-таки попросила Алексея спеть. Он отказался один раз, затем второй, но довольно быстро понял, что Александров заранее договорился с Цфасманом и вся компания тоже прекрасно осведомлена о предстоящем номере, поэтому сопротивление только затягивает неизбежное.

Алексей сел к роялю.

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

В комнате стихло уже после первой строки, а ещё через несколько секунд люди просто замерли, слушая песню. Симонов сидел, опустив голову, Асеев смотрел в огонь камина, Булгаков сначала держал бокал в руке, затем поставил его на подоконник и больше не притронулся.

Когда Алексей закончил, никто не заговорил сразу. Александров некоторое время смотрел на Штурмина и первым нарушил тишину.

— В эту картину мы её не поставим.

Людмила повернулась к нему.

— Почему?

— Потому что для такой песни нужен совсем другой фильм. Не детская история и не музыкальная комедия.

Орлова тихо спросила:

— А какой?

Григорий Васильевич посмотрел на Алексея и после небольшой паузы ответил:

— Тот, который я пока ещё не умею снимать.

Развивать эту мысль никто не стал. Цфасман снова сел за рояль и начал играть что-то негромкое и спокойное, разговоры постепенно возобновились, Орлова принесла чай, и через несколько минут дом снова зажил обычным поздним вечером.

К полуночи часть гостей начала разъезжаться. Театральные артисты торопились к машине, Симонову утром предстояло возвращаться в редакцию, Асееву — в институт. Перед уходом Борис Павлович ещё раз напомнил Алексею время встречи и отдельно попросил, если Александров снова соберёт гостей, не привозить на дачу никаких образцов техники.

Режиссёр, конечно, услышал последнюю фразу.

— Почему это?

Асеев застёгивал шинель и ответил совершенно серьёзно:

— Потому что вы немедленно захотите снять их в кино.

— Если вещь хорошо выглядит в кадре, она уже наполовину принадлежит искусству.

Борис Павлович покачал головой.

— Наши вещи должны прежде всего плохо выглядеть для немецкой разведки.

Симонов, уже натягивая перчатки, заметил:

— Кажется, впервые за вечер Борис Павлович победил в споре окончательно.

Когда дверь за последними гостями закрылась, в доме осталось всего несколько человек: Александров, Орлова, Цфасман, Людмила и Алексей. За окнами лежал тёмный заснеженный участок, в комнатах сразу стало тише, а огонь в камине опустился почти до углей.

Орлова собрала оставленные чашки и, остановившись возле рояля, вспомнила:

— Утром опять дети. Теперь они будут ждать, что Алексей Иванович придёт проверять записи.

— Это всё я передам тем, кто занимается розыском, но на съёмку завтра уже не успею.

Любовь Петровна вздохнула.

— Расстроятся.

— Ну не сидеть же мне возле них всё время?.

Людмила тут же взяла его под руку.

— Мы скажем, что тебя вызвали спасать Родину.

Алексей посмотрел на неё.

— Не говори детям глупостей.

— Тогда скажем правду: тебя вызвал командир.

— Это звучит значительно страшнее.

Александров посмотрел на часы и напомнил, что до полудня обещал вернуть героя командиру, поэтому комнаты готовы, чай выпит и пора наконец прекращать разговоры.

Штурмин усмехнулся.

— А вы говорили, что люди искусства не подчиняются распорядку.

— Люди искусства — нет, — ответил Александров, поднимаясь. — Но вашему командиру я обещал.