Я перевязал девчонок серебряными цепями; оголенные участки тела стали плавиться, словно шоколад на жаре. Я поправил платья неподвижно лежащим подружкам, подтянул рукава, чтобы серебро не заходило на кожу, и поволок их за ноги на улицу.

Рассвет, по моим подсчетам, должен был наступить через час. Солнце Трансильвании мне нравилось: оно светило ярко, прогревая до самых косточек.

Вампирши начали приходить в себя. Блондинка пыталась ослабить путы, сыпала ругательствами и грозилась карой от папеньки.

Я ни хрена не понял. Воткнул ей в рот пучок вербены. Та затихла, глаза воспалились, слезы потекли по гладким щекам.

Брюнетка оказалась умнее. В попытке выторговать жизнь она предложила компромисс: она мне — информацию, я, возможно, ей — свободу.

— Кто нанял Лесси убить меня?

Свежая дернулась как от удара хлыстом. Несвежая сканировала местность, пытаясь найти выход.

Разговор как-то не клеился. Я вернулся в дом, вынес стул. Сел лицом к рассвету. Далеко над лесом высунула бледные глазки зарница.

Глаза девиц стали в два раза больше. На крыльце послышались шаркающие шаги. Два дедка и одна старуха вышли во двор. Уставшие тела дошли до грубо сколоченной скамьи и синхронно сели.

Ага, публика у Малахова росла.

Несвежая скривила рот. Её мозг лихорадочно крутил ржавые шестеренки.

Это вам, блядь, не косточки беспомощных пенсионеров обгладывать. Я сидел и ждал, сложив руки на груди. Рядом со стулом лежал заряженный арбалет.

— Владислав.

— Кто он?

Блондинка была в шоке от моего невежества, выплюнула солому изо рта и заверещала:

— Прародитель он нас всех, Верховный! И ты ответишь за смерть детей его Гнезда.

Вот, блядь, птенчики расщебетались. Гнезда, гнезда… Вот бы и сидели в своем гнезде, хули полезли наружу?

— Он отомстит за сына, — несвежая аж задохнулась, увидев мою вопросительно поднятую бровь.

— Ты убил Лессарта… Убил его кровь, — завыла блондинка, отчаянно брыкаясь в путах.

Пенсионеры аж привстали. Скамья со скрежетом подвинулась ближе.

Так, еще раз и по порядку, для тех, кто в танке.

— Лессарт, сын Владислава. Так?

Вампирши кивнули. Солнце уже ощутимо припекало веки.

— Я убил тощего. Из-за этого всё пошатнулось?

Снова кивок. Девчонки, словно гусеницы, пытались ползти к дому. Ресинхронизация действий зашла зрителям на ура.

Я поднимаю арбалет. Две пары глаз застывают на моей перевязанной руке.

— Когда Верховный придет за мной? — Девицы упорно молчат. — Не время молчать, дорогуши.

— Через пять дней, — сплевывает Несвежая. — Тебе конец, Палач. Ты не выстоишь против армии отца.

Я отхожу в сторону. Подальше так, мало ли что. Солнце всплывает из-за верхушек деревьев и озаряет округу долгожданным теплом.

Блондинка и брюнетка затихают, а потом…

Потом раздается такой нечеловеческий вой, что старики хватаются за сердце. Бабулька так вообще в обморок упала.

Тела загораются медленно, сантиметр за сантиметром плавясь, словно подсвечиваясь изнутри. Одна орет альтом, другая — сопрано. И эти звуки по-своему страшны. Когда умирает человек, он чаще всего уходит тихо, достойно.

Когда умирает нежить, она выжигает клеймо вины прямо в ушных раковинах своего палача. Нежить пытается забрать с собой часть души, обугленными руками хватаясь за человечность. Предсмертной агонией она пытается остаться в памяти надолго, задержаться в мире живых.

Вампирши догорели до состояния углей. Цепи разжались, почерневшие от сажи платья лишились привычных округлостей.

Я подошел и посмотрел на золу, оставшуюся от двух тел. Махнул пенсионерам и пошел к внедорожнику, звеня цепями, как граф Монте-Кристо.