На другой стороне улицы на автобусной остановке я нашла скамейку и уселась, тяжело дыша. Меня все еще трясло от ярости, и я вжимала правый кулак в бедро. Люди, ждавшие автобуса, шарахались от меня: еще одна сумасшедшая на свободе.

Когда я осознала, какое впечатление создаю у людей, я взяла себя в руки. После бурного прилива ярости я почувствовала себя обессиленной. Безразлично я смотрела, как Дик появился из ресторанчика, отключил сигнализацию у своего «мерседеса» и с бешеным ревом умчался по дороге. Мне было настолько все равно, что я даже не надеялась, что его остановит полиция. По крайней мере, не слишком сильно надеялась.

Я тотчас же снова перешла улицу и вернулась в кафе. Зал опустел; официантки сгрудились у стола, пили кофе и курили.

Барбара вскочила, как только увидела меня.

– С тобой все в порядке, дорогая?

– О да. Мне только нужно умыться и прийти в себя. Извини, что я превращаю ваше заведение в детский сад.

Она озорно усмехнулась:

– Ох, не знаю, Вик. За последние пять дней ты внесла в нашу жизнь куда больше разнообразия, чем мы обычно видим за целый год. Это оживляет наше заведение, и у нас есть о чем поговорить.

Я потрепала ее по плечу и прошла в крошечную умывальную комнату в задней части здания, в конце коридора, в котором Марджи разлила в пятницу жир. Вот и еще одна услуга, которую я им оказала: коридор был куда чище, чем когда-либо на моей памяти.

Несколько минут я умывала лицо холодной водой. Конечно, это не могло заменить недостающие часы сна, но это должно было помочь мне быть весь день в форме. Я наложила на губы помаду в мерцающем свете неоновой лампы. Этот бледный свет делал резче черты моего лица, обозначая на нем глубокие складки. Вот так, наверное, я буду выглядеть в старости. Я стала корчить рожи своему отражению, усиливая гротескность его линий.

– Ты, похоже, добиваешься успеха, моя девочка, – отсалютовала я своему отражению.

Внезапно я вспомнила, что у меня была договоренность с охранной фирмой на сегодняшнее утро. Я позвонила из ресторанного телефона-автомата мистеру Контрерасу; он сказал, что будет все утро дома и будет рад впустить рабочих. Однако его голос звучал несколько подавленно.

– Вы уверены, что вам это не трудно? А то я вернусь домой и подожду их, если вам это доставит какие-то неудобства.

– О нет, дочка, ничего такого, – поспешно заверил он меня. – Наверное, я огорчен из-за того, что надо идти к Эдди.

– Понимаю. – Я потерла глаза. – Я не собираюсь заставлять вас делать это насильно. Вам лучше остаться дома, если эта мысль так вас расстраивает.

– Но вы ведь все равно пойдете?

– Да. Мне очень нужно с ним побеседовать.

После этого он ничего не сказал, кроме того, что будет выглядывать и караулить рабочих, и повесил трубку.

Барбара принесла мне стаканчик свежего кофе, чтобы я взяла его с собой.

– Выпей горячего – это тебя успокоит, дорогая.

Я маленькими глотками отпивала кофе, идя по Белмонту. Глотательные движения действительно улучшили мое самочувствие. К тому времени, как я добралась до банка «Лейк вью», расположенного на углу Белмонта и Шеффилда, я наконец почувствовала, что могу поддерживать разговор.

Расположенный в квадратном каменном здании с железными решетками на окнах, банк выглядел сонным и отдаленным от финансовых вихрей, в которых кружились его братья – большие банки из деловой части города. Забранные решетками окна почти не пропускали света; вестибюль был темным грязноватым местом; вероятно, здесь не мыли со дня открытия банка в 1923 году. Тем не менее банк серьезно относился к своим обязательствам по отношению к живущим по соседству вкладчикам, инвестируя средства в общественные проекты и заботливо обслуживая жителей района. Они избегали выгодных, но рискованных проектов, которые в восьмидесятых годах уничтожили многие мелкие финансовые учреждения; насколько я знала, их финансовое состояние было хорошим.

Большая часть банковских функций осуществлялась в комнате с высоким потолком, находящейся за вестибюлем. Трое служащих, которые занимались ссудами, сидели за низкой деревянной перегородкой в противоположной стороне от кассиров. Я видела Алму Уотерс, женщину, которая помогала мне с кредитом под залог кооператива, но я последовала протоколу и отдала визитную карточку секретарше.

Алма поспешно встала, чтобы со мной поздороваться. Это была полная женщина лет пятидесяти – шестидесяти, носившая яркие, облегающие платья, которые дополнялись шарфами и безвкусной бижутерией. Сегодня она была одета в сочетание красного с ядовито-розовым, а на шее было несколько ниток черных и серебряных бус. Подплыв ко мне в остроносых черных лакированных туфлях, она пожала мою руку с такой теплотой, словно у меня был кредит в миллион долларов, а не в пятьдесят тысяч.

– Заходите, Вик. Как дела? Как ваша квартира? Это было очень хорошее вложение денег. По-моему, я говорила вам тогда, что можно ждать, что в этой части Рэйсина цены начнут расти, и так оно и есть. Я только что пересмотрела договор для одной женщины, которая живет на Берри, и вы знаете, стоимость ее маленького двухквартирного домика выросла в восемь раз. Вы из-за этого пришли сегодня к нам? – Пока она говорила, она вынула папку с моими бумагами из ящика.

Иногда мне с трудом удавалось наскрести семьсот долларов в месяц, чтобы платить проценты по кредиту за квартиру, а еще была плата за аренду офиса в деловой части города. Мне только еще не хватало утроить сумму залога.

Я улыбнулась:

– Отчасти. Это как раз связано с тем, что дома в этой части Рэйсина дорожают. Мне нужна кое-какая помощь – помощь, которую вы, возможно, и не вправе мне оказать.

– Давайте попробуем, Вик. – Она рассмеялась грудным смехом, показывая блестящие, ровные зубы. – Вы знаете наш девиз: «Растем вместе с обществом, которому мы служим».

– Вы знаете, что я частный детектив, Алма. – Она должна была это знать: непостоянство моих доходов неизменно вызывало досаду у ее начальства. – Я работаю на одну пожилую женщину, которая живет выше меня на той же улице, Харриет Фризелл. Миссис Фризелл… ну, она живет в старой части Рэйсина. В той части, которая еще не выросла в цене. И теперь для нее настали трудные времена.

Я дала краткую, но – я надеялась – живую картину бедственного положения миссис Фризелл.

– Она была вкладчиком вашего банка, но где-то в феврале она перевела свой счет в «Ю.С. Метрополитен». Не думаю, чтобы у нее было много денег. Но я не могу поверить и в то, что пара, которая рвалась стать ее опекунами, – это наши местные ангелы. Я не прошу вас сказать мне, какими активами она располагала, – я знаю, что вы не можете этого сделать. Но не могли бы вы сказать мне, были ли у нее какие-либо причины для того, чтобы перевести от вас счет?

Алма с минуту не отрываясь смотрела на меня ясными веселыми глазами.

– Каков ваш интерес в этом деле, Вик?

Я развела руками:

– Можете назвать это чувством добрососедства. Весь ее мир заключался в ее собаках. Я согласилась помочь ухаживать за ними, когда она легла в больницу, но, вернувшись из поездки в другой город, я обнаружила, что собак усыпили. С этих пор я стала с подозрением относиться к людям, которые это сделали.

Она сморщила губы, обдумывая эту проблему. Наконец она повернулась к компьютеру, стоящему на дальнем конце ее стола, и стала нажимать на клавиши. Я бы отдала свой недельный гонорар – с самой доходной недели, – чтобы прочитать то, что было на экране. После нескольких минут игры с клавиатурой она поднялась, сказав только: «Я сейчас вернусь», и направилась во внутреннее помещение банка.

Когда Алма исчезла в кабинете в глубине вестибюля, мои низменные инстинкты пересилили: я встала и посмотрела на экран. Единственное, что на нем было видно, – это открытое меню. Недоверчивая женщина.

Алма довольно быстро изложила мою историю начальству. Примерно через десять минут на столе у другой служащей отдела кредитов зазвонил телефон. Женщина что-то коротко сказала в трубку, потом встала и тоже исчезла в офисе. Я допила кофе, который дала мне Барбара, выучила наизусть текст о продаже автомобилей в кредит, нашла роскошно отделанный женский туалет в подвальном помещении банка и еще успела изучить брошюру, посвященную кредитам под залог недвижимости, прежде чем появились обе женщины.

Они остановились у стола второй служащей, чтобы достать из ее ящика папку с документами. Алма подвела свою соседку ко мне, представив ее как Сильвию Вульф. Миссис Вульф, высокая худощавая женщина лет шестидесяти, была одета в аккуратный серый костюм с кардиганом, более подходящий для банка, чем яркий наряд Алмы. Она проворно пожала мне руку, но предоставила Алме изложить дело.

– У нас состоялся долгий разговор с мистером Струзерсом о том, что мы можем вам сообщить. Сильвия понадобилась, потому что именно она работала с миссис Фризелл. Ваша соседка была здесь вкладчицей с 1936 года, и для нас было ударом потерять ее. Мистер Струзерс решил, что мы можем показать вам письмо, которое нам прислала миссис Фризелл, но, конечно, Сильвия не может позволить вам посмотреть ее финансовые документы.

Миссис Вульф привычным движением пролистала толстую папку и молча протянула мне письмо миссис Фризелл с просьбой закрыть ее счет. Старушка писала на листе пожелтевшей линованной бумаги, вырванном из блокнота, который, видимо, сохранился у нее еще со времен открытия счета. Текст был несвязный, словно она писала письмо в течение нескольких дней, не утруждая себя каждый раз проверкой того, что она написала раньше, но содержание было достаточно ясным:

«У меня был счет в вашем банке в течение многих лет; и я бы никогда не подумала, что вы станете обманывать старого вкладчика, но старых людей используют в своих целях самыми ужасными способами. Мои деньги, которые лежат у вас, – все, что у меня есть, и вы платите мне только 8 процентов, а в другом банке я могу получить 17 процентов; и конечно, я должна думать о моих собаках. Я хочу, чтобы вы продали мои сертификаты, закрыли мой сберегательный счет и перевели мои деньги в „Ю.С. Метрополитен“, и для чего я посылаю вам форму».

– Семнадцать процентов? О чем, черт возьми, она говорит? – спросила я.

Сильвия Вульф покачала головой:

– Я звонила ей и пыталась с ней это обсудить, но она отказалась со мной разговаривать. Я даже пыталась зайти к ней, чтобы уговорить ее объяснить, что именно тот обманывает стариков, кто обещает им семнадцать процентов, но она сказала, что, конечно, я теперь буду так говорить, когда уже поздно что-нибудь сделать. Мы написали ей, что вновь откроем ей счет без всякой платы, если она когда-нибудь решит, что хочет вернуться к нам. Больше мы ничего не могли сделать.

– Сколько у нее было в депозитных сертификатах? – спросила я.

Миссис Вульф покачала головой:

– Вы знаете, что я не могу вам этого сказать.

Я перевернула письмо, изучая его, но это ничего нового мне не дало. Она сама написала все эти слова, и было не похоже, чтобы она писала по принуждению, хотя наверняка сказать было нельзя.

– Был ли у нее здесь сейф? – внезапно спросила я.

Служащие обменялись осторожными взглядами.

– Нет, – сказала миссис Вульф. – Я несколько раз предлагала ей это, но она предпочитала хранить важные документы дома. Мне это не нравилось, но она была не из тех, кого можно переубедить: она уже все твердо решила до того, как я с ней заговорила.

Я протянула письмо миссис Вульф. Поблагодарив ее за помощь, я задумалась, где же могут находиться личные бумаги миссис Фризелл. Тодд и Крисси не пытались бы вытрясти из нее информацию, если бы бумаги были у них.

– Вы получили то, что вам нужно, Вик? – прервала мои размышления Алма.

Я слегка пожала плечами:

– Это кое-что, но я расстроена. Что я хотела бы видеть, так это ее счет в «Ю.С. Метрополитен», выяснить, что же такое они ей предложили, что приносило бы такие деньги. И мне бы хотелось знать, где находится ее свидетельство на право владения домом, раз у нее нет сейфа для хранения ценностей.

– Оно исчезло? – спросила миссис Вульф, и тревога заблестела в ее светло-карих глазах.

– Те детки, которые ведут ее дела, не могут его найти; они появились в четверг у нее в больнице, рассказывая сказки о том, что не могут собрать денег, чтобы оплатить счет миссис Фризелл. Конечно, она в окружной больнице – ее не собираются выбрасывать оттуда на улицу, – но, поскольку она владеет домом, они вправе ожидать, что она будет платить за себя.

Миссис Вульф покачала головой:

– Не знаю, где она его хранит, это свидетельство. Но оно должно быть где-то в доме.

Я подумала об огромной куче бумаг, до сих пор лежащих нетронутыми в секретере. Но, вне всякого сомнения, Тодд и Крисси уже перерыли все в доме. Если бы свидетельство было там, то они должны были найти его. Я подумала, не знает ли этого миссис Хеллстром. Я снова поблагодарила банковских служащих и вышла на улицу, в душный июньский день.

Миссис Хеллстром была у себя в саду и усердно возилась с огромным мешком торфа и мотыгой. Соломенная шляпа закрывала ее лицо от солнца, а перчатки и халат защищали руки и одежду. Она выразила, как рада меня видеть, тем, что пригласила меня в кухню выпить ледяного чая, но, направляясь в дом, она с сожалением поглядывала на свой двор.

Она аккуратно положила перчатки и шляпу на маленькую полочку за задней дверью.

– Вчера вечером я была в больнице. Мне сказали, что вы там были и что вы добились от Хэтти, чтобы она сказала побольше, чем обычно.

Очевидно, этим своим поступком в качестве ангела-хранителя я и заслужила приглашение на чай. Я не стала портить впечатление, объясняя, что хотела только заставить миссис Фризелл заговорить о своих финансах.

Миссис Хеллстром усадила меня у пластикового стола, на котором не было ни единого пятнышка. Она вынула из холодильника кувшин и сняла с полки два янтарных пластмассовых стакана, точно таких же, над которыми несколько часов назад кривил губы Дик. Я задумалась, что же он сделал со своей перепачканной кофе рубашкой и со своими встречами. Вероятно, в офисе у него была запасная рубашка. Или, может быть, его секретарша слетала в «Нейман-Маркус» и купила ему новую.

Я не большая любительница чая, а чай миссис Хеллстром, совершенно очевидно, был заварен из пакетика, но я, угождая хозяйке, отпила немного. Он был щедро подслащен. Я старалась не морщиться, глотая его.

Мы немного поговорили о миссис Фризелл и, в частности, о том, какой помнила ее миссис Хеллстром.

– Конечно, она ровесница моей матери, но мистер Хеллстром вырос в этом доме и пытался играть с ее сыном, но он – ее сын, я имею в виду – был из тех мальчиков, которых не очень любят другие дети. Но когда подумаешь, какая она странная, в этом нет ничего удивительного, правда? Хотя она всегда была хорошей соседкой, даже несмотря на весь этот мусор во дворе и ее собак.

Я не могла толком себе представить, что же такое сделала миссис Фризелл, что заслужила репутацию хорошей соседки. Может быть, она просто не лезла в чужие дела. Потом разговор перешел на эгоизм моего поколения – тему, на которую я не слишком хотела спорить, но как была счастлива миссис Хеллстром, что в квартале нашлись такие молодые люди, которые олицетворяют собой старые традиции добрососедства.

– Конечно, я думаю, что эти молодые люди поступили нехорошо, усыпив собак, но они стараются заботиться о делах Хэтти. А для них ведь вовсе не так весело иметь на руках такую старую больную женщину, как она.

– Нет, разумеется, – пробормотала я. – Хотя мне кажется, они оказались в безвыходном положении из-за того, что не могут найти свидетельство на право владения домом миссис Фризелл.

– Свидетельство на ее дом? – резко спросила миссис Хеллстром. – Зачем оно им понадобилось?

Я постаралась выглядеть невинной, даже наивной.

– Думаю, это для больницы. Им нужно собрать документы, подтверждающие ее финансовое положение. Может быть, им даже нужно взять ссуду под залог дома, раз, по всей видимости, она еще долго не сможет встать с постели.

Миссис Хеллстром беспомощно покачала головой:

– Куда идет наша страна? Вот старая женщина, которая усердно работала всю свою жизнь, и теперь, может быть, ей придется лишиться своего дома только из-за того, что она упала в ванной? Из-за этого начинаешь бояться старости, по-настоящему бояться.

Я согласилась. Через год мне будет сорок. Мне вовсе не требовался мистер Контрерас, чтобы заставить меня задуматься о судьбе состарившихся нищих частных детективов.

– Она не отдавала вам на хранение свои личные бумаги, миссис Хеллстром?

– О нет. Хэтти не из тех, кто доверит кому-нибудь свои ценные вещи. Единственная ее вещь, которая у меня есть, – это коробка со всякими собачьими вещами – их фотографиями, родословными и прочим. Я забрала ее, когда мы нашли ее тогда вечером, потому что я знаю, об этом она действительно беспокоилась.

– Интересно, не могу ли я на нее взглянуть. – Я старалась говорить самым обычным тоном.

– Милая, если это доставит вам удовольствие, вы можете изучить там каждое фото. Там ничего особенного нет, но она специально завела хорошенькую шкатулочку, чтобы хранить их бумаги. Поверьте, Хэтти куда больше внимания обращает на то, что касается ее собак, чем на свои собственные документы… Еще чаю, милочка?

Когда я отказалась, она поспешно пошла в дом. Через минуту она вернулась, неся черную лакированную шкатулку примерно в восемнадцать дюймов длиной и в четыре высотой. Это была очень красивая шкатулка, с цветной инкрустацией, на которой были изображены девочка и собака, сидящие под грушевым деревом; собака уткнула нос в колени девочки. Шкатулка была сделана с таким мастерством, что крышка была плотно подогнана, но открывалась при легком нажатии. Не успела я опомниться, как перед моими глазами уже была нерезкая фотография Брюса.

– Я хочу вернуться к своим посадкам, милая. Когда вы закончите смотреть, просто оставьте коробку на столе. И пожалуйста, наливайте себе еще чаю, если вам захочется.

Я поблагодарила ее и осторожно начала доставать бумаги из шкатулки. Под фотографией Брюса была групповая фотография остальных четырех собак, стоявших около задней изгороди. Она как-то сумела уговорить их всех встать на задние лапы, а передние положить на ограду. Хотя и эта фотография была не в фокусе, это был очень хороший кадр. Может быть, ее приободрит, если эти фотографии будут с ней в больнице. Я отложила их в сторону, чтобы взять с собой, когда в следующий раз буду ее навещать.

Под этими двумя фотографиями лежала серия фотографий собак, которые, должно быть, были у нее раньше, а также родословная Брюса и документы на ее прежних собак. Стопка пожелтевших газетных вырезок рассказывала о днях славы миссис Фризелл, когда она показывала черных лабрадоров на выставках и получала за них призы. Никому бы теперь и в голову не пришло, что она могла заниматься их обучением.

Наконец на дне шкатулки я нашла маленький сверток личных бумаг. Свидетельство на право владения домом. И три облигации, каждая номиналом в десять тысяч долларов. Облигации на предъявителя, с выплатой семнадцати процентов, выпущенные «Даймонд хэд моторс».