Когда Мартен отворил дверь в кают-компанию, там, кроме Бовиля и Даниелса, сидели еще двое, одетые почти одинаково, бледные и субтильные: вся кровь, казалось, отхлынула от их лиц, насколько это было видно под шляпами.

— Bonjour[1], капитан. Bonjour, мадам… или мадемуазель?

Он вопросительно поднял бровь, глядя на даму. Судя по растерянным вздохам, Бовиля и Даниелса мужское платье обмануло в отличие от известного ловеласа Мартена Бушара.

Мартен повернулся к старшему помощнику и прищелкнул языком:

— Стыдитесь, Бовиль! Как вы могли не разглядеть, пусть и переодетую мужчиной, такую красивую даму?

Женщина глубоко вздохнула, сознавая, что комплимент незаслуженный: вряд ли ее узкое бледное лицо можно назвать привлекательным. И, судя по тому, что ей удалось ввести команду «Золотого серпа» в заблуждение, роскошными формами она тоже не обладала.

Она вскинула на него глаза.

— Я Сара Фишер, мисс Сара Фишер. А это, — она указала на бледного молодого человека, — Миз Грааф, капитан «Синей птицы».

Блондин устало улыбнулся Мартену и безразлично пожал плечами: мол, его дело сторона.

Мартен окинул неодобрительным взглядом субтильного работорговца. Гораздо веселее — и унизительнее для белокурого капитана — будет вести переговоры не с ним, а с его эмоциональной дамой.

Мартен повернулся к ней и церемонно поклонился:

— Добро пожаловать на мой корабль, мисс Фишер. Я — капитан Мартен Бушар. Насколько я понимаю, вы здесь, чтобы передать себя и ваш корабль в мое пользование без лишней суеты, а?

Сара скрестила руки на груди:

— По какому праву вы забираете себе корабль и груз капитана Граафа?

Мартен наклонился к ней через стол: во-первых, чтобы получше разглядеть ее лицо под шляпой, а во-вторых, чтобы дать ей понять, что он не из тех, кого можно отпугнуть холодным взглядом.

— По праву, данному мне грамотой британского правительства, мисс Фишер.

Сара покосилась на голландца, явно в надежде на помощь, но не получила ее.

Она вновь посмотрела на пирата, но по ее лицу ничего нельзя было понять.

Мартен улыбнулся: поразительное хладнокровие. Обычно женщины стремились оказаться в его объятиях или принимались глупо хихикать в его присутствии. Кто эта серая мышка, что держится с таким самообладанием и спокойствием? И кем она приходится этому молчуну: сестрой, женой, любовницей? Сара залилась краской под его изучающим взглядом, словно он не думал, а произносил все это вслух.

— «Синяя птица» возвращалась в Уиду, когда вы остановили нас, капитан. Вам не обязательно вмешиваться: на нашем корабле нет рабов — люди возвращаются домой.

Мартен рассмеялся и взмахнул руками:

— Enfin[2], мадемуазель! Вижу, что я допустил ужасную ошибку. Можете идти на все четыре стороны.

Губы Сары разомкнулись, и она покосилась на голландца. Повисла тишина, и они неуверенно поднялись на ноги.

Мартен дождался, пока они встанут, вдруг резко наклонился над столом, и от его улыбки не осталось и следа.

— Вы можете идти, но ваш корабль, команду и живой товар я реквизирую.

Капитан снова рухнул на стул, но Сара густо покраснела и, опершись ладонями о стол, гневно взглянула на Мартена и процедила:

— Я не собираюсь играть по вашим правилам, капитан Бушар!

«Боже, да она премиленькая!»

Мартен подался вперед, так что они соприкоснулись полями шляп.

— О? А вы что, предпочли бы игры без правил, мадемуазель?

Сара прищурилась, не обратив внимания на его игривый тон.

— У нас на корабле сотня вооруженных людей и двадцать заряженных пушек, так что лучше будет для вас, если просто оставите нас в покое и не станете чинить препятствий, в противном случае пожалеете.

На этот раз Бовиль рассмеялся вместе с Бушаром, а когда они успокоились, голос подал капитан Грааф, повернувшись к Саре:

— Они знают, что у нас меньше сорока матросов и всего две пушки. — А Мартену он признался: — Я не в том состоянии, чтобы сражаться, а если и мог бы, не захотел. Думаю, вы понимаете, что мореход я неопытный и на самом деле даже не капитан. Это мой первый рейс — наверняка вы уже догадались, что мое пребывание на этом корабле скорее символическое. Мы должны были забрать в Уиде совершенно другой груз, но кое-что случилось, и мы покинули порт с пустым трюмом. Тогда мой старший помощник взял дело в свои руки. — Грааф нахмурился. — Но здесь есть и моя вина — боюсь, я был так болен, что не сразу сообразил, что к чему, иначе, ни за что не позволил бы ему покупать рабов. Я…

Мартен фыркнул.

Голландец покраснел, но упрямо продолжил:

— Я беру на себя ответственность за случившееся. Можете арестовать меня за работорговлю, а моего старшего помощника — за организацию бунта, но дайте слово, что команда получит свободу, как только мы доберемся до Фритауна.

Мартен ухмыльнулся:

— Какое благородство! Почему же ваша команда должна избежать наказания? Ваши люди что, не знали, кого везут?

— Знали, конечно, но от них ничего не зависело.

— Ничего не зависело? Как это, капитан? Вы набрали команду рабов? Разве у них не было возможности отказаться работать на вас, когда они увидели, что… кого вы поместили в трюм?

— Разумеется, они не рабы, но…

— В таком случае у них был выбор! — Мартен стукнул кулаком по столу так, что все подскочили на своих местах, и перевел взгляд с капитана на женщину (растерянность у них на лицах разгневала его еще больше). — Знаете что, капитан, я поставлю ваших людей перед таким же выбором, как тот, перед которым они поставили людей в вашем трюме. Догадываетесь, что я имею в виду? Пускай лезут в трюм, или погибнут.

Голландец и Сара уставились на него, разинув рты и вытаращив глаза. Мартен попытался совладать со своим буйным нравом, что было очень непросто — оба твердили ему о выборе, пока сотни людей терпели муки на их корабле.

— Вам я предоставляю такой же выбор, капитан Грааф. — Мартен пожал плечами. — Если вы откажетесь подчиниться, то всю вашу шайку я брошу на съедение акулам, включая вас и вашу шлюху.

Мартен не удивился, когда Сара вскочила на ноги, услышав его слова, и, откинувшись на спинку стула, наслаждался ее реакцией. Сам он ее шлюхой не считал — ее манеры и внешний вид выдавали в ней леди, а вовсе не девицу, которая зарабатывает себе на хлеб, ублажая мужчин. Вообще-то, она выглядела совсем невинной, что лишь еще больше распалило его любопытство: какого дьявола она делает на корабле работорговца?

— Да как вы смеете? Я не… не шлюха! — Ее трясло. — У вас что, совсем нет совести?

— Вы совершенно правы! — ухмыльнулся Бушар.

Глаза Сары метали молнии, а на бледных щеках выступил румянец. В гневе она была хороша. И бриджи весьма многообещающе обтягивали бедра.

Мартен окинул ее взглядом:

— Вы всегда так одеваетесь?

Сара наморщила гладкий лоб:

— А вам-то какая разница?

Мартен равнодушно пожал плечами, а она пояснила, четко выговаривая каждое слово, как будто говорила с идиотом:

— В таком виде меньше привлекаешь к себе внимания.

Не дожидаясь ответа, она ткнула пальцем в голландца:

— Этот человек рискнул жизнью, чтобы вернуть нас домой. Вы не могли бы в виде исключения забыть о деньгах?

— Домой? — озадаченно переспросил Мартен.

— Да, домой. Я живу в деревне Нгое, неподалеку от Банте… точнее, там была деревня, пока все ее население не захватили в плен и не продали работорговцам. Так я и оказалась на «Синей птице».

Мартен перевел взгляд с голландца на женщину и обратно. Так она его пленница? Рабыня? Он недовольно поерзал на неудобном стуле, с трудом справляясь с раздражением, которое вызывала эта девица, и усталостью от недосыпа. Вытянув ноги, чтобы устроиться поудобнее, он заметил грязь на носке сапога и в ужасе уставился на мерзкое пятно. Ну, Дженкинс, погоди! Вот уж он ему…

— Капитан? Капитан? Вы меня слушаете?

— А? — Мартен заставил себя оторвать взгляд от оскверненного сапога и попытался вспомнить, о чем говорила эта дамочка. — Вы хотите сказать, Грааф вас купил, мадемуазель?

Сара покосилась на голландца.

— Не то чтобы…

— Но он держал вас в трюме?

— Да, но…

Мартен поднял руку, не желая отклоняться от темы:

— А потом он вас выпустил?

Сара хмыкнула и скрестила руки на груди, а Мартен, взглянув на нее, а потом голландца, уточнил:

— На вас его одежда?

— Я не собираюсь обсуждать это с вами, капитан Бушар. — Сара презрительно усмехнулась и окинула его цепким взглядом, неприязненно изогнув губы. — Хотя вид у вас такой, словно ни о чем, кроме своей внешности, не думаете.

Мартен нахмурился и выпрямил спину.

— Вы считаете, я одет не… э-э… как там это говорится? — Он прищелкнул пальцами, роясь в памяти, но так и не подобрал английского слова. — Не comme il faut?[3]

Сара прищурилась:

— Так вы отпустите наш корабль или нет?

Мартен моргнул от такого внезапного поворота разговора и взмахнул руками:

— Voyons[4], конечно же, нет.

Голландец закашлялся, вид у него был совершенно измученный, и Мартен, внезапно заметив зеленоватый оттенок его лица, спросил:

— Что с вами?

— У меня удушливая лихорадка.

Мартен прищурился:

— Что-что у вас?

Дама взмахнула рукой, явно желая привлечь его внимание к себе.

— Удушливая лихорадка, — повторил голландец. — Мадемуазель Фишер меня заверила, что поможет только шип Спасителя, который можно найти в прибрежных болотах.

Оторвав взгляд от несчастного больного, Мартен посмотрел на отчаянно покрасневшую леди. Она чуть качнула головой и одними губами произнесла: «Пожалуйста».

Это еще что такое? Она не хочет, чтобы он продолжил говорить на эту тему? Но почему?

Мартен просто пожал плечами. Позже он обязательно выяснит, в чем дело, а пока…

— У вас, стало быть, удушливая лихорадка. Да-да, понимаю. Это очень серьезно.

Сара ответила на его издевательский преувеличенно скорбный тон недобрым взглядом, а голландец, кажется, растерялся.

Мартен ухмыльнулся, глядя на них, но как бы это, ни было забавно, у него не было, ни времени, ни желания докапываться до сути вопроса. Он расспросит Сару позже: например, за обедом у себя в каюте, наедине, после того как она смоет с себя всю грязь.

Мартен поднялся на ноги и сообщил:

— Бовиль отведет вас к нашему коку: он неплохой лекарь. А что касается главаря бунтовщиков, вы привели его с собой, и он сейчас на палубе с моими людьми?

Грааф кивнул:

— Bien[5], я с ним разберусь, и тогда отходим.

Мартен уже положил руку на медную дверную ручку, когда тишину прорезал голос Сары:

— Как вы с ним поступите, капитан?

Мартен развернулся на каблуках, и тоном, не располагающим к возражениям, который заставлял взрослых мужчин хвататься за оружие или искать укрытия, спросил:

— Прошу прощения?

— Старший помощник, Геккерен… Как вы поступите с ним?

— Так, как принято поступать с бунтовщиками: прикажу отрубить голову и выброшу тело за борт.

У Сары аж приоткрылся рот от ужаса.

— Но это… варварство!

Мартен в замешательстве изучал ее лицо.

— У вас есть предложения? Может, пригласить его на чай с печеньем?

Все мужчины, даже больной капитан, рассмеялись, а Сара залилась краской.

Мартен продолжил как мог мягко:

— Бунтовщик — как бешеная собака, которая укусила хозяина, мадемуазель. Она обязательно укусит снова.

— Не могли бы вы передать его властям во Фритауне?

— Я много чего могу… вернее, все, что захочу. Но я сделаю только это: отрублю голову и выброшу его за борт.

Мартен коротко поклонился и покинул кают-компанию еще до того, как Сара успела хоть что-нибудь сказать. Второй помощник следовал за ним по пятам.

— Чего вы хотите, мистер Даниелс?

— Как вы поступите с женщиной, капитан?

Мартен остановился так внезапно, что помощник чуть не врезался в него, развернулся и уставился на него:

— Вы хотите узнать, могу ли я вам ее отдать, Даниелс?

Англичанин сравнялся цветом с кирпичом.

— Нет-нет, что вы, капитан…

Мартен нахмурился: ему не понравился тон второго помощника, но решил пока не обращать на это внимания:

— Тогда к чему вы клоните?

— Как вы с ней поступите, сэр?

— Вы что, ударились головой, Даниелс? — спросил Мартен. — Да никак.

— Вы не можете просто взять и высадить ее во Фритауне, сэр.

Мартен пересек палубу и остановился перед связанным бунтовщиком, которого окружили его люди, и, судя по их откровенно злобным взглядам, его не ожидало ничего хорошего.

— Просто отпущу ее, и пусть идет на все четыре стороны.

— Но на берегу, она будет в опасности, капитан.

Мартен заскрежетал зубами и, отвернувшись, процедил:

— Ваше упрямство меня утомляет. Или выражайтесь яснее или оставим эту тему.

— Она англичанка, сэр. Что, если вернуть ее в Англию? Разве мы не вернемся домой, когда покинем Фритаун?

Мартен озадаченно взглянул на Даниелса. Его второй помощник что, решил продемонстрировать свое благородство (не то чтобы Бушар вполне представлял себе, что это такое)? По части женщин Мартена в основном интересовало лишь одно: побыстрее затащить в постель, а потом избавиться.

Мысли о постели натолкнули его на идею.

— Знаете что, Даниелс, я обещаю обдумать это, а пока пусть поживет в вашей каюте. Вы же на время переместитесь к матросам.

Вместо того чтобы возмутиться, как от него ожидали, Даниелс улыбнулся, словно получил золотой, а не перспективу провести несколько унылых ночей в гамаке в окружении вонючих моряков, и кивнул:

— Спасибо, сэр.

— Дурень, — пробормотал Мартен, когда он удалился, и повернулся к бунтовщику. — Ты Гекке-рен, их заводила?

Голландец, плотного телосложения и примерно одного роста с Бушаром, испускал почти осязаемые волны злобы и агрессии.

— Ты признаешь свою вину?

Бунтовщик нахмурился.

— Coupable![6] Ты знаешь, что бунт карается смертью?

Геккерен мрачно смотрел на него и молчал.

— Отвечай.

Поскольку ответа опять не последовало, Мартен подал знак своим людям, стоявшим рядом с Геккереном, и один из них извлек из ножен острый как бритва скимитар, а двое других поволокли пленника к большой деревянной колоде.

— Стойте!

Мартен сжал зубы и резко развернулся:

— Мадемуазель Фишер. И почему я не удивлен? Вы что, пытаетесь вывести меня из себя?

Она оробела под его взглядом, но подошла ближе:

— Пожалуйста, капитан, проявите христианское милосердие.

— Я не христианин, мадемуазель.

Его вопиющее признание не остановило Сару. Она положила руку ему на локоть и взмолилась шепотом:

— Прошу вас, не совершайте это варварство!

Вблизи Мартен мог видеть, как в ее карих глазах сверкают зеленые и золотые искорки. Избавляясь от наваждения, он стряхнул ее руку и заставил себя усмехнуться:

— Вы просите о снисхождении к тем, кто продал ваших односельчан в рабство?

— Я христианка, капитан, и стараюсь всех прощать.

— Весьма похвально, мадемуазель. Увы, я не следую столь возвышенным идеалам. Кроме того, что, если моя команда воспримет такое всепрощение как слабость? Я могу в любой момент оказаться на месте Граафа.

— Это не слабость, а милосердие. Неужели в вас нет хоть капли милосердия?

— Милосердие не окупается, мадемуазель.

— Вы вообще способны думать о чем-то другом помимо выгоды?

Ее голос сорвался, а вопрос вызвал у Мартена улыбку.

— Вполне, и довольно часто, — признал он, окинув Сару долгим многозначительным взглядом. — Меня можно убедить проявить милосердие, предложив что-то взамен.

— Что-то от меня? — Сара изогнула песочного цвета брови.

Мартен подошел к ней вплотную — так близко, что смог разглядеть веснушки на носу, — и выдохнул:

— Да, мадемуазель, что-то от вас.

— Я… я не понимаю. Чего же вы хотите?

Мартен рассмеялся, и Сара покраснела, потупив взгляд.

— О…

Мартен двумя пальцами приподнял ей подбородок и заглянул в глаза:

— Верно, мадемуазель, «о». Услуга за услугу, а?

Время остановилось. Когда Мартен уже думал, что она откажется, мадемуазель его удивила.

— Очень хорошо, я согласна: меняю себя на милосердие. — Она говорила твердо, но так тихо, что только он смог ее расслышать.

Мартен презрительно скривился — с каких это пор он вымогает услуги у женщин? Отмахнувшись от неприятной мысли, он обвел ее подбородок большим пальцем, прежде чем вновь повернуться к бунтовщику.

— Ты умрешь не сегодня, Геккерен. Эта леди купила для тебя отсрочку…

— Не только для него, — вставила Сара.

Мартен улыбнулся и, чуть наклонив голову, поправился:

— Для тебя и твоих подельников. Каждая минута, что мы проведем в пути во Фритаун, — это подарок от мадемуазель Фишер. Может, хочешь ее поблагодарить?

Злобный голландец взглянул с ненавистью на женщину, которая только что спасла ему жизнь, и плюнул. Мартен стремительно шагнул вперед и, подставив ногу, остановил плевок в полете к цели.

— Merde![7] — Он перевел взгляд с испачканного сапога на Сару и указал на склизкую дрянь. — Вот видите, ради кого вы приносите себя в жертву?

Сара в кои-то веки не нашлась, что сказать.

Мартен взглянул на Даниелса, который мгновенно оказался рядом.

— Отведите ее вниз и проследите, чтобы ей приготовили ванну. А вы, мадемуазель, настройтесь на обед со мной у меня в каюте. — Он с брезгливостью оглядел ее наряд. — Я распоряжусь, чтобы вас соответствующим образом одели. А теперь уходите.

Сара и Даниелс поспешили удалиться, и Мартен повернулся к Бовилю:

— Отведите голландца в трюм и посадите под замок. Нельзя же допустить, чтобы он оказался на свободе и осквернял плевками обувь.

Его люди от души посмеялись и разошлись, а сам он, прислонившись к лееру, принялся разглядывать «Синюю птицу». На ее палубе мельтешили сотни темноволосых голов — пленники. Если повезет, их знакомство с рабством ограничится этим недолгим пленом. Мартену в свое время не повезло. Он родился рабом и откликался на слово «мальчишка», пока его хозяин — как он подозревал, и его отец — не обеднел и не оказался вынужден распродать все свое имущество, включая собственного сына.

Клеймо у него на руке зудело, и Мартен почесал его, раздраженный мыслями о тех давних временах, когда был беглым рабом под клеймом палача. Теперь он богат и влиятелен. Он постарался стряхнуть неприятные воспоминания, предпочитая думать о женщине, которая ждала его внизу. Вполне ли она осознала, на что подписалась? Он вспомнил добродетельное лицо, с которым она просила о милости для бунтовщиков, и усомнился в этом. Она невинна. Порядочный мужчина освободил бы ее от вынужденных обязательств и пообедал в одиночестве.

Мартен фыркнул. Не повезло ей, что заключила сделку с ним.