С воодушевлением встретили весть об окружении германских войск под Сталинградом жители Америки. Вести о величайшем сражении в истории войн, стала главной строкой во всех газетах и на радио, и не было в нашей стране человека не желавшего победы русским войскам всей душой.

Архиепископ Бостонский в своём обращении к верующим попросил их молиться за здоровье русских солдат, вставших железной стеной на пути бесноватого маньяка Гитлера и его клики.

Бостон Глоб 29 декабря 1942 года.

В преддверии праздника.

Последние дни декабря в расположении группы отличались от обычных только запахом хвои в столовой и небольшой ёлкой, которую поставили возле сцены. На ветках висели вырезанные из бумаги снежинки, несколько стеклянных шаров, красные звёзды и полоски фольги, оставшиеся от упаковки медицинских препаратов. В остальном распорядок не изменился: подъём в шесть, зарядка, занятия, стрельбы, работа с новой аппаратурой и вечерний разбор.

Алексея вызвали в канцелярию после завтрака.

За столом сидела женщина в петлицах военного финансиста, приехавшая из Генерального штаба. Перед ней лежали несколько ведомостей, конверт и серая сберегательная книжка, обтянутая бумажным пояском с надписанной его фамилией.

— Товарищ старший лейтенант, распишитесь в получении, — попросила она, пододвигая ведомость.

Алексей прочитал строку.

— В получении чего?

— Сберегательной книжки и извещения о поступлениях на ваш счёт, конечно. — Слега возмутилась фининспктор.

— У меня есть счёт?

Женщина закатила глаза к небу.

— Уже почти полгода!

— Я об этом не знал.

— Это заметно, — сухо сказала финансист. — Другой человек хотя бы раз поинтересовался бы, куда перечисляют его авторские гонорары.

— Какие — какие гонорары?

Алексей открыл книжку.

В графах стояли даты, суммы и кто платил. Комитет по делам кинематографии, Всесоюзное управление по охране авторских прав, радиокомитет, концертные организации, издательство, ещё несколько учреждений, названия которых ничего ему не говорили. Одни поступления составляли несколько сотен рублей, другие — несколько тысяч. В конце была выведена общая сумма.

Штурмин перечитал её дважды.

— Пятьдесят восемь тысяч четыреста двадцать рублей?

— Уже больше, — уточнила финансист, тыкнув в его сторону ручкой. — Последнее перечисление ещё не внесено. После него будет шестьдесят одна тысяча триста двадцать рублей сорок три копейки.

— За песни?

— За использование произведений, печать нот, исполнение на радио, в концертах и за работу для Мосфильма. Часть договоров оформляли через товарища Александрова, часть — через Комитет по делам искусств. Налоги удержаны. Подписывайте, и не задерживайте меня, товарищ старший лейтенант.

Алексей перевернул страницу, словно с обратной стороны могло находиться объяснение.

— И всё это время деньги лежали здесь?

— Они не ходят сами по себе, товарищ старший лейтенант. Лежали на счёте.

— Почему мне раньше не сказали?

— Извещения приходили по месту службы, но вас то не было, то сведения о месте службы закрывали, то бумаги возвращали. В конце концов Генеральный штаб распорядился всё собрать и вручить лично.

Финансист протянула ему перо.

— Распишитесь.

Алексей аккуратно расписался и убрал книжку во внутренний карман.

— Деньги можно снять сразу?

— Можно. Но крупную сумму лучше заказывать заранее, или приехать в центральное отделение Госбанка.

— Пока не знаю, сколько понадобится.

— Тогда сначала узнайте, — посоветовала женщина. — Деньги никуда не денутся.

Тихонов находился в инженерном классе, где Семён вместе с двумя специалистами разбирал новую немецкую прыгающую мину.

Командир выслушал Алексея, посмотрел на сберегательную книжку и вернул её владельцу.

— Ну я-то знал, что тебе платят, — сказал командир. — Но конечно не знал, сколько.

— И что с ними делать?

— Это ты у меня спрашиваешь? — Возмущённо спросил командир. — Твои деньги ты и решай!

— Но мне столько не нужно.

Тихонов усмехнулся.

— Люди обычно начинают именно с этой фразы, а через месяц выясняют, что им понадобилась дача, мебель, ковры и пианино.

Алексей сел на край стола.

— Я хочу передать деньги детскому дому. Тому, откуда привозили детей на «Мосфильм».

Подполковник перестал улыбаться.

— Все?

— Не обязательно все. Столько, сколько потребуется.

— Если просто отнесёшь деньги директору, половину времени он потратит на объяснение, откуда они взялись и почему принял их от офицера, — сказал Тихонов. — Потом деньги поступят на счёт учреждения, начнут ходить по управлениям, и к следующему Новому году детский дом, возможно, получит новые табуретки. А если снесёшь в РОНО, то есть опасность что они будут потрачены тоже на очень важные дела, но никак не связанные с детским домом.

— Сто процентов, что табуретки — наименьшая их проблема.

— А что именно, ты знаешь?

— Наверняка продукты, сладости, тёплые вещи, бумага, карандаши, игрушки. Дрова или уголь. Всё, чего у них нет.

Степан Григорьевич некоторое время смотрел на него, затем молча кивнул и подойдя к столу, снял трубку внутреннего телефона.

— Дежурный, соедини Москву, Петровку, тридцать восемь, — приказал Тихонов телефонисту. — Да. Московский уголовный розыск.

Алексей дождался, пока Тихонов назовёт себя, попросит к телефону начальника одного из управлений и коротко объяснит, что ему требуется.

Разговор продолжался несколько минут.

— Нет, не бесплатное изъятие, — уточнил Тихонов. — Деньги есть. Нужно провести всё официально и быстро… Да, тот самый… Нет, он не собирается фотографироваться возле грузовика… Хорошо. Будем через час.

Он положил трубку.

— Собирайся.

— Куда?

— В МУР. Они регулярно берут всяких спекулянтов, а изъятых продуктов столько, что часть скоро начнёт портиться. Всё описано, по уголовным делам необходимые образцы оставлены, остальное ждёт решения о передаче государству.

— Нам отдадут? — Удивился Штурмин.

— Нам продадут по установленной оценке, а затем оформят передачу детскому дому. Если останется что-то, что нельзя реализовать таким порядком, УрРо попробует провести через городской отдел народного образования.

— Быстро придумали.

— Сыскари вообще думают быстро, иначе клиенты разбегутся.

На Петровке их встретил полковник милиции Леонид Матвеевич Жаров, широкоплечий мужчина с серым лицом, воспалёнными от недосыпа глазами и тяжёлой шершавой ладонью. На его столе лежали папки, на стене словно на доске почёта — фотографии разыскиваемых, а в руках список товаров на складе оперативного хранения на семи страницах.

Жаров пожал руку Тихонову, посмотрел на Алексея и задержал взгляд на Золотой Звезде.

— Тот самый автор? — спросил капитан.

— Это не моё, мне подбросили, — ответил Алексей.

— Пойдём, — сказал Жаров со смехом, и двинулся верёд по коридору словно ледокол, заставляя встречных прижиматься к стенам.

Он зашёл в какой-то кабинет, взял из рук Штурмина сберегательную книжку, и передал её сидевшей рядом женщине в гражданском платье.

— Валентина Сергеевна, свяжитесь с районной сберкассой и финотделом, — распорядился капитан. — Деньги списать по заявлению владельца, списание конфиската оформить как реализацию с последующей безвозмездной передачей детскому учреждению. Остаток средств вернуть на счёт.

Женщина просмотрела бумаги.

— Требуется подпись районного финансового отдела, городского отдела народного образования и решение по вещественным доказательствам, — перечислила она.

— Решение по вещдокам уже получили вчера утром, — ответил Жаров. — Гороно я предупредил, а из финансового отдела человек едет на склад.

— Тогда нужен номер детского дома.

Алексей продиктовал номер и район.

Валентина Сергеевна записала.

— Грузополучателем впишем директора учреждения, — сказала она. — Опись составляем в трёх экземплярах.

— В четырёх, — поправил Жаров. — Один товарищу Штурмину.

— А мне зачем? — возразил Алексей.

— Вам, может, и незачем, — ответил капитан. — А мне требуется документ, подтверждающий, что Герой Советского Союза не вывез со склада грузовик продуктов к себе на квартиру.

Тихонов кашлянул, скрывая смех.

— Леонид Матвеевич прав, — сказал подполковник прекращая спор. — Бумагу возьмёшь.

Жаров надел чёрное длиннополое кожаное пальто, с парой почти незаметных дырочек на груди, подвязал пояс, и надел на голову чёрную кожаную же шляпу с широкими полями.

— Поехали выбирать. Пока мы здесь разговариваем, заведующий складом найдёт тысячу причин ничего не отпускать до понедельника.

На улицу вышли вчетвером. Тихонов, Алексей, Жаров и старший оперуполномоченный Кравцов, худой мужчина с длинным носом и привычкой замечать всё вокруг, не поворачивая головы. Возле входа стояла милицейская машина, а за ней ожидал пустой «ЗИС-5» с брезентовым верхом.

— Грузовик зачем сразу пригнали? — спросил Алексей.

— Чтобы заведующий складом оценил серьёзность наших намерений, — ответил Кравцов. — Когда приезжаешь без машины, он уверен, что ты уйдёшь с пустыми руками. Когда с машиной — начинает бояться, что увезёшь склад целиком, и готов откупиться малым.

Склад МУРа находился на окраине Москвы в бывшем торговом пакгаузе. За высоким забором стояли три кирпичных корпуса, охраняемые милицией, причём не с винтовками, а с ППШ, а на вышках стояли парные посты, с пулемётом. Внутри первого корпуса пахло кофе, сахаром, копчёностями, мылом, кожей и отсыревшей упаковочной бумагой.

Товары хранились отдельными островками и возле каждой стояла музейная стойка с карточкой где значился номер дела, перечнем изъятого и датой изъятия.

Там находилось больше продуктов, чем Алексей ожидал увидеть даже после рассказа Жарова.

В одном ряду стояли штабели мешков с сахаром и мукой, в другом — ящики со сгущённым молоком, рыбными и мясными консервами до потолка. На стеллажах в картонных упаковках лежали плитки шоколада, коробки конфет, печенье, пряники, мармелад и халва. Отдельное крыло отведено под залежи копчёных колбас, окороков, масла и сыров, изъятых у работников продовольственной базы, которые несколько месяцев списывали товар как испорченный и продавали его через посредников.

— Скоропортящееся брать не будем, — решил Тихонов. — Пока довезём и оформим, часть пропадёт.

— По такой погоде не пропадёт, — возразил Жаров. — На морозе довезёте. Сыр вон тоже берите. А масло в детском доме пригодится больше, чем здесь.

Заведующий складом, круглый человек в ватнике, шёл рядом с описью и выражением глубокой личной обиды несовершенством мира.

— Эта партия ещё не переоценена, — сообщил он.

— Сейчас переоценят, — ответил Жаров спокойно.

— Так финработник не приехал!

— Ждёт во дворе. — Коротко бросил МУРовец.

— Тогда нужен представитель торговли, — не сдавался хранитель сокровищ.

— В караулке пьёт ваш чай.

Заведующий тяжело вздохнул и больше не сопротивлялся.

Алексей начал с того, что понимал лучше всего — с количества детей. В детском доме числились сто двадцать семь воспитанников и двадцать три взрослых. Значит, требовалось не набрать красивых коробок, которые закончатся за вечер, а обеспечить запас хотя бы на несколько недель.

В грузовик пошли мешки с мукой, крупами и сахаром, и только после этого, ящики шоколада, несколько десятков коробок конфет и карамели, печенье, пряники, халва и мармелад. Затем добавили сгущённое молоко, мясные и рыбные консервы, сыр, масло, копчёную колбасу, крупы, муку и сушёные фрукты.

— Мандаринов нет? — спросил Алексей.

Кравцов указал в дальний угол.

— Есть один ящик. У спекулянта на рынке отобрали. Он продавал поштучно.

Заведующий складом перелистнул опись.

— Мандарины проходят по другому делу.

— Решение по нему тоже есть, — сказал Жаров с лицом палача беспощадного к страданиям кладовщика. — Я проверял.

И ящик тоже отправили в машину.

Во втором корпусе хранились промышленные товары.

Алексей взял детское мыло, зубной порошок, расчёски, нитки, иголки, карандаши, тетради, альбомы для рисования и несколько десятков пачек цветной бумаги. Нашлись шерстяные носки, варежки, шарфы, детские рейтузы и небольшая партия валенок разных размеров.

— Игрушки есть? — спросил Штурмин.

Заведующий со скорбным лицом, повёл их к отдельному стеллажу, где лежали деревянные лошадки, куклы, мячи, наборы кубиков, настольных игр, жестяные автомобили и картонные коробки с ёлочными украшениями. Всё это изъяли у заведующего магазином, который спрятал дефицитный товар и продавал его знакомым за наличные.

— Берём всё детское, — решил Алексей.

Заведующий посмотрел на финансового работника.

— Он понимает, сколько это стоит?

— Может и не понимает, — спокойно ответила женщина, сверяясь с расчётами. — Но средств у него достаточно.

— А грузовика достаточно? — спросил Кравцов, со странной улыбкой. — А то я ещё подгоню.

Большого пятитонного грузовика едва хватило.

Ящики поставили в несколько рядов, промежутки забили мешками и коробками, игрушки разместили сверху, а валенки и одежду уложили возле заднего борта. В конце пришлось закрывать брезент вдвоём, подтягивая ремни через верх.

Финансовый работник вывела итоговую сумму.

— Двадцать три тысячи семьсот восемьдесят рублей, — сообщила она. — Часть товаров идёт по государственной розничной оценке, часть по сниженной из-за повреждённой упаковки. Деньги будут перечислены в доход государства.

— Остальное оставьте на счёте, — сказал Алексей.

Жаров протянул ему акт.

— Читайте.

Штурмин просмотрел четыре страницы с перечнями, подписал каждую и забрал свой экземпляр.

— Теперь можно ехать? — спросил он.

— Теперь можно, — подтвердил капитан. — Но мы с Кравцовым поедем с вами. Передача должна состояться при свидетелях, и оформлена актом.

— Не доверяете?

— А что это такое? — Сыскарь удивлённо поднял брови. — Доверие. Какео смешное слово. Наверное, оно что-то означает. Но если серьёзно, то подобная операция должна быть оформлена по всем правилам и даже более того — ответил Жаров. — Профессиональная привычка. Больше бумаги — чище зад.

До детского дома добрались к сумеркам.

Снег шёл с утра и успел закрыть дорогу ровным белым слоем поверх пробитой колеи. «ЗИС» несколько раз буксовал, а последние двести метров до ворот водитель прошёл на пониженной передаче, стараясь не съехать в канаву.

Первой грузовик увидела девочка, дежурившая возле огромного окна бывшей дворянской усадьбы превращённой в детский дом.

Она закричала так громко, что из здания выбежала воспитательница, решившая, что случился пожар. Следом в коридоре появились дети. Они прижимались к окнам, вставали на подоконники и пытались рассмотреть людей, вышедших из машины.

Алексей узнал Серафиму ещё до того, как она открыла дверь.

Девочка выбежала на крыльцо без пальто, в валенках и шерстяной кофте, и одним прыжком оказалась у него на руках.

— Алексей Иванович приехал! — закричала Серафима с верха, оборачиваясь к остальным. — Я говорила, что он приедет!

Воспитательница вышла на порог.

— Серафима, немедленно внутрь! — потребовала женщина. — Простудишься.

— Я не простужусь, — возразила девочка, но ловко словно белка соскочила с рук и позволила увести себя в тамбур.

Директор детского дома Александра Михайловна Воронцова встретила гостей в кабинете. Она прочитала направление городского отдела народного образования, акт МУРа и опись груза, после чего некоторое время молчала, глядя куда-то во вселенную, и только минут через пять отмерла, сфокусировав взгляд на Тихонове, которого женским чутьём определила как главного в этой странной компании.

— Это всё нам? — тихо спросила директор, едва держа себя в руках, чтобы просто не разреветься от счастья. Да, нормы питания детей выдерживались строго, но в позиции «белки» могло оказаться и соя и каша, а детям для полноценного питания нужно ещё много всего.

— Вам, — ответил Алексей.

— Но здесь на двадцать три тысячи рублей!

— Да, мне уже сообщили.

— Мы не можем просто принять столько продуктов от частного лица.

Жаров положил перед ней бумаги.

— Конечно же можете. Но в данном случае, вы принимаете их не от частного лица, а по акту через городской отдел народного образования. Товар реализован государством, оплачен товарищем Штурминым и передан вашему учреждению. Подпишете опись, поставите печать, затем всё оприходуете.

Александра Михайловна ещё раз посмотрела на цифру.

— У нас всё не поместится…

— Значит, часть разместим в неотапливаемом помещении, — сказал Тихонов. — Продукты на улице не оставим.

Разгружать вышли все взрослые сотрудники детского дома, водитель, милиционеры и старшие воспитанники. Маленьких удержать в здании не удалось. Они толпились в коридоре, прижимались к окнам и сообщали друг другу, что именно увидели.

Когда из кузова вынесли первый ящик с надписью «Красный октябрь», по зданию прошёл гул.

За ним появились коробки с конфетами, мешки, консервы, мандарины, одежда, валенки и игрушки. Дети перестали помещаться возле окон и высыпали на крыльцо, несмотря на окрики воспитателей.

— Назад! — потребовала Александра Михайловна. — Всё получите по списку и порядку!

— Нам не надо всё сразу, — громко сказал мальчик в шерстяной безрукавке, которого Алексей помнил по съёмкам. — Мы только посмотрим.

— Смотреть будете из коридора, Володя, уйди в помещение, — ответила директор.

— Оттуда не видно.

— Значит, увидишь позже.

Володя подчинился, но не ушёл далеко.

Алексей помогал переносить ящики до тех пор, пока Александра Михайловна не остановила его.

— У нас есть рабочие руки, — сказала директор. — А дети ждут вас с тех пор, как вернулись со студии.

В общей комнате уже поставили ёлку. Она была выше той, что стояла в учебном центре, но украшений на ней почти не было: бумажные цепи, несколько выцветших облупленных шаров, фигурка парашютиста и красная звезда на верхушке.

Как только Алексей вошёл, дети окружили его.

Серафима протиснулась первой.

— Маму пока не нашли, — Громко сообщила девочка, по-хозяйски устраиваясь у него на коленях. — Но нашли тётю Зину. Она папина сестра. Она живёт в Горьком и написала, что приедет за мной после Нового года.

— Хорошая новость, — сказал Алексей. — Адрес совпал?

— Да. Она даже написала, что у папы был шрам на подбородке и что я в детстве разбила чашку с синими цветами.

— Значит, действительно тётя.

Серафима кивнула.

— А рисунок я ей пошлю. Потом другой нарисую.

К ним подошёл высокий подросток, с шрамом на щеке.

— И моего папу нашли, — сказал он. — Он был в госпитале под Свердловском. Раненый. Уже написал мне.

— Поздравляю, — ответил Алексей. — Письмо сохрани.

— Я его три раза прочитал и спрятал под матрас.

— Под матрасом могут мыши испортить. Отдай директору, пусть сделает копию или положит в личное дело, а оригинал храни в конверте.

Подросток серьёзно кивнул.

Другим повезло меньше.

Девочка с двумя косами получила официальный ответ о гибели старшего брата. У Володи выяснилось, что мать умерла во время эвакуации, а сведений об отце по-прежнему не было. Совсем маленький мальчик, помнивший только красный материнский платок, так и не смог назвать ни фамилии, ни прежнего адреса.

Нескольких детей уже забрали родственники. За одной девочкой приехала бабушка из Рязани, за двумя братьями — дядя, демобилизованный после ранения. Ещё трое готовились к отъезду после проверки документов.

Остальные продолжали ждать.

— Вы всех записали тогда? — спросил Володя.

— Всех, у кого были сведения, — ответил Алексей.

— А почему одних нашли, других нет?

— Потому что страна большая, люди переезжали, воевали, попадали в госпитали и теряли документы. Иногда ответ приходит через неделю, иногда через год. Иногда не приходит вовсе.

— А если совсем не найдут? — спросила девочка с косами.

Алексей посмотрел на окружавшие его детские лица.

Дети ждали не утешения. После полутора лет войны они уже слишком хорошо отличали правду от слов, которые взрослые произносили, чтобы самим не чувствовать неловкости.

— Родных никто не заменит, — сказал Штурмин. — Ни директор, ни воспитатели, ни Любовь Петровна, ни я. Говорить обратное было бы нечестно. Папа остаётся папой, мама — мамой, даже если человек погиб или пока не найден. — Дети молчали. — Но сирота — это не только тот, у кого нет рядом родителей, — продолжил Алексей. — Сирота — это ещё и человек, за которого некому отвечать. А за вас отвечают. Вас вывезли из-под немцев, кормят, учат, лечат, ищут родных. Для вас шьют одежду, выделяют продукты, строят школы и детские дома. Солдаты на фронте бьют немца не только за свои семьи. Они бьют его и за вас, хотя никогда вас не видели.

Володя посмотрел на ящики, которые продолжали проносить по коридору.

— А грузовик тоже страна прислала? — спросил мальчик.

— Деньги за песни получил я, — ответил Алексей. — Товары отобрали у людей, которые пытались нажиться на войне. Милиция помогла оформить их для детского дома. Получилось потому, что каждый сделал свою часть.

— Значит, вы всё равно нам купили, — решила Серафима.

— Купил. Но один человек не заменит страну.

Алексей обвёл взглядом комнату.

— Советский Союз — это не карта на стене и не слова в газете. Это миллионы людей, которые обязаны помогать друг другу. Пока мы все одна семья — наша страна живёт, а вы не ничьи и не брошенные. Вы её дети. Наши дети. У каждого из вас миллионы взрослых, которые могут стать рядом как отцы и матери, если понадобится. Они не заменят ваших родных, но не позволят вам остаться одним.

— А вы тоже? — спросил маленький мальчик.

— И я тоже, — ответил Алексей.

— Тогда вы приедете ещё?

— Когда смогу.

— Вы в прошлый раз тоже так сказали, — напомнила Серафима. — И приехали.

— Значит, пока я обещания выполняю.

Напряжение исчезло сразу. Дети снова заговорили, потянули Алексея к ёлке, начали рассказывать, кто готовил бумажные украшения и кому доверили звезду. Володя сообщил, что может сам подняться на стремянку и повесить игрушки, но директор почему-то считает его ненадёжным.

К этому времени разгрузку закончили.

Кравцов вошёл в общую комнату с двумя ящиками ёлочных украшений.

— Ну и кто здесь отвечает за художественное оформление? — спросил оперуполномоченный.

Десяток рук поднялся одновременно.

— Понятно, — сказал Кравцов. — Значит, никто. Распределять будет директор.

Следом Жаров внёс ящик с мандаринами.

Дети снова зашумели.

— Это на новогодний стол, — предупредил капитан. — Сейчас не разбирать.

— А понюхать можно? — спросила Серафима.

Жаров посмотрел на директора.

— Понюхать не запрещено, — решил он.

Александра Михайловна открыла ящик. По комнате разошёлся резкий, сладкий, чуть хвойный запах. Дети приблизились, но никто не полез внутрь без разрешения.

Тихонов стоял возле двери и наблюдал за происходящим. Когда Алексей подошёл к нему, подполковник протянул акт передачи.

— Твой экземпляр, — напомнил Степан Григорьевич.

— Оставьте себе.

— Нет. Положишь к сберегательной книжке.

— Зачем?

— Чтобы в следующий раз, когда обнаружишь на счёте деньги, мы знали, куда исчезли предыдущие.

Алексей убрал бумаги в планшет.

— Осталось ещё много.

— Не всё сразу, — предупредил Тихонов.

В общей комнате Кравцов уже руководил детьми, вешавшими на ёлку новые шары. Жаров помогал директору сверять опись, воспитатели уносили продукты в кладовую, а дети разбирали карандаши, цветную бумагу и игрушки, стараясь делать это по очереди и всё равно мешая друг другу.

Серафима сидела за столом и рисовала новый дом и на этот раз возле него стояли не четыре человека, а гораздо больше. Одни были в военной форме, другие — в рабочих фартуках, белых халатах и милицейских шинелях. Над крайними фигурками девочка ещё не успела сделать подписи.

Алексей не стал спрашивать, кого именно она рисует.

До Нового года оставалось два дня.