Я пришла в ресторан раньше Лотти. Это было светлое, просторное заведение на Линкольне, где подавали дары моря. У «Ай-Пополи» был маленький садик, где я любила сидеть летом. Однако в середине дня над городом стали собираться грозовые тучи. Было похоже, что неестественно жаркая погода скоро закончится. Я выбрала столик в помещении.

Прождав полчаса, я решила, что Лотти задержалась из-за какого-нибудь срочного вызова. Я заказала ром с тоником, чтобы как-то скрасить ожидание, и села с края у бара, около окна, откуда могла видеть улицу. Начался дождь, огромные тяжелые капли шлепались о мостовую и расплывались на ней, словно разбитые яйца. К тому времени как я допила свой ром, капли превратились в тяжелую завесу дождя.

Я уже стала подумывать, что, может быть, Лотти разбила «транс-ам» и боится мне об этом сказать. Конечно, это не в характере Лотти: она не боится споров и выяснения отношений. Кроме того, она всегда считала себя невинной жертвой безрассудных маньяков. Когда я пыталась спросить ее, почему у меня машины никогда не бывают так поцарапаны, как у нее, она только бросала на меня яростный взгляд и меняла тему.

Я пошла к телефону-автомату в дальнем конце ресторана и попыталась ей дозвониться. Мне никто не ответил, ни в клинике, ни у нее дома, но когда я вышла из телефонной будки, она стояла посреди зала, ища меня взглядом, и с нее ручьями стекала вода. Только когда я подошла к ней, увидела, что она ранена. На лбу у нее была ссадина и синяк, и было видно, как по ее левой руке стекает струйка крови, смешиваясь с дождевой водой.

– Лотти! – Я притянула ее к себе. – Что с тобой случилось?

– Кто-то меня ударил. – Ее голос звучал глухо, и она вся напряглась в моих объятиях.

– Ударил? Тебя? Ты хочешь сказать, мою машину?

– Знаешь, Виктория, я хотела бы лечь.

То, как она отчеканила слова, и ее застывшая поза испугали меня не меньше, чем ее раны. Я подумала, не следует ли мне отвезти ее в больницу, но решила проводить ее домой и найти кого-нибудь, кто мог бы ее осмотреть. Может быть, ей нужно было сделать рентгеновский снимок головы, но больничная палата – не лучшее место для тех, кто находится в шоковом состоянии. Лучше я позабочусь о ней, прежде чем врач решит, что делать дальше. Я порылась в кошельке в поисках мелких купюр, чтобы оплатить свой счет, но ничего не нашла и в конце концов положила двадцатку на стойку бара.

Я обняла Лотти рукой за плечи и почти что вынесла ее на улицу. Она легкомысленно оставила «транс-ам» прямо у обочины тротуара. Несмотря на дождь, от которого кругом казалось темнее, я с точностью определила, что ветровое стекло было разбито. Я не могла осмотреть левое крыло, так как усаживала Лотти в ее собственную машину. Передняя фара вылетела, а решетка и кузов были помяты. Я подавила приступ ярости: Лотти была серьезна ранена. В конце концов, машина – это лишь кусок стекла и металла и ее можно отремонтировать.

Мой дом находился рядом с рестораном прямо за углом, но Лотти было бы удобнее в ее собственной квартире. Проклиная ненадежную коробку передач «крессиды», я прокладывала путь через сплошной поток воды к ее дому на Шеффилди. В течение всех тех пятнадцати минут, что мы ехали, она ничего не говорила, только смотрела прямо перед собой, время от времени зажимая левую руку, ту, которая кровоточила.

Как только я раздела ее и уложила в постель, дав ей чашку горячего молока, я позвонила Максу. Когда я описала ее раны, он строгим голосом спросил, почему я не отвезла ее в больницу.

– Потому что… Ну, не знаю… Я не люблю больниц. Мне приходилось сидеть в приемных с такими же синяками и порезами, как у нее, и мне от этого становилось только хуже. Ты не можешь найти кого-нибудь, кто бы взглянул на нее здесь? Пусть они сами решают, нужно ли ей отправляться в больницу.

Максу это не понравилось. Как больничный администратор, он видел вещи совершенно иначе, чем я. Но он согласился с тем, что раз она уже дома, то не стоит прямо сейчас везти ее куда-то еще. Он сейчас приедет сам, но сначала разыщет Артура Джойа, терапевта из «Бет Израэль».

– Ты не знаешь, что случилось?

– Она не говорит. Я сначала решила уложить ее в постель.

Когда он наконец повесил трубку, я вернулась к Лотти. Я принесла губку и тазик с теплой водой, чтобы смыть кровь с ее лица и левой руки. Она допила молоко и лежала с закрытыми глазами, но я была уверена, что она не спит.

Я села рядом с ней и стала промывать ее раны.

– Макс сейчас приедет, он здорово беспокоится о тебе. И он разыщет врача, который сможет тебя осмотреть.

– Мне не нужен врач. Я сама врач. Могу тебе сказать, что со мной ничего серьезного.

Я облегченно вздохнула, услышав ее голос.

– Ты помнишь, как произошел этот несчастный случай?

Она нетерпеливо нахмурилась:

– Это был не несчастный случай. Я сказала тебе еще в ресторане: кто-то меня ударил. Не могла бы ты положить мне на голову лед?

Я вздохнула про себя, идя обратно на кухню. Несчастный случай будет описан в анналах Лотти так же, как и прочие ее приключения на дорогах, – кто-то ее стукнул. Только на сей раз сильнее, чем обычно.

Я завернула лед в кухонное полотенце и осторожно положила его на лиловый кровоподтек.

– Ты сообщила об этом в полицию?

– Полиция сама приехала. Они хотели отправить меня в больницу, но я знала, что опаздываю на встречу с тобой, а мне нужно было тебя видеть, Виктория.

Я нежно сжала пальцы ее поврежденной руки. Несколько минут она лежала молча.

– Понимаешь, я думаю, что им была нужна ты.

– Я была нужна полиции? – осторожно спросила я.

– Нет, Вик. Тем, кто меня ударил.

Земля ушла у меня из-под ног.

– Лотти, милая Лотти, я знаю, что тебе больно и, может быть, у тебя сотрясение мозга, но, пожалуйста, расскажи мне, что произошло. Я думала, что ты попала в аварию. Я знаю, что «транс-ам» весь покорежен.

Она кивнула, потом поморщилась. От ее движений полотенце со льдом соскользнуло с ее головы на подушку. Когда я собрала с постели кубики льда, она собралась с силами и рассказала мне всю историю. Она заехала домой из клиники, чтобы принять душ и переодеться. На обратном пути, как раз перед поворотом с Шеффилди на Эддисон, неизвестно откуда выскочила еще одна машина – как это обычно с ней случается – и врезалась прямо в лоб «транс-ам».

Лотти нахмурилась:

– Должно быть, тогда я и ударилась головой о ветровое стекло, но не думаю, что от этого оно разбилось. Я думаю, что это произошло, когда они начали лупить по машине дубинками. Как бы то ни было, я была взбешена. Я терпеть не могу таких неосторожных водителей. В Лондоне со мной никогда такого не бывало, а по сравнению с лондонским движением Чикаго – просто глухая деревушка. Так что я вышла из машины, чтобы сказать им все, что я о них думаю, и записать их данные для страховой компании. Тогда они тоже вылезли из машины и принялись меня бить. Я была слишком ошеломлена для того, чтобы как-то на это реагировать. Кроме того, я ведь не ты, я не тренировалась у Мохаммеда Али.

Я звала на помощь, но начинался дождь и на улице никого не было. Водители, проезжавшие мимо, были поглощены только собой. Мужчины били меня и говорили, что я должна наконец-то накрепко запомнить, что нечего совать нос в чужие дела, когда мимо проехала полицейская машина. Как только они увидели полицию, то бросились прочь. Один из полицейских выскочил из машины и пытался их поймать, но, конечно, те рванули с невероятной скоростью. Они даже бросили там свою машину. Но когда мы ехали домой, я подумала, что они, наверное, перепутали меня с тобой. Потому что я ехала в твоей машине.

Она была права. Я поняла, что она права, как только она сказала, что мужчины вышли из машины, чтобы ее избить. Я хотела спросить, сколько их было, как они выглядели, но она была не в том состоянии, чтобы выдержать допрос. И это объясняло ее странное состояние: это был не шок. Она сердилась на меня за то, что я подвергла ее такому риску.

– Мне очень жаль, – сказала я, не придумав ничего другого.

Ее глаза были закрыты, но рот скривился в подобии улыбки:

– Мне тоже. И без сомнения, больше, чем тебе.

– Именно поэтому ты приехала в ресторан? Чтобы ткнуть в меня ножом?

При этих словах она открыла глаза и поглядела на меня из-под компресса со льдом.

– Нет, Виктория. Я пришла к тебе, потому что я никогда в жизни не была так напугана, по крайней мере с тех пор, как приехала в Америку. И это, похоже, имеет отношение к тебе. Ты должна, наверное, что-то уладить, сделать так, чтобы меня не трогали, чтобы я не тряслась от страха каждый раз, выходя из дома и садясь в машину.

Я опустилась перед ней на колени и обхватила ее руками:

– Я сделаю все, что смогу, шеф.

Она снова закрыла глаза и лежала так, тихо дыша и держа мою руку, пока мы ждали Макса и Арта. Меня била дрожь, когда я представляла себе, как на нее напали. Я хотела только одного: переиграть последние несколько дней, чтобы «транс-ам» остался у меня и чтобы именно меня они остановили. Как далеко зашли бы они, если бы не появилась полиция? Бросили бы ее, переломав кости? Может быть, оставили бы лежать на улице без сознания, с сотрясением мозга или мертвую?

Я не могла избавиться от этих лихорадочных мыслей. Для меня было истинным облегчением, когда в дверь позвонил Макс, несмотря даже на то, что это было только прелюдией к жаркой схватке. Он не нашел Арта Джойа, но привез с собой Одри Джеймсон. Это была одна из наиболее способных молодых врачей в «Бет Израэль». Я знала ее, потому что она по пятнадцать часов проводила в клинике, помогая Лотти.

Макс прошел прямо к Лотти, но Одри остановилась, чтобы поговорить со мной, прежде чем осмотреть пациентку. Когда я рассказала ей, что случилось, она нетерпеливо прищелкнула языком и пошла вслед за Максом в спальню Лотти. Я села под красно-оранжевой картиной в гостиной Лотти и принялась стучать кончиками пальцев по старому номеру «Нешнл джеографик». Через несколько минут ко мне присоединился Макс:

– Не могу поверить, что ты могла так поступить с Лотти. Подвергнуть ее жизнь такому риску.

Я откинулась назад на кушетке и провела левой рукой по лбу.

– Я не хочу слышать об этом, Макс, по крайней мере не таким злобным тоном. Ты должен был бы знать, что я ни за что не поменялась бы с Лотти машинами, если бы знала, что ей угрожает опасность. А если ты думаешь, что я на это способна, тогда нам вообще не о чем разговаривать.

– Тогда почему ты это сделала?

– За мной был хвост. Я хотела иметь возможность свободно перемещаться. Лотти согласилась поменяться со мной машинами. Теперь я вижу, что мне не следовало этого делать, но тогда я не могла этого знать.

Кто бы меня ни преследовал, он не знал меня в лицо, иначе они не напали бы на Лотти. Неужели Чамферс послал своих работников, вместо того чтобы обратиться в детективное агентство? Я подумала о том парне, которого на прошлой неделе встретила в доке. Бруно – я так назвала его. А как называл его Чамферс? Я не смогла вспомнить – шарики у меня в голове поворачивались с трудом, скрежеща, как патефонная игла, которая соскочила с дорожки пластинки.

– Я познакомился с Лотти, когда ей было пятнадцать лет, – внезапно проговорил Макс. – Иногда она бывает самой злобной фурией во всем мире. Но я не могу представить себе этот мир без нее.

– Я познакомилась с ней, когда ей уже исполнилось сорок, но я тоже не могу представить себе мир без нее. В любом случае ты не можешь обвинить меня больше, чем я сама виню себя.

Макс наконец качнул головой – почти кивнул в знак согласия. Он подошел к буфету, в котором у Лотти хранилась бутылка бренди, и налил немного в бокалы. Я взяла у него бокал, но поставила рядом с собой, не отпив ни глотка. Мы сидели в полном молчании, пока Одри не вышла к нам.

– С ней все будет в порядке. Я хотела бы направить ее на рентген – думаю, что у нее сломана рука и надо наложить гипс. И для полной уверенности нужно провести сканирование мозга. Но это можно отложить до утра. Я наложила ей повязку на руку и дала снотворное. Только должна сказать, что она отказывалась его принять, пока я не пообещала ей, что Вик останется здесь с ней на ночь. Вы не возражаете, Варшавски?

Я кивнула. Макс, уязвленный тем, что Лотти не выбрала его, предложил остаться вместе со мной.

– Хорошо. Ты можешь лечь на свободную кровать, а я стащу матрасы с этой кушетки и лягу на полу в ее спальне на тот случай, если понадоблюсь ей.

Зубы Одри на мгновение сверкнули белизной на фоне бронзового цвета кожи, когда она рассмеялась.

– Не надо становиться викторианской девой, Вик. С ней действительно все будет в порядке. Ее не нужно окроплять лавандой, или что там они использовали при лихорадке.

– Дело не в этом – просто она была очень напугана. Если она проснется и не сможет понять, что с ней происходит, я хочу быть рядом, чтобы успокоить ее. – В конце концов, это было самое малое, что я могла для нее сделать.

– Как хотите… Как насчет глотка этого бренди, прежде чем я опять выйду на дождь?