Борьба свирепая, как никогда. В полуразрушенном городе русские продолжают отбивать непрерывные немецкие атаки… Советские войска медленно продвигаются вперёд, несмотря на фашистские контратаки. На окраинах Сталинграда идут кровопролитные бои. Немцы смогли захватить некоторые дома и оттуда обстреливают русских военных… Немецкие танки пытались вбить клин в российскую линию обороны на кавказской линии, но все атаки были отбиты с тяжёлыми потерями для врага. Русские упорно сражаются на побережье Чёрного моря, к востоку от Новороссийска, чтобы остановить немецкий натиск в направлении порта Туапсе'.

12 октября1942 года Associated Press

К концу октября завод передал группе первые десять фонарей, а институт связи — первую серийную партию радиостанций, собранных уже не вручную, а по единой документации в цеху.

Корпуса станций стали немного крупнее опытных, зато более прочными и с более удобными органами управления. На передней панели находились выключатель, пятипозиционный переключатель каналов и гнездо для подключения гарнитуры. Ни шкалы, ни ручки настройки не было.

Семён проверял их два дня, после чего заставил каждого, заменить питание, присоединить гарнитуру и снова собрать всё. Ошибиться было почти негде, но он всё равно добивался, чтобы нужные действия выполнялись в темноте и на ощупь.

Фонари осваивали вместе с новыми «ППС-42». Чернёный алюминиевый корпус крепился под глушителем перед рукоятью удержания, а кольцо включения управлялось указательным пальцем левой руки. Короткое нажатие давало свет только до тех пор, пока боец удерживал клавишу; дополнительное движение фиксировало постоянное включение, а конструкция не позволяла фонарю загореться от ремня, ветки или удара о стену.

Первое ночное занятие провели в учебном посёлке. Виктор заранее установил внутри нескольких домов учебные мины, где вместо поражающего элемента находился мел, а небольшой пороховой заряд выбрасывал белое облако в заданном секторе. Тот, на чьей форме оставались следы, считался раненым или убитым.

Группа вошла в посёлок двумя тройками. Разговаривали только по радиостанциям, используя позывные. Связь держалась чисто: Семён заранее распределил каналы, и ни одному человеку не пришлось останавливаться, искать частоту или крутить настройку.

Первую мину Сарик заметил по едва различимой перемене в мусоре у двери. Вторую пропустили.

В коридоре хлопнул пороховой заряд, и Бориса с Энрико окатило мелом от груди до колен. Борис замер, посмотрел на белую гимнастёрку и молча опустил автомат.

— Оба выбыли, — объявил Виктор, появляясь из соседней комнаты. — В настоящем доме разговаривать уже было бы некому.

— Слишком хорошо спрятал, — сказал Борис.

— Немцы тоже будут стараться, — ответил Копытин.

На следующем проходе фонари включали только короткими вспышками. Узкий луч успевал выхватить лестницу, дверной проём или тёмный угол и сразу гас. При необходимости переднее кольцо разворачивали, расширяя световое пятно почти на всю комнату. Шторки позволяли убрать лишнюю засветку снизу и по сторонам, не выдавая положение стрелка отражением от ближайших стен.

На третий день Тихонов усложнил задачу. Часть станций перевели на запасной канал, в домах переставили перегородки, а Виктору разрешили менять расположение учебных мин между заходами.

К концу занятия гимнастёрки оставались чистыми у всех.

— Принимаю, — сказал Степан Григорьевич, осмотрев людей. — Станции закрепляются за бойцами. Фонари после каждого занятия сдавать Семёну на проверку питания, оружейные крепления осматривает Виктор.

На столе в помещении дежурного лежали стопкой два десятка деревянных коробок, доставленных с электролампового завода. На каждой чёрным трафаретом было выведено:

Фонарь «ШТУРМ» а ниже указывался номер комплекта.

Внутри лежали сам фонарь, запасная лампа, два элемента питания, ремень и короткая инструкция. Оружейные крепления в подарочный набор не включали.

Тихонов открыл несколько коробок, проверил комплектность и передал дежурному список адресатов и один из фонарей предназначался начальнику Генерального штаба.

Седьмого ноября парада на Красной площади не было. С утра по радио передали приказ Верховного Главнокомандующего, газеты вышли с праздничными заголовками, но Москва жила по военному времени: затемнение, патрули, грузовики на улицах и постоянные сообщения со Сталинградского фронта.

Вечером на Ближней даче собрались высшие руководители страны. За столом находились Молотов, Берия, Микоян, Щербаков и Василевский. Позднее должны были приехать Александров, Орлова, Целиковская и Цфасман с десятком музыкантов, приглашённые для небольшого концерта.

Александр Михайлович привёз с собой коробку из полированного красного дерева.

— Это что у вас? — спросил Сталин, заметив её у стены.

— Подарок к празднику, товарищ Сталин, — ответил Василевский. — От Генерального штаба.

— Оружие?

— Фонарь.

Сталин посмотрел на него с сомнением, но коробку велел подать.

На крышке бронзовыми накладными буквами написано:

Фонарь «ШТУРМ» комплект № 1. Естественно Василевский не стал бы дарить Сталину изделие под номером два, и в мастерских Москвы, быстро сделали подарочную коробку из красного дерева и инкрустированной надписью из бронзовых букв.

Иосиф Виссарионович откинул защёлки. Внутри, в гнёздах из серого войлока, лежали фонарь, запасные лампы, батареи и ремень.

— Серьёзная упаковка для фонаря, — заметил Сталин.

— Сам фонарь тоже необычный, товарищ Сталин, — ответил Василевский.

Он присоединил батареи и показал выключатель. В комнате погасили верхний свет.

Яркий режущий глаза белый луч лёг на дальнюю стену. Василевский повернул переднее кольцо, и пятно расширилось, осветив почти весь конец комнаты, затем прикрыл шторки, оставив на стене ровный прямоугольник.

Сталин взял фонарь, несколько раз включил его коротким нажатием и проверил кольцо фокусировки.

— Далеко светит? — спросил Иосиф Виссарионович.

— На открытом месте уверенно освещает цель на ста метрах, — ответил Василевский. — Корпус выдерживает удары и дождь. Есть вариант с креплением на автомат.

— Уже выпускают?

— Пока опытная партия. Электроламповый завод готовит документацию для производства.

Сталин ещё раз направил луч в дальний угол.

— Чья конструкция?

— Лейтенанта Алексея Штурмина, товарищ Сталин. Офицера специальной разведывательной группы.

— Штурмин, — повторил Сталин и посмотрел на надпись на крышке. — Поэтому «Штурм»?

— Название дали заводские инженеры, — с усмешкой ответил Василевский. — Утверждают, что совпадение случайное.

Сталин тоже усмехнулся и положил фонарь обратно в коробку.

— Это хорошее, правильное совпадение.

После ужина перешли в соседнюю комнату где уже поставили стулья для небольшого концерта. Цфасман сел за рояль, его музыканты сели чуть в стороне, Александров встал на место ведущего, а Орлова и Целиковская расположились по обе стороны от него.

Первой исполнили новую песню, которую Цфасман переложил на два женских голоса. Орлова шагнула чуть вперёд.

— Остался дом за дымкою степною…

Целиковская вступила следом. Пели негромко, без форсирования голосом, но разговоры в зале прекратились уже после первых строк. Щербаков отложил папиросу, Молотов снял очки и протёр их, хотя стёкла оставались чистыми, а Сталин крепко сжал трубку.

Когда песня закончилась, Сталин некоторое время молчал, глядя куда-то в пол.

— Как называется? — Отрывисто спросил Иосиф Виссарионович.

— «Товарищ Правда», — ответил Александров.

— Новая?

— Совсем новая, товарищ Сталин. — Ответил Цфасман, и кивнул. Увидев, что вопросов больше не последует начал короткое вступление ко второй песне. Теперь пела Целиковская:

— С чего начинается Родина? С картинки в твоём букваре… — Пела тоже негромко, душевно, но очень пронзительно.

Орлова вступила во втором куплете, поддерживая мелодию вторым голосом. Сталин слушал, слегка наклонив голову, Берия не отводил глаз от певиц, а Василевский смотрел на рояль, словно пытался вспомнить, где уже слышал эту музыку.

После последнего аккорда в комнате снова стало тихо.

— Кто это написал? — спросил Сталин.

Александров посмотрел на Орлову, затем ответил:

— Слова и музыка лейтенанта Алексея Штурмина, товарищ Сталин. Обеих песен.

— Штурмин? — переспросил Иосиф Виссарионович, удивлённо подняв брови. — Я уже сегодня слышал эту фамилию, — и повернулся к Василевскому.

— Да, товарищ Сталин, это тот же человек, — подтвердил Александр Михайлович.

— Фонарь и песни?

— Не только, — ответил Василевский. — Он награждён двумя орденами Ленина, орденом Красного знамени и Красной Звезды, служит в группе майора Тихонова. Несколько его технических предложений по боевому снаряжению и технике сейчас проверяются Управлением связи и профильными специалистами, но уже понятно, что всё будем внедрять для всех разведгрупп генштаба, а может и для всех фронтовых групп.

Сталин посмотрел на Александрова.

— Вы с ним знакомы?

— Знаком, товарищ Сталин, — ответил Григорий Васильевич. — И чрезвычайно горд этим знакомством. Товарищ Штурмин принёс нам уже несколько песен.

— Откуда лейтенант умеет писать музыку?

— Этого он не объясняет, — признался Александров, разведя руками. — Но пишет замечательно.

— Это мы слышали.

Иосиф Виссарионович вернулся к столу и открыл коробку с фонарём. Несколько секунд рассматривал лежавший внутри комплект, затем закрыл крышку.

— Эти песни готовят для радио? — спросил Сталин.

— «Товарищ Правду» можно записывать сразу, товарищ Сталин — ответил Цфасман. — Для второй песни требуется окончательная оркестровка.

— Подготовьте, — распорядился Сталин. — Людям сейчас нужны хорошие песни.

Он посмотрел на Василевского.

— А вы завтра принесите мне материалы на этого Штурмина. Наградные представления и последние рапорты его командира.

— Будет сделано, товарищ Сталин, — ответил Александр Михайлович.

Концерт продолжился, но фамилия молодого лейтенанта уже была записана на листе в блокноте Поскрёбышева рядом с короткой пометкой: «Группа Тихонова. Технические предложения. Песни».

Копия материалов на Штурмина легла на стол Берии через два дня после праздничного вечера на Ближней даче.

Папка оказалась толще, чем он ожидал. К ней приложили наградные представления, выписки из оперативных донесений, заключение проверки НКВД, несколько справок Генерального штаба и отдельный перечень технических предложений, уже переданных различным управлениям и институтам.

Лаврентий Павлович начал с биографии.

Крестьянская семья, обычная школа, призыв, штрафная рота. Ничего, что могло объяснить дальнейшее. За несколько месяцев войны молодой красноармеец успел пройти путь от красноармейца — штрафника до офицера специальной группы Генерального штаба и получить два ордена Ленина, орден Красного Знамени и орден Красной Звезды.

Берия отложил первый лист и взял наградные представления.

Штурмин в одиночку ушёл за линию фронта, уничтожил штаб немецкой моторизованной группы и принёс документы, по которым авиация накрыла артиллерию и штаб танковой группы. Потом были бои в Сталинграде, уничтожение немецкой специальной группы, служба у Тихонова и захват командующего танковой армией генерала Гота.

Лаврентий Павлович перечитал последнее представление дважды. В нём не было привычных преувеличений. Майор Тихонов писал сухо, указывал время, расстояния, состав охраны и действия каждого участника.

Следом шли технические предложения.

Новые мины, малые радиостанции с бесподстроечной связью, прибор снижения громкости выстрела для автоматического оружия, мощный ручной фонарь с йодной лампой. Некоторые идеи уже работали, остальные проходили испытания.

Последними в папке лежали тексты песен и краткая справка Комитета по делам искусств, подтверждающие что такие песни никем не литовались.

Берия закрыл папку и снял пенсне.

Ни один отдельный факт не выглядел невозможным. Хороший солдат мог оказаться талантливым разведчиком. Увлечение техникой объясняло одну или две полезные идеи. Музыкальный слух тоже не являлся преступлением, хотя серьёзные знания в медицине, снайперском деле, рукопашном и ножевом бое уже вываливались даже из подобного гипотетического конструкта.

А всё вместе уже представляло собой такую странную и дикую смесь, что хотелось ущипнуть себя дабы убедиться, что это не сон.

Особенно мало дала первая проверка. Дознаватель подробно расспрашивал Штурмина после первых боёв, сверял биографию, пытался установить источник его навыков и не добился ничего. Штурмин не путался, не придумывал лишнего и не старался убедить проверяющих в собственной невиновности. На вопросы о подготовке отвечал уклончиво, происхождение навыков не объяснял, угроз не боялся.

И Берия потребовал организовать беседу, чтобы лично разобраться в деле.

Через час секретарь вернулся с ответом, что лейтенант Штурмин числился за специальной группой Генерального штаба РККА и все вызовы, и контакты с ним проходят через майора Тихонова и начальника Генерального штаба.

Лаврентий Павлович распорядился повторить запрос но на этот раз ответ пришёл лично от Василевского. Александр Михайлович вежливо сообщил, что оснований для изъятия офицера из учебного процесса не представлено. Если НКВД располагает сведениями о преступлении или государственной измене, материалы следует направить начальнику Генерального штаба для доклада Верховному Главнокомандующему и в соответствующий отдел военной контрразведки.

Берия прочитал ответ и больше запросов не посылал.

Приказать доставить лейтенанта он мог. Однако группа Тихонова подчинялась непосредственно Генеральному штабу, а её операции докладывались Сталину как верховному Главнокомандующему. Превращать любопытство в ведомственный спор, который уже к вечеру окажется на разборе у Верховного, Лаврентий Павлович не собирался.

Оставалось познакомиться с Штурминым без официального вызова.

Повод нашёлся быстро.

В распоряжении Комитета по делам кинематографии находилась американская музыкальная картина «Серенада Солнечной долины», полученная для внутреннего просмотра. В советский прокат её ещё не выпускали, перевод не закончили, но копию уже несколько раз показывали руководителям студий и отдельным представителям творческой среды.

Берия распорядился устроить ещё один просмотр в небольшом зале Дома кино в Гнездниковском переулке. В список приглашённых включили Александрова, Орлову, Цфасманa и Целиковскую, которой разрешили привести одного гостя и Лаврентий Павлович не сомневался, кого она выберет.

Людмила позвонила Алексею в учебный центр и начала разговор без приветствия:

— Лёша, в четверг показывают американскую музыкальную комедию. Закрытый просмотр, мест почти нет. Ты идёшь со мной?

— Это приглашение или приказ? — спросил Алексей.

— Приказ я бы передала через твоего майора, Людмила рассмеялась.

— Тогда иду.

— Форма необязательна, — добавила Целиковская. — Но другого костюма, как я понимаю, у тебя всё равно нет.

— Наблюдательная.

— Милый, я актриса. Людмила весело расхохоталась.

К началу просмотра в Гнездниковском переулке уже стемнело. Машина остановилась у высокого дома, перед входом в который стояли несколько автомобилей и дежурил милиционер. Людмила предъявила приглашение, и их пропустили внутрь.

Алексей пришёл в выходном кителе, со всеми орденами. Два ордена Ленина, Красное Знамя и Красная Звезда на груди молодого лейтенанта привлекали внимание сильнее, чем знакомство с Целиковской. В фойе несколько человек обернулись ему вслед, а один из работников студии даже задержался у двери, пытаясь понять, откуда у совсем молодого офицера такой набор наград.

— Надо было надеть повседневную форму, — тихо сказал Алексей.

— Тогда все решили бы, что я привела в Дом кино случайного знакомого, — ответила Людмила. — А теперь хотя бы понимают, что расспрашивать тебя о службе не стоит.

В зале собралось около сорока человек. Александров с Орловой сидели в первом ряду, Цфасман устроился ближе к проходу. Людмила и Алексей заняли места немного позади.

Копия была без дубляжа, а переводчик сидел в зале с микрофоном. Уже в первых музыкальных сценах Алексей понял, почему картину решили показать Александрову и Цфасману. Оркестр Гленна Миллера звучал даже через не лучшие динамики зала так, что зрители переставали следить за переводом. Некоторые мелодии Алексей помнил, хотя в прошлой жизни видел фильм лишь однажды.

Английский язык он естественно знал отлично, и никакого дискомфорта при просмотре не чувствовал, поясняя в некоторые моменты игру слов или сложные обороты.

Людмила несколько раз наклонялась к нему, чтобы шёпотом прокомментировать игру актёров. Кинематографисты смеялись в нужных местах, но при музыкальных номерах становились серьёзными, отмечая движение камеры, монтаж и работу массовки.

После просмотра приглашённых не отпустили сразу. В фойе объявили, что Дом кино устраивает в «Арагви» небольшой ужин для режиссёров, артистов и музыкантов, участвовавших в обсуждении американской картины.

— Пойдём? — спросила Целиковская.

— После двух часов музыки меня должны хотя бы покормить, — ответил Алексей.

До ресторана добирались несколькими машинами. За длинным столом в отдельной части зала разместились Александров, Орлова, Цфасман, Целиковская, несколько режиссёров, операторов и работников Комитета по делам кинематографии. Алексей оказался между Людмилой и пожилым художником, который почти сразу вступил в спор о том, можно ли построить на студии каток, подобный показанному в фильме.

Обсуждение шло шумно. Цфасман хвалил оркестр Гленна Миллера, Александров разбирал движение камеры, а один из операторов доказывал, что половину увиденного невозможно повторить на отечественной плёнке.

— Невозможно — значит, пока не умеем, — возразил Григорий Васильевич.

— Или не имеем нужного оборудования, — добавил оператор.

— Оборудование не заставит артистов двигаться в кадре так, будто они не считали шаги две недели, — заметил Цфасман.

Алексей слушал, почти не вмешиваясь. Его присутствие за столом уже никого не удивляло: Целиковская представила его как автора нескольких новых песен, а орденские планки на кителе заранее отбивали желание расспрашивать о службе.

Горячее ещё не принесли, когда у входа в зал возникло движение. Несколько человек поднялись, другие обернулись к двери. Через минуту к столу подошёл Берия в тёмном гражданском костюме, а рядом с ним шла высокая черноволосая женщина в строгом вечернем платье.

Алексей узнал обоих. Фотографии Нино Теймуразовны встречались реже, чем снимки её мужа, но лицо он помнил хорошо.

Лаврентий Павлович поздоровался с Александровым и Орловой, обменялся несколькими словами с представителем Комитета, после чего оглядел длинный стол.

— Не помешаем? — спросил Берия. — Увидели знакомые лица и решили узнать, что здесь так горячо обсуждают.

— Американскую музыкальную картину, Лаврентий Павлович, — ответил Александров без тени смущения. — Посмотрели сегодня «Серенаду Солнечной долины», и сразу же возник спор о самой концепции музыкальных фильмов.

Для супругов немедленно освободили два места. Берия оказался напротив Штурмина, а Нино Теймуразовна села рядом с Целиковской. Официанты поставили дополнительные приборы с такой быстротой, словно заранее знали, сколько гостей появится.

— Людмила Васильевна, рада вас видеть, — произнесла Нино Теймуразовна.

— Добрый вечер, Нино Теймуразовна, — Чуть скованно ответила Целиковская, но быстро взяла себя в руки.

Берия посмотрел на сидевшего рядом с ней офицера.

— А вашего спутника я не знаю.

— Лейтенант Алексей Иванович Штурмин, — представила его Людмила. — Автор песен, о которых сейчас столько говорят.

Алексей поднялся.

— Добрый вечер, товарищ народный комиссар. — Он коротко поклонился. — Нино Теймуразовна, — он снова склонил голову.

— Садитесь, Алексей Иванович, — предложил Берия. — Здесь всё-таки банкет, а не официальный приём. Можете обращаться ко мне по имени-отчеству.

Он говорил так, будто услышал фамилию Штурмина впервые, но Алексей понимал, что случайными здесь не были ни сам просмотр, ни два освободившихся места, однако причин показывать это не видел.

Нино Теймуразовна скользнула взглядом по орденам на его кителе, задержалась на лице и спокойно спросила:

— Людмила Васильевна сказала, что во время фильма вы помогали ей с переводом. Вы хорошо знаете английский?

— Достаточно для разговора и чтения, — ответил Алексей.

— Где изучали? — Спросила она по-английски.

— До войны. — Алексей тоже перешёл на английский. — То здесь то там.

Ответ ничего не объяснял, но Нино Теймуразовна не стала уточнять. Лишь посмотрела на мужа, словно отметила для себя первый пункт.

— Картина вам понравилась? — спросил Берия.

— Музыка и постановка номеров почти безупречны, — ответил Алексей. — А сюжет довольно простой, если не сказать примитивный.

— Наши товарищи утверждают, что подобное кино у нас снять невозможно, — сказал Александров.

— Не все утверждают, — вмешался Цфасман. — Я считаю, что возможно. При условии, что мне дадут оркестр и не потребуют записать его за одну смену, — добавил он.

За столом засмеялись.

— А как вы думаете, чему нам следовало бы у них поучиться? — спросил Берия, снова обращаясь к Алексею.

Целиковская повернулась к Штурмину. Нино Теймуразовна заметила её движение, но сама продолжала смотреть на молодого лейтенанта, считывая малейшие колебания лицевых мышц.

— Если вообще, то организации работы, — ответил Алексей. — А в конкретной сфере, репетициям, записи музыки, движению камеры, и подчинению всего кадра единому ритму. Ну и конечно тому, как они используют пространство.

— Поясните? — попросил Берия.

— У нас музыкальный фильм так и остаётся театром, только снятым на плёнку, — сказал Штурмин. — Герои разговаривают в комнате, затем останавливаются и исполняют песню. Номер заканчивается, и действие продолжается.

— А у американцев? — спросил Лаврентий Павлович.

— У них сценой может стать всё вокруг. Гостиница, вокзал, каток, лестница, улица. Песня начинается в помещении, выходит вместе с героем наружу, её подхватывают другие люди. В ритме песни движутся автомобили, трамваи, толпа, меняется свет. Город перестаёт быть фоном и становится тканью музыкального номера.

Александров отложил вилку.

— Вы раньше об этом не говорили, — с лёгкой обидой заметил Григорий Васильевич.

— Раньше мы обсуждали отдельные песни, а не структуру фильма, — ответил Алексей.

— На московской улице такое не снимешь, — возразил оператор. — Люди будут смотреть в камеру, движение остановится, да и улицу никто не позволит перекрыть.

— Значит, часть улицы строят в павильоне, — сказал Штурмин. — Остальное снимают на месте и соединяют монтажом. Или перекрывают настоящий участок на несколько часов, заполнив его массовкой и актёрами. Способ можно найти. Сначала нужно понять, что песня в кино не должна стоять на месте.

— Вы это где-нибудь видели? — неожиданно спросила Нино Теймуразовна.

Алексей посмотрел на неё.

— Именно так — нет.

— Но рассказываете очень уверенно, — заметила Нино Теймуразовна.

— Потому что кино к этому всё равно придёт. Фильм не концерт с ведущим и номерами — вставками. Ему вообще вредит рваность, если конечно она не часть замысла.

На этот раз она задержала на нём взгляд дольше, словно услышала не предположение, а случайно вырвавшееся воспоминание.

— Вы называете это музыкальным театром? — спросил Берия.

— В кино используют другое название — мюзикл, — ответил Алексей.

— И чем же мюзикл отличается от музыкальной комедии?

— Тем, что музыка там не украшение и не перерыв между сценами, — объяснил Штурмин. — Она сама продолжает действие. Герой может начать песню в квартире, спуститься по лестнице, выйти на улицу, проехать через город, а за это время история продвинется дальше.

— Нашим кинематографистам есть чему поучиться у Голливуда? — спросил Берия.

— Конечно, — спокойно подтвердил Алексей.

За столом на мгновение стало тише.

— Даже так? — уточнил Лаврентий Павлович.

— Мы учимся у иностранцев, если они сделали что-то удачно, — ответил Штурмин. — Кино ничем не отличается. Учиться не значит копировать всё подряд.

Берия улыбнулся.

— Хороший ответ.

Целиковская, до этого державшая бокал обеими руками, немного расслабилась. Нино Теймуразовна перевела взгляд с неё на Алексея и едва заметно улыбнулась.

Разговор снова стал общим. Александров начал спорить с оператором о съёмке на улице Горького, Цфасман потребовал сначала решить, кто напишет музыку для подобной сцены, а Орлова заявила, что никакой город не спасёт фильм, если артист не умеет двигаться.

Берия некоторое время участвовал в обсуждении, затем словно между делом повернулся к Алексею.

— Судя по наградам, кино занимает не главную часть вашей жизни.

— Не главную, Лаврентий Павлович. — согласился Штурмин. — Война всё-таки то, что я умею лучше всего.

— Два ордена Ленина, Красное Знамя и Красная Звезда это подтверждают, — произнёс Берия.

— Я служу там, где награды обычно получают за достаточно определённые вещи, — ответил Алексей.

— В Генеральном штабе?

— В специальной группе Генерального штаба.

— И чем занимается группа?

— Об этом лучше спросить моего командира.

— Даже мне не расскажете? — мягко спросил Берия.

— Я не знаю, какие сведения вам разрешено получать непосредственно от меня, Лаврентий Павлович, — ответил Штурмин. — У меня есть прямой приказ обсуждать службу только с разрешения командира.

Берия несколько секунд смотрел на него через пенсне.

— Правильно, — произнёс Лаврентий Павлович. — Приказы следует выполнять независимо от того, с кем разговариваешь.

Алексей кивнул и спокойно вернулся к еде.

Нино Теймуразовна положила вилку. Она успела заметить, как напряглась Целиковская, когда муж заговорил о службе, и как сам Штурмин даже не изменил позы. Он не старался показать храбрость и не наслаждался собственной дерзостью. Для него граница действительно существовала, и должность собеседника ничего в ней не меняла.

После этого Берия к службе не возвращался. Они ещё говорили о джазе, кино и песнях Штурмина. Нино Теймуразовна почти не вмешивалась, но слушала внимательно. Один раз Цфасман выстучал пальцами по столу ритм из фильма, Алексей сразу подхватил его, добавив вторую партию, и Нино Теймуразовна безошибочно продолжила рисунок.

— Вы играете? — спросил Алексей.

— Когда-то училась, — ответила она с улыбкой. — Но достаточно, чтобы услышать человека, который держит в голове сразу несколько ритмов.

— Я думал, мы просто стучим по столу.

— Вы многое называете проще, чем оно есть, Алексей Иванович, — заметила Нино Теймуразовна. — Не упрощаете, а словно маскируете за словесными конструкциями истинную сложность.

Примерно через час Берия поднялся.

— Благодарю за общество, товарищи, — сказал Лаврентий Павлович. — Было интересно.

Нино Теймуразовна тепло попрощалась с Орловой и Целиковской, затем протянула руку Алексею.

— Надеюсь ещё услышать ваши песни, — сказала она.

— Уверен, что товарищ Александров с меня живого не слезет, — ответил Штурминс улыбкой.

Берия пожал ему руку.

— И, возможно, увидим фильм, в котором московская улица станет сценой.

— Для этого нашим режиссёрам сначала придётся научиться держать такт, — ответил Алексей.

— Насколько я понимаю, с этим у вас затруднений нет, — произнёс Берия.

Супруги ушли так же непринуждённо, как появились. Лишь после их выхода двое мужчин за дальним столиком одновременно поднялись и направились следом.

Целиковская дождалась, пока дверь закроется.

— Они ведь пришли из-за тебя, — тихо сказала Людмила.

— Скорее всего, — спокойно ответил Алексей. — Но ситуация такова что взять меня они не смогут даже если очень захотят. Вот и ходят кругами.

— А ты разговаривал с Берией так, будто он директор киностудии.

— Мы обсуждали кино. В этой части разговора его должность ничего не меняла. Да и вообще пока ничего не меняет.

На другом конце стола Александров уже требовал у Цфасмана представить музыкальный номер, который начинается на Белорусском вокзале и заканчивается у Кремля.

В машине Нино Теймуразовна молчала до тех пор, пока ресторан не остался далеко позади.

Берия снял пенсне, протёр стёкла и посмотрел на жену.

— Ну? — спросил Лаврентий Павлович.

— Что «ну»? — отозвалась Нино.

— Ты весь вечер его изучала.

— А ты устроил просмотр, банкет и случайно оставленное место за столом, чтобы я могла его изучить. — Нино негромко рассмеялась.

— Мне было интересно твоё мнение. — Берия замолчал в ожидании ответа. Нино обладала невероятной почти дьявольской чувствительностью и нюхом на всякие внутренние движения души. За время их знакомства и брака она пару раз вскрыла двух реальных агентов, причём буквально по паре десятков фраз, и одного карьериста, уже таскавшего информацию на сторону. Он дал почитать ей копии материалов на Штурмина и теперь ждал её заключения, потому что сам отчаялся понять что вообще происходит.

— Нет, Лаврентий, — спокойно возразила Нино. — Тебе хотелось, чтобы я объяснила, кто он такой. — Она лукаво улыбнулась. — И самое забавное. Что он совершенно не скрывается. Ну на моём уровне. Не играет, не заигрывает и не беспокоится.

Берия надел пенсне.

— И кто же?

Нино Теймуразовна посмотрела в тёмное окно, в котором отражался салон автомобиля.

— Он не шпион, Лавр.

— Уверена?

— Шпион старался бы понравиться тебе или хотя бы понять, какой ответ ты хочешь услышать. Он катит перед собой некую искусственную личность, а Штурмин был готов говорить на любые темы, спокойно, свободно и остановил тебя лишь там, где проходила граница секретности.

— Это может быть хорошей подготовкой, — заметил Берия.

— Сомнительно, но, может. Но он не играл храброго человека. Он вообще не думал о храбрости.

— Значит, глуп?

— Наоборот очень умён, — ответила Нино. — И намного опытнее, чем выглядит.

Берия повернул голову.

— Ему немногим больше двадцати.

— Его лицу — да. Но не знаниям и повадкам. Он говорит на чистом английском как англичанин, чуть сплёвывая слова, но буквально, чуть словно получил образование в Кембридже.

— А что значит опытнее?

— Взгляд. Терпение. То, как он разговаривает с людьми. Молодой человек с такими наградами хоть немного ждёт восхищения, либо наоборот бравирует лёгкостью их получения и всем видом старается доказать, что награды ничего для него не значат. Этот не делает ни того, ни другого.

Лаврентий Павлович некоторое время молчал.

— Да, в материалах то же ощущение, — признался он. — Будто биография принадлежит одному человеку, а поступки другому.

— Не двум людям, Лавр, — возразила Нино. — Одному, но оказавшемуся не на своём месте.

— В каком смысле?

— Ты заметил, как он говорил о музыкальном фильме?

— Он предложил использовать улицу вместо сцены.

— Он не предлагал, — сказала Нино. — Он вспоминал.

Берия усмехнулся.

— Фильм, которого не видел?

— Именно. Когда человек фантазирует, он ищет слова, проверяет реакцию окружающих, добавляет подробности на ходу. Штурмин объяснял устройство вещи, которую хорошо знает. Павильон, настоящая улица, монтаж, движение толпы. Он не придумывал способ. Он выбирал из уже известных ему способов.

— Откуда известных?

— Не знаю.

— Очень удобный ответ.

— Другого у меня нет, — произнесла Нино. — Но твои документы говорят о том же. Мины, радиостанции, фонарь, оружие, песни. Он не занимается наукой и не пытается становиться главным конструктором. Просто приносит готовый принцип и отдаёт его людям, способным изготовить нужную ему вещь.

— И что это тебе напоминает?

Нино Теймуразовна на несколько секунд задумалась.

— Робинзона.

Берия посмотрел на неё с недоумением.

— Потерпевшего кораблекрушение?

— Отчасти, но больше человека, выброшенного в чужую среду, — пояснила Нино. — У него нет привычных вещей, поэтому он делает их заново из того, что находит вокруг. Не всегда сам. Иногда только объясняет, что ему нужно. Связь, оружие, свет. Даже музыка.

— Интересный остров ты ему выбрала.

— Островом для него стало наше время.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — ответила Нино. — Поэтому и говорю только тебе.

Берия снова снял пенсне.

— Допустим, это сравнение. Насколько такой человек опасен?

— Для немцев — очень.

— А для нас?

Нино повернулась к мужу.

— Пока вы позволяете ему работать — нет.

— А если попытаться узнать всё?

— Тогда он закроется. Ты уже видел, как легко он это делает.

— Закрытых людей можно открыть.

— Можно, — согласилась Нино. — Только ты знаешь что останется от часов, если их открывать молотком и зубилом.

Лаврентий Павлович провёл большим пальцем по оправе пенсне.

— Ты решила, что он тебе нравится?

— Я решила, что ты собирался на него надавить.

— Не собирался.

— Конечно же собирался, — уверенно сказала Нино. — Просто пока не решил с чего начать.

Берия улыбнулся.

— Возможно.

— Не трогай его, Лаврентий. Наблюдай, читай рапорты, принимай то, что он отдаёт сам. Если он действительно Робинзон, он будет строить и менять наш мир.

— Например, город, который поёт и танцует?

— Например, оружие, после которого город останется цел, — ответила Нино.

Машина свернула к их дому. Берия некоторое время смотрел вперёд, затем постучал пальцами по перегородке, и толстое стекло опустилось вниз.

— Завтра положите мне последние материалы по испытаниям изделий Штурмина, — распорядился Лаврентий Павлович. — Но никаких дополнительных запросов и проверок. Только официальные документы Генерального штаба.

Нино Теймуразовна ничего не сказала. Лишь снова посмотрела в окно, где на тёмном стекле отражалось удовлетворённое лицо её мужа.