Инна дождалась, пока связь прервется, и только потом отвела iPhone от уха. На экране какое-то время держалось имя Ольги Буровой, затем дисплей погас, вернув темному стеклу отражение пальцев и кольца с молочным камнем.

— Согласилась? — спросил Аркадий.

Инна обернулась.

Гордеева находилась в передней комнате той части дома, что была отведена ее старшему сыну. От родительской половины особняка, с темным деревом, тяжелыми каминами и вещами, возраст которых предпочитали не уточнять, комнаты Аркадия разительно отличались. Светлый камень, матовый металл, черное стекло, гладкие графитовые панели без видимых ручек. Двери открывались от прикосновения, освещение менялось в зависимости от времени суток, вентиляция работала без единого слышимого звука. Даже шкафы казались частью стен, пока хозяину не требовалось что-нибудь достать.

Аркадий стоял перед огромным зеркалом, занимавшим почти всю стену между входом в спальню и гардеробной. При необходимости по его правому краю появлялись время, погода, расписание и сообщения. Сейчас экран был отключен. Зеркало показывало только высокого молодого мужчину в темно-синих брюках Brioni и тонкой белоснежной рубашке, застегнутой до самого воротника.

Аркадий завязывал галстук цвета насыщенного изумруда. Его руки, способные часами работать с тканями человеческого лица, прекрасно справлялись с простым узлом, не требуя особого внимания, и он смотрел в отражении на мать, ожидая ответа.

— В эту субботу, в три часа, — сказала Инна.

— Значит, приехать к нам она все-таки готова.

— Пока она готова прийти в дом, где будут люди, которых ей заранее назовут. Не приписывай этому большего.

Аркадий подтянул узел и провел пальцем под воротником, проверяя, не слишком ли туго.

— Ты могла просто сказать «да».

— Могла.

Он опять встретился с ней взглядом через зеркало. В глазах уже появилось то выражение, с которым Аркадий слушал коллег, начинавших объяснять ему очевидное: терпеливое, внимательное и слегка раздраженное самим фактом, что разговор еще не закончен.

Инна знала это выражение с тех лет, когда сын научился читать раньше большинства детей и решил, что взрослые теперь будут сообщать ему только то, что нельзя узнать самому. Владислав тогда сказал, что самоуверенность полезна мужчине, которому предстоит возглавить семью. Инна ответила, что до этого мужчине желательно научиться замечать собственные ошибки. Спор закончился ничем, зато Аркадий вырос способным и к самоуверенности, и к исправлениям. Второе качество проявлялось реже, но Инна ценила его больше.

— Суббота даст тебе возможность изменить ее отношение, — продолжила она. — Постарайся воспользоваться ею аккуратно. Если после приема Ольга по-прежнему будет видеть в Гордеевых только людей, желающих распоряжаться ее наследством, следующий шаг окажется гораздо труднее. Другой способ приблизиться мы найдем. Уверенности, что он сработает, будет еще меньше.

Аркадий отпустил галстук.

— Она слишком сдержанная.

— Она приехала одна в город, где каждый встречный знает о ее семье больше, чем она сама. Было бы странно, если бы она доверяла первому красивому мужчине, предложившему помощь.

— Ты сейчас про меня?

— О других красивых мужчинах, предлагающих ей помощь, мы пока не слышали.

Уголок рта ее старшего сына дрогнул. Аркадий снова повернулся к зеркалу и поправил узел на несколько миллиметров. Галстук и до этого лежал правильно, но у хирургов обычно есть собственное представление о допустимой асимметрии.

— Все равно я ожидал от Буровой другого, — продолжил разговор он. — Более заметной реакции. Раздражения хотя бы. Она как будто заранее решает, сколько слов можно потратить на каждый ответ.

— Разумная привычка.

— Для переговоров — возможно. Для женщины ее возраста выглядит скучно.

Инна положила телефон на узкую консоль из черного стекла. Рядом лежали ключи от автомобиля, запонки и тонкая папка из клиники. Никаких случайных вещей Аркадий вокруг себя не оставлял. В детстве он складывал конструктор по цветам и убирал книги так, чтобы корешки стояли на одной линии. Игорь мог за десять минут превратить любую комнату в доказательство недавнего ограбления. Два сына выросли в одном доме, ели за одним столом, получали одинаковые замечания и все равно с самого начала были разными людьми.

Николай появился значительно позже, когда старшие уже успели разделить между собой привычные роли. Аркадий объяснял младшему устройство вещей прежде, чем тот успевал спросить. Игорь учил нарушать правила так, чтобы взрослые не поняли, кто подал идею. Сам Николай предпочитал держаться возле Инны, в их большой семье материнское плечо долго оставалось единственным местом, которое не нужно занимать так, чтобы успеть раньше братьев.

Инна особенно ясно помнила одну из семейных съемок к юбилею «Клиодны». Фотограф долго расставлял их на ступенях и просил мальчиков смотреть в объектив. Аркадий выполнил просьбу без сопротивления и застыл с серьезностью человека, которому объяснили значение официального снимка. Игорь в последний момент повернул голову и смотрел куда-то за плечо фотографа, всем телом отказываясь оставаться там, куда его поставили. Маленький Николай прижался к боку Инны и держался пальцами за ткань ее платья. На готовой фотографии этого почти не было видно. Остались только три разных лица и аккуратная семейная композиция, в которой посторонний человек не смог бы разглядеть ни сопротивления Игоря, ни теплой детской ладони у Инны на бедре.

Сейчас Николаю четырнадцать. Он учится в Швейцарии, живет по школьному расписанию другой страны и все равно остается частью домашнего порядка. Инна знает даты его контрольных, время тренировок, имена двух преподавателей, с которыми требуется поговорить при следующем визите, и номер рейса, которым они с Владиславом должны лететь к сыну через пару месяцев. Расстояние изменило количество вещей, которые она могла сделать для Николая сама, но не уменьшило их числа в ее голове.

— Когда твой отец впервые меня увидел, он тоже счел меня холодной, — сообщила Инна.

Аркадий посмотрел на нее уже прямо, обернувшись от зеркала.

— Неправда.

— Ты там присутствовал?

— Отец всегда говорит, что влюбился в тебя с первого взгляда.

— Одно другому не мешает. Влюбился с первого взгляда, а потом сообщил своей матери, что я всегда смотрю на него, заранее недовольная всем, что он собирается сказать.

— Он это придумал.

— Владислав редко придумывает то, что выставляет его в невыгодном свете.

— Тогда почему я раньше об этом не слышал?

Инна слегка пожала плечами.

— Видимо, за тридцать пять лет ему больше понравилась другая версия. В ней он моментально понял, что встретил единственную женщину, на которой способен жениться, а я немедленно это оценила.

Аркадий вернулся к зеркалу и улыбнулся. Это сделало его моложе. На несколько секунд исчез главный врач центральной клиники, наследник сильнейшей колдовской семьи и мужчина, которому отец поручил жениться на младшей Буровой ради власти, имущества и будущих детей. Остался сын, слушающий историю родителей и заранее уверенный, что знает ее лучше матери.

— А на самом деле было иначе? — спросил он.

— Нам потребовалось время.

— Отцу?

— Обоим. Он слишком привык, что женщинам хватает его лица. Я слишком хорошо знала, что лицо остается тем же и после свадьбы, а жизнь рядом с ним — нет.

— И все-таки вышла за него.

— Как видишь.

— Значит, отец оказался достаточно убедителен.

— Твой отец умеет быть убедительным, когда считает вопрос важным.

В голосе Инны не было насмешки. Владислав действительно увидел ее впервые в гостиной новосибирского дома, среди родителей, родственников и людей, предварительно решивших, что две семьи подходят друг другу. Он почти не говорил с ней в тот вечер. Смотрел чаще, чем позволяла вежливость, и молчал дольше, чем разрешал разговор. Потом приехал снова. И еще раз.

Инна не помнила момента, когда согласие семьи превратилось в ее собственное. Таких моментов вообще редко бывает только один. Сначала она перестала ждать, что Владислав скажет что-нибудь самодовольное. Потом заметила, что он слушает ее ответы до конца. Позднее поняла: рядом с ним ей не приходится становиться тише, чтобы мужчина чувствовал себя сильнее. В день свадьбы она уже любила его. Через год любила еще больше. Через тридцать с лишним лет знала все причины, по которым с ним трудно жить, и ни одна не заставляла ее хотеть другой жизни.

Она помнила их первую квартиру, еще до особняка в «Соснах», когда сеть состояла из одной клиники, а Владислав возвращался домой настолько поздно, что снимал обувь в темноте, боясь разбудить ее. Помнила, как он впервые взял на руки Аркадия и держал младенца с осторожностью человека, которому доверили вещь дороже собственной жизни, но не объяснили, где у нее наиболее хрупкое место. Помнила их первые серьезные ссоры, рождение Игоря, ночи без сна и редкие утра, когда все четверо оказывались дома одновременно.

Позже появился Николай, и Инна снова обнаружила, что родительский опыт почти ничего не упрощает. Младенец не становился менее беззащитным только оттого, что мать уже знает, как держать голову во время купания, чем сбивать температуру и какие звуки ночью можно переждать, а после каких надо мгновенно вставать. Владислав со вторым сыном выглядел уверенным отцом. В третий раз уже не изображал уверенность и без возражений выполнял все, что говорила Инна.

— Отцу было легче, — возразил Аркадий. — Я не знаю женщины красивее тебя.

Комплимент прозвучал буднично, без желания понравиться. Аркадий говорил то, что считал фактом. В семье Гордеевых внешность всегда умели оценивать спокойно: как силу, преимущество, инструмент и иногда как источник ненужной самоуверенности.

Инна все равно почувствовала удовольствие от слов сына.

— Ты слишком часто работаешь с женщинами, недовольными своим лицом.

— Это не меняет результата сравнения.

— Ольга настолько тебе не понравилась?

— Я не сказал, что она страшная. Просто про нее, при всем уважении к ней, никто не подумает то же самое, что про тебя.

Инна посмотрела на отражение сына. В его голосе не было жестокости. Только привычная точность хирурга, который каждый день измеряет пропорции, замечает разницу в высоте век и знает, где красота вызвана плохим освещением.

— Помнишь сказки, которые я читала тебе в детстве? — спросила она.

— Ты читала много сказок.

— Старые. Без пересказа для дошкольников. Как там выглядела Баба Яга?

Аркадий нахмурился, припоминая. Потом произнес без запинки:

— «Нос в потолок врос, губы на притолке висят, груди на крюк намотаны, а сама зубы точит».

Инна не удержалась от улыбки.

— Хорошая память.

— После такого описания мне было трудно уснуть и еще труднее забыть. Какое отношение Баба Яга имеет к Ольге?

В комнате продолжал работать беззвучный климат-контроль. За широким окном лежал серый день, сосны стояли совсем неподвижно. Их темные стволы отражались в стекле и в огромном зеркале, множась за спиной Аркадия так, словно лес уже вошел в дом и остановился на границе светлого камня.

— Когда в Новосибирске родители готовили меня к браку с твоим отцом, они повезли меня к прабабке, — сказала Инна. — За благословением.

Аркадий молча ждал.

Он знал, что мать редко рассказывала о своей семье. Новосибирская родня сохранилась, звала на свадьбы, похороны и юбилеи, получала приглашения на открытия новых филиалов «Клиодны». Но внутри дома Гордеевых прошлое Инны существовало отдельно, в нескольких фотографиях, украшениях и старых вещах, которые никто не трогал без ее разрешения.

— Она тогда уже была очень стара, — продолжила Инна. — Почти не вставала, плохо видела, иногда путала имена правнучек. При этом разум сохраняла ясный, и наша сила еще при ней оставалась. Мои родители относились к ее словам серьезнее, чем к большинству семейных документов.

Инна вспомнила небольшую комнату с закрытыми шторами. Запах сухих трав, лекарств и нагретого дерева. Узкую кровать под тяжелым покрывалом. Прабабкина рука казалась легкой и сухой, пока не легла Инне на голову. Тогда пальцы сжались с такой силой, что шпильки вошли в кожу.

Старуха долго молчала. Потом спросила, знает ли будущая невеста, к кому идет. Инна назвала фамилию Гордеевых. Прабабка ответила, что спрашивает не о женихе.

— Она предупредила меня о Буровых, — сказала Инна. — Утверждала, что их род начинается с настоящей Бабы Яги. Отсюда невероятная сила женщин этой семьи, их власть над мертвыми и способность переходить границу между нашим миром и тем, куда живому человеку входить не положено. Совет был простой: держаться от них как можно дальше.

Аркадий посмотрел на мать с легким недоверием.

— И ты решила рассказать это сейчас?

— Ты пожаловался на внешность возможной невесты. Я объясняю, что все могло оказаться хуже.

— Мама.

— Что?

— Ты же не веришь, что Буровы действительно произошли от Бабы Яги?

Инна провела пальцем по краю консоли. На черном стекле не осталось следа.

— Я не знаю, кем была первая ведьма их рода, и кто потом сделал из нее сказку. Прабабка верила. Она прожила достаточно долго и видела достаточно вещей, чтобы ее уверенность нельзя было списать на старость.

— Это все равно легенда.

— Разумеется. Вопрос только в том, какая ее часть стала легендой позже остальных.

Аркадий тихо выдохнул через нос. Такой звук он издавал, когда пациент пытался убедить его, что осложнение возникло от дурного взгляда соседки.

— А если говорить серьезно, — продолжила Инна, — особой фамильной красоты у Буровых взяться неоткуда. Они столетиями рожают дочерей от мужчин, чьи имена либо не считают нужным сообщать, либо действительно не знают. Конечно, ходили предположения, но ни одного отца никто так и не смог назвать с уверенностью. Женщины Буровы выбирают мужчин по причинам, которые редко имеют отношение к правильному овалу лица.

— Я понял.

— Надеюсь.

Инна подошла ближе. Галстук Аркадий завязал безупречно, однако узел сидел чуть ниже, чем нравилось ей. Она взялась за ткань, подтянула ее к воротнику и разгладила пальцами. Сын не отстранился. Только слегка поднял подбородок, как делал с детства, когда мать застегивала ему верхнюю пуговицу пальто.

— Послушай меня, — сказала Инна. — Если Ольга настолько тебе неприятна, что ты не представляешь ее рядом с собой, скажи отцу сейчас. Не в субботу, после приема, и не тогда, когда она начнет считать твой интерес настоящим. Сейчас.

Аркадий перестал смотреть в зеркало и посмотрел на мать.

— Ты серьезно?

— Вполне. Поговоришь с ним. Я подтвержу, что решение разумное, и не позволю превратить твое согласие в семейную обязанность, от которой поздно отказываться.

— Отец уже все рассчитал.

— Он умеет пересчитывать. Именно за это ему платят люди, которые сначала были уверены в другом результате.

Аркадий слегка улыбнулся, но Инна не ответила на улыбку.

— Сильная кровь, наследство и новый союз имеют цену, — продолжила она. — Твоя жизнь тоже. Я не собираюсь убеждать тебя провести ее с женщиной, на которую тебе тяжело смотреть. Нашей семье нужен прочный брак, а не красивый договор, участники которого через год начнут искать способ уничтожить друг друга.

Несколько секунд сын молчал. В зеркале Инна видела его лицо вблизи и свое рядом. Ее светлые волосы, высокие скулы, серо-голубые глаза. И темные волосы Аркадия, отцовский профиль, глубокая синева глаз. Ее кровь в нем присутствовала тише, чем кровь Гордеевых, но Инна никогда не считала тишину признаком слабости.

— Все не настолько плохо, — наконец ответил ее сын. — Отвращения она у меня не вызывает. Я ожидал немного другую женщину, вот и все. К внешности привыкну.

— К характеру сложнее.

— С характером хотя бы можно разговаривать.

— Иногда.

— И отец прав. Такой союз действительно лучше для всех нас. Если получится.

Инна отпустила галстук.

— Тогда постарайся, чтобы Ольга тоже решила, что это лучше и для нее.

Аркадий коснулся панели возле гардеробной. Графитовая поверхность бесшумно отъехала, открывая освещенный шкаф. Пиджак висел отдельно от остальных вещей. Темный, идеально подогнанный по плечам, без блеска и заметных знаков марки. Аркадий снял его с плечиков, надел и расправил рукава.

Потом открыл верхний ящик консоли и достал часы. Patek Philippe легли на запястье точно по светлой полосе кожи. Инна смотрела, как сын застегивает ремешок, и снова видела Владислава в молодости.

Сходство заключалось не только в лице. Одинаковый поворот кисти. Та же привычка сначала надеть пиджак, затем часы, хотя манжета после этого мешала застежке. Одинаковая короткая проверка отражения перед выходом, словно зеркало требовалось мужчинам Гордеевым лишь для подтверждения уже принятого решения.

Владислав в возрасте Аркадия был резче. Он рос без отца и ему приходилось доказывать право на место, которое сын получил готовым. Аркадий же рос в сильном доме, рядом с отцом, чью власть никто не проверял без крайней необходимости. Это сделало его спокойнее, лучше воспитало и одновременно лишило части осторожности. Инна иногда боялась именно этого: сын слишком редко сталкивался с тем, чего нельзя исправить колдовской силой, знанием или деньгами.

Она помнила Аркадия совсем маленьким, задолго до безупречных костюмов, клиники и его рук, которым теперь доверяли человеческие лица. Он просыпался раньше всех и приходил в родительскую спальню уже полностью одетым, с книгой под мышкой, словно ночь была досадной задержкой перед делами. Даже тогда он не любил просить. Просто останавливался возле кровати и ждал, пока Инна откроет глаза.

Игорь в детстве входил в родительскую спальню не так — шумно, вместе с распахнутой дверью, вопросом, новой царапиной или чужой вещью, происхождение которой требовалось выяснять отдельно.

Николай до сих пор иногда звонил из Швейцарии в часы, когда в Красноярске была глубокая ночь, забыв проверить разницу во времени. Инна всегда просыпалась сразу же после первого сигнала.

Ни возраст детей, ни расстояние, ни вынужденная необходимость спать чутко ничего в ее чувствах к сыновьям не изменили.

Аркадий положил в портфель папку из клиники, проверил несколько документов и добавил тонкий планшет. На краю консоли остались запонки. Он заметил их, вернулся и начал застегивать манжеты.

— Мама.

— Да?

— А если твоя прабабка была права?

— В чем именно?

— В крови Буровых. Если она окажется сильнее нашей.

Инна ждала продолжения. Аркадий застегнул вторую запонку и посмотрел на мать с выражением, в котором серьезность уже смешивалась с желанием самому над ней посмеяться.

— Представь, что у нас с Ольгой будут дети и все пойдут в неизвестных предков по ее линии. Некрасивые.

Инна подняла руку и провела ладонью по его щеке. Кожа после утреннего бритья оставалась гладкой, возле виска чувствовалось тепло. Аркадий замер, позволив этот жест без той неловкости, с которой взрослые мужчины иногда принимают материнскую ласку, словно она уменьшает их возраст и власть.

— Ты пластический хирург, — сказала Инна. — Исправишь.

Он посмотрел на нее с укором.

— Только после совершеннолетия и с их письменного согласия, — быстро добавила она.

— Спасибо. Уже лучше.

Инна не убрала руку с лица сына.

— А если серьезно, собственные дети изменят твои представления о красоте. Ты увидишь каждую неправильную черту, каждый недостаток характера и все ошибки, которые они совершат. Это не помешает им оставаться для тебя самыми красивыми людьми на свете. И самыми дорогими. Любовь не лишает зрения, Аркадий. Она просто не позволяет увиденному сделать собственного ребенка чужим.

Сын перестал улыбаться.

Инна знала, о чем говорила. Она видела в Аркадии самоуверенность, привычку рассчитывать людей, опасную легкость, с которой он принимал семейное право решать чужую судьбу. В Игоре — вспыльчивость, авантюризм, обиду на властного отца и вечное желание нарушать правила.

Николай пока совершил мало ошибок только потому, что прожил меньше. В нем уже проявлялись мягкость, болезненная чувствительность к чужому недовольству и привычка уступать раньше, чем становилось ясно, требовалась ли уступка вообще. Инна боялась за эту мягкость сильнее, чем за самоуверенность Аркадия и сопротивление Игоря. Сильная семья могла защитить ребенка от чужих людей, но легко приучала его считать собственную безотказность добротой.

Ни один из сыновей не был безупречен. Безупречные дети вообще существовали только в речах родителей, плохо знавших собственную семью.

Инна любила всех. Не одинаково — одинаковая любовь была удобной ложью для тех, кто боялся признать, что каждый ребенок занимает свое место. Но полностью. Аркадия она любила за силу и вопреки его холодности. Игоря — за живость и вопреки слабостям. Николая — за мягкость, которую еще предстояло научить не превращаться в беззащитность. Ни один поступок не мог отменить того, что когда-то их маленькие пальцы сжимались вокруг ее пальца и весь огромный дом перестраивал порядок ради их сна.

— Звучит утешительно, — ответил Аркадий.

— Это и было утешение.

— Тогда спасибо. Я успокоился.

Инна опустила руку и еще раз оглядела сына. Галстук лежал ровно. Пиджак сидел безупречно. Портфель был собран, телефон находился во внутреннем кармане, часы показывали время, которое Аркадий и без них чувствовал с профессиональной точностью.

— Ты сегодня до вечера в клинике?

— Да. Операций нет, зато накопились согласования, отчеты и бумаги по новому оборудованию. Если отложу еще раз, отец пришлет их сюда вместе с человеком, который проследит, чтобы я подписал все при нем.

— Он способен.

— Поэтому я сейчас и уезжаю.

Аркадий взял портфель. Инна приблизилась и поцеловала его в щеку. Коротко, привычно, не оставляя следа помады. Сын свободной рукой обнял ее за плечи, тоже на секунду, и отпустил.

— Не работай до поздней ночи, — сказала она.

— Постараюсь.

— Это не обещание.

— Ты же сама учила не обещать того, что, возможно, не выполнишь.

— Иногда я жалею, что вы с Игорем так внимательно слушали только самые неудобные мои советы.

— Николай тоже слушает, — напомнил Аркадий.

— Николай хотя бы делает вид, что раскаивается, когда использует их против меня.

Молодой колдун улыбнулся.

— До вечера, мама.

— До вечера.

Инна вышла в коридор. Дверь жилой половины Аркадия начала закрываться бесшумно, отсекая светлый камень, черное стекло и огромное зеркало. В последнюю секунду отражение снова показало ей сына с портфелем в руке.

Он был так похож на Владислава в том возрасте, когда будущий муж впервые вошел в новосибирский дом ее родителей и посмотрел на невесту, еще не зная, что однажды их старший сын будет готовиться к браку с наследницей ведьм Буровых.

Прабабка тогда советовала держаться от них подальше. И Инна очень надеялась, что ее родственница все преувеличила.