Тётушка Матрона отправила птичку в Орден, и скоро на пороге усадьбы материализовался Лют. Ник же всё время так и лежал в гостевой спальне, глядя, как медленно погружалось в ультрамарин вечернее майское небо.

Наконец дверь открылась и в комнату вошла вся компания — тётушка, Лют и Мила с Лапом в руках. Все встали у кровати Ника шеренгой. Тот же даже голову нормально повернуть не мог, каждое, даже самое маленькое движение отдавалось болью по всей шее и даже по спине, аж до копчика.

— У вас есть кот? — спросил Ник, скосив глаза на тётушку.

— Нет, он отошёл в прошлом году. Теперь в его старом домике квартирует Викто́р. — Тётушка уселась в кресло, чинно оправив платье.

— Я написал в рапорте, что ты повредился во время драки с наёмниками, — сообщил Лют. — Теперь ты мне должен дважды.

— Отдам, — вяло пообещал Ник, даже не желая представлять, что может запросить от него Лют.

— Ну, теперь рассказывай, почему ты нас не послушал и что ты там видел, — со вздохом произнесла тётушка, коротко глянув на хомяка, который смотрел на свои сложенные лапки.

Похоже, с ним уже провели воспитательную беседу. Надо будет принести побольше орешков в шоколаде, всё-таки он всё время был рядом.

Ник поёрзал на кровати, пытаясь устроиться поудобнее, вдохнул поглубже, поморщился от боли и по порядку рассказал компании всё: как превратился в сороку и следил за отцом, как видел встречу с информатором, о чём они разговаривали и как их убили. И как напали на самого Ника.

— Это был кто-то из нашего рода, — подытожил Ник. — Я видел перстень.

— Совершенно невозможно, — отрезала тётушка. — Это запрещено всеми статутами. Никто не может нападать на родственников, за исключением особых обстоятельств, разумеется. Но здесь они не просматриваются.

— Я чётко видел перстень, — упорствовал Ник.

Тётушка молча посмотрела на Люта, который всё время то ходил туда-сюда по комнате, то стоял у окна, заложив руки за спину.

Лют обернулся и медленно проговорил:

— Давайте-ка подытожим всё с самого начала. Что у нас получается? Доротея Прусак заказала на чёрном рынке зеркало с фантомом. Никто из контрабандистов фантома не науськивал. Однако тот сумел выбраться и взорвать камин. Не сам, ему кто-то помог, но уже когда зеркало было в доме. Этот некто растворил печать велесовой серой, потом испортил кристаллы в камине с помощью той же серы в мёртвой воде. — Лют молча перетирал пальцами, снова шагая по комнате. — Допустим, Севку и информатора убил тот же некто. Кто? Зачем?

Лют теперь стоял посреди комнаты, опустив голову и растирая виски. Все молчали.

— А кто был информатор? — наконец подала голос тётушка.

— Неизвестно, — поднял голову Лют. — Никаких следов у элеваторов не нашли. Только убитый Севка. Задушен той же велесовой серой. Редкая дрянь.

— Редкая во всех смыслах, — задумчиво проговорила тётушка. — Даже на чёрном рынке встречается не так уж часто. Разве что в конце осени, когда её и готовят в Велесову ночь. Но много всё равно не наварить, и расходится она быстро. Не напасёшься.

— Однако кто-то запасся, причём так, что и на печать хватило, и на камин, и на газовую шашку. — Теперь Лют скрёб бровь. — И куда дели этого информатора? В реку сбросили?

Ник вздохнул. Жаль, его там не было. Но ведь в Ордене служат толковые алхимики. Неужели они на месте гибели его отца ничего не нашли?

— Точно никаких следов? — слабо спросил Ник.

— Нет, — пожал плечами Лют. — Я же потом смотрел рапорты. Только газовая серная шашка. Ещё кучка небольших осколков огненного антрацита. Но его на мукомольном заводе используют как топливо. Больше по нашей линии ничего интересного.

Нет, кое-что интересное ещё было. Не могло не быть.

— Перстень моего отца? — спросил Ник, кося глазами так, чтобы видеть Люта.

Впрочем, Ник уже знал ответ на этот вопрос.

— Да, перстня не было, — признал Лют. — Но он мог и раньше…

— Не мог, — жёстко произнёс Ник. — Ты же сам знаешь. Тот, кто носит фамильный перстень, может лишиться его только вместе с рукой, а то и с жизнью. Его снял тот, кто убил отца и того информатора. И кто напал на меня.

— А учитывая, что носить фамильный перстень может только член семьи, — медленно произнесла тётушка, будто взвешивая каждое слово, — это кто-то из клана Сорокиных.

— Сорокин убил Сорокина? — с сомнением произнёс Лют. — Невозможно.

— Возможно. Если речь идёт о бастарде. — Тётушка скрестила руки на груди и прищурилась, будто глядя в пропасть вековой семейной магии. — Какой-то незаконнорождённый мощный маг. Вероятно, эфирный. Возможно, хаосист.

— Зачем это всё? — озвучила общий вопрос Мила. — Кому это нужно? Кто-то хочет истребить род Сорокиных?

— Может, да, — пожал плечами Лют. — А может, и нет. Потому что если предположить, что взрыв камина в доме Прусаков был подстроен, а мы в этом теперь почти уверены, то в версию с Сорокиными это не укладывается. Никто из них в пожаре не погиб и не пострадал.

— Зато при расследовании этого пожара погиб мой отец, — напомнил Ник.

— Да брось, чтобы его убить, не нужно было такой огород городить, — отмахнулся Лют. — Выманили бы на встречу с тем же информатором и грохнули бы. Быстро и надёжно. Нет, тут что-то другое. Более сложное.

— А может, наоборот? — подал голос Лап. — Что, если кто-то просто хотел зачем-то убить эту Доротею Прусак? Но не рассчитал и зацепил твою жену. Отец Ника стал расследовать, и его грохнули на всякий случай. А теперь Ник во всё это полез, и ему тоже досталось.

— Опять слишком сложно, — покачал головой Лют. — Даже если кто-то хотел бы убить эту Доротею, тоже могли бы действовать проще. Подстроили бы какой-нибудь несчастный случай, и всё. А доставать велесову серу, растворять печать и портить кристаллы в камине… нет, это чересчур.

— Может, зайдём с другой стороны? — предложила тётушка. — Вот кто мог всё это провернуть? Зеркало находится в доме. В укромном месте, это точно. Да и к камину просто так не подойдёшь.

— Кто-то был вхож в этот дом, — щёлкнул пальцами Лют. — И имел доступ к зеркалу и камину! Кто? Родственники? Друзья? Прислуга? — Тут Лют стал почти метаться по комнате, потирая руки. — Так, надо срочно поднять то дело и просмотреть показания. Кто-то там должен быть. Тот, кто всё это устроил. Мы его вычислим и возьмём за задн… это самое. — Увидев, как на него смотрела Мила, Лют прокашлялся и произнёс: — Эх, жаль, я тогда в госпитале провалялся. Если бы не это, то и Севка, может, был бы жив. Мы бы с ним вместе… Впрочем, пустое. Теперь надо наведаться в архив. Эх, Юли нет, она мне всегда помогала там копаться, у неё намного лучше получалось в этих бумажках ориентироваться.

— Как ты сказал? — подал голос Лап. — Она тебе в архивах помогала?

— Да, и что? — грозно навис над ним Лют.

Мила прикрыла хомяка ладошкой.

— Так может, в этом и дело? — понял ход мысли хомяка Ник. — Может, Юлия что-то раскопала в каком-то старом деле? Нечто, чего нельзя было знать? Что-то опасное. И её убрали.

— Из-за старого архивного дела? — скривился Лют. — Её и ещё полквартала?

— Дерево прячут в лесу, среди других деревьев, — задумчиво произнесла тётушка. — А убийство — среди других убийств. Одна нужная кому-то смерть теряется в череде других. Да ещё огонь. Если она, и вправду, что-то нашла и принесла домой, то оно точно сгорело.

— И никаких следов, — прошептал Ник, припоминая обугленные стены дома Лютых. — И никто даже не подумал, что Юлия была главной целью, потому что все смотрели в другую сторону. Только мой отец догадался. И его за это убили.

— Какой кошмар, — тихо произнесла Мила, качая головой.

Снова все молчали.

— Надо во всём этом разобраться, — наконец заявил Лют. — Костьми лягу, а всё выясню!

— Нет уж, — резко произнесла тётушка. — Хватит с нас костей. Твоя Юлия, Всеволод, Ник еле выжил.

— Моя шкура дорого не стоит, — мрачно усмехнулся Лют. — А вот Юля и Севка порадуются, когда тот, кто их убил, получит что заслужил. Я из него шашлык сделаю.

— Обязательно, но чуть позже, — уже мягче произнесла тётушка. — Надо действовать осторожно. Ник уже подставился. А ты — будь умнее. Не кричи на каждом углу, чем занят. Придумай повод пойти в архив, вороши старые никому не нужные дела. А сам по-тихому найди дело о пожаре. И ещё попытайся выяснить, чем твоя Юля занималась в архиве, что смотрела. Она сама тебе ничего не говорила?

— Да вроде что-то было, — пробормотал Лют. — Всё твердила, что нам надо серьёзно о чём-то поговорить, но я ей отвечал, что, мол, давай потом.

— Вот и добегался, торопыга, — укоризненно процедила тётушка. — И жену проморгал, и друга. Теперь хоть подходи к делу с осторожностью и рассуждением.

— Будет исполнено, — картинно поклонился Лют.

— Хорошо, — кивнула тётушка. — Ты отправляйся в архив, а мы пока Ника переправим в госпиталь. Хорошо, что хотя бы этого Сорокина не потеряли. Игнатий бы нам не простил.

Лют в ответ лишь хмыкнул и быстро распрощался. А тётушка вызвала карету медицинской службы, и скоро санитары на носилках транспортировали Ника вниз, а потом отвезли в госпиталь при Ордене. До вечера Ника просвечивали на разных аппаратах врачи-маги, а потом его положили на высокий стол и подвергли самой настоящей экзекуции. Костоправ мял тело Ника, как глину, и всё приговаривал:

— Терпи, ваше благородие. Бог терпел и нам велел.

Господи, Ник будто в заводском тестомесе побывал. Зато на следующее утро его уже отпустили домой, потому что тело теперь работало почти исправно, только голова не поворачивалась. На шею Нику нацепили жёсткий высокий воротник и приказали носить неделю, не снимая.

Ещё и больничный выписали, так что стало можно хотя бы немного отдохнуть и расслабиться. Тем более что в доме, как впрочем, и во всех остальных приличных домах, теперь шла подготовка к празднованию Троицы.

Слуги бегали по дому туда-сюда, драили, скребли, вытирали до блеска. Почти не переставая работал пылесборник. Такой, в виде забавного цилиндрического кота, у которого зелёные глаза двигались и лапки шевелились.

Младшие сёстры, как и Ник когда-то в детстве, называли кота Мистером Муром и давали задания — вычистить ковры и протереть всю пыль даже в самых укромных местах. Разумеется, при генеральной уборке неизменно находились всякие мелочи, потерянные со времени уборки перед Пасхой: из-за шкафов выкатывались мячики, под кроватями находились шпильки и булавки, из углов гостиной и столовой Мистер Мур достал с десяток конфет и всяких зачерствевших угощений.

Увидев, как механический кот собирал рассыпанные глазированные орешки в контейнер, Ник завязал себе узелок на память — отправить коробку конфет на троицу в усадьбу тётушки. Всё-таки Лап своё обещание выполнил и заслужил благодарность.

Самого Ника к суетливым приготовлениям, конечно, не привлекали — он всё время просиживал то на веранде с книгами, то в доме, листая справочники по алхимии. Для вида, разумеется. На самом деле постоянно думал, кто же убил его отца, Доротею Прусак и Юлию Лютую.

Лют прав — этот был некто, вхожий в дом Прусаков. Но кто? Доротею уже не расспросить. Её дочку Урсулу, которая когда-то нанесла Нику и Свете сильную травму, даже вспоминать не хотелось. Оставалось лишь надеяться, что Лют во всём разберётся. Должны же были остаться какие-то бумаги по тому пожару. Отец ведь до чего-то докопался, значит, и Лют сможет. А там уж Ник поправится, и вместе с тётушкой будет на подхвате.

Ник, долго рассматривавший справочник нижегородских дворянских фамилий в гостиной, отложил книгу и зевнул. Обрадовался, потому что челюсть уже не застревала, и зевота не отдавала острой болью в затылке. Да, снадобья своё дело делают.

На улице было пасмурно — небо затянули серые тучи. Матушка и сёстры отправились по магазинам выбирать подарки на Троицу для родственников. Ник наказал купить большую коробку глазированных орешков, которую намеревался отправить тётушке.

Так что дома было тихо, только на кухне начинались приготовления к праздникам. В гостиную вошла горничная Аннушка с металлической коробкой в руках.

— Нектарий Всеволодович, — тихо позвала Аннушка, проверяя, спали хозяин или нет.

— Да? — снова зевнул Ник.

— Дозвольте кристаллы в камине просмотреть. Как бы завтра-то не погасло.

— Да, помню. Пожалуйста. — И Ник указал на камин светлого мрамора.

Аннушка кивнула и стала аккуратно снимать с полки семейные портреты, вазочки и памятные сувениры и переставлять их на столик. Потом Аннушка опустилась на колени и стала открывать боковые панели, вынимать красные кристаллы и сравнивать их на просвет с алыми полосочками. Два кристалла оказались уже не красными, а розовыми, их Аннушка заменила на новые. Эфирного газа в колбах было ещё довольно, так что камин завтра, в Родительскую субботу, должен гореть исправно. Всем ведь известно, что ежели в доме в Родительскую погаснет камин, печь или какая другая лампа, то это очень худая примета.

И ведь работало. Ник, хотя и учился тогда в Лицее, знал, что перед гибелью отца в кухне усадьбы погасла печь.

А вот чтобы у кого камин взрывался, такого почти не бывало. Только однажды на памяти Ника такое случилось — в доме Прусаков. Кто же сумел испортить их камин?

Ник смотрел, как Аннушка аккуратно протирала колбы и все «внутренности» камина — трубки, пазы с кристаллами, панели, дверцы, замочки.

Пожалуй, в доме Сорокиных камином занимается только Аннушка. Она служит в этой усадьбе с самого детства — лет с десяти, Ник даже когда-то считал её старшей сестрой, потому как Аннушка с ним часто нянькалась.

Допустим, и у Прусаков была такая горничная. Надёжная, преданная. Почти член семьи. И зачем ей отправлять хозяев на тот свет? Обида? Грубое отношение? И такое, конечно, случается.

Ник близко не знал Урсулу Прусак, но видел её довольно часто — ведь лицеисты не упускали случая наведаться к воспитанницам Института. Все праздники проводили вместе, а ещё балы, благотворительные ярмарки, совместные походы в театры и на концерты.

И везде Урсула вела себя надменно. Впрочем, как и многие другие представительницы известных фамилий. Отчего-то некоторые барышни считают необходимым накричать на официанта или продавца в лавке. А уж сколько обидных слов от барчуков и барышень доставалось кухаркам, постельничим и дворникам…

Но вряд ли горничная решила взорвать камин своих господ. Ведь и её саму могло зацепить. Да и без работы оставаться мало кому охота. Тут Ник припомнил Элли, служанку купца Малышева, которой теперь предстояло искать новую кондицию, да ещё с пятном на репутации.

Надо бы отправить и ей какой-нибудь небольшой презент на Троицу, ведь представители старых фамилий обязаны проявлять милость к тем, кто оказался в трудной ситуации. А куда отправлять? Надо бы попросить Люта выяснить её новый адрес. Или старый — ведь её мать, кажется, всю жизнь живёт в Кунавино.

Ник завязал в памяти ещё один узелок, чтобы не забыть отправить Люту птичку с запиской насчёт Элли, и заодно попросить найти список прислуги Прусаков семилетней давности.

Аннушка наконец закончила возиться с камином, всё перепроверила, заперла дверцы и на всякий случай включила подачу газа. Всё шло обыкновенно — внизу появились слабые языки пламени, а по краям замерцали кристаллы.

Аннушка несколько раз повернула рычажок, то делая пламя ярче, то бледнее. И свет кристаллов тоже становился то насыщенным, то почти исчезал.

Словно пламя самой настоящей печи. Раньше, говорят, топили дровами. Рубили деревья и жгли поленья, пока не придумали, как пропускать эфирный газ через кристаллы. Но в бедных районах, вроде портовой части Кунавино, до сих пор трещат дрова и чадит удушливым чёрным дымом уголь.

Не такой мощный антрацит, как на заводах, конечно. В многоквартирных домах, как те, которые проходил отец Ника в свой последний вечер, как раз держат печи, которые топят антрацитовыми кристаллами. И дешевле, чем газ и рубины, и не так чадит, как обычный уголь.

— Оставить вам камин, Нектарий Всеволодович? — спросила Аннушка.

Ник вздрогнул — оказалось, он так засмотрелся на пламя, что почти впал в транс.

— Нет, благодарю, — наконец произнёс Ник.

Аннушка выключила камин, собрала свою коробку, вернула на полку портреты и сувениры, чуть поклонилась и вышла.

А Ник остался сидеть на диване со странным ощущением: будто он что-то вспомнил и тут же забыл.