Наутро о пробежке не было и речи. Я болел от ебучего похмелья так сильно, что головы поднять не мог.

Во рту Сахара, в голове — ведьминский шабаш. Ладно хоть сердце не сбоило, и на том спасибо.

— Воды, — шептал я шкафу, тянул руку, как прижатый арматурой зомбак. Эффекта ноль.

Да кому нахер сдались мои мольбы. Я пополз, как раненый партизан, по махровому ковру, дотянулся до ручки, прохрипел внутрь о двадцати литрах минералки. И заглох в ожидании.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи…

Шкаф, естественно, сжалился. Выдал мне два ящика святой красноусольской водицы. Я лежал распятым преступником на полу и тяжело дышал, вливая в засохшие губы пузырьки воды.

Водопой частично вернул меня к жизни.

Ненароком вспомнил мертвого испанца, кореша нового. С его скоростью он только через неделю притащится, а то и более.

Стыдно, сука, как-то стало. Надо было взять его с собой. В багажнике бы потрясся пару минут, зато сытый и довольный ходил бы под окном. От невеселых мыслей сдавило гортань.

Я поднялся. Попросил ручное зеркало, бритвенную машинку, трусы, носки, нормальную одежду, сланцы и свежее постельное белье из Иваново.

Спустился на дрожащих ногах в сауну, принял оживляющий душ. Выставил зеркало и сбрил нахер шевелюру под ноль.

Жесткий ежик темных волос непривычно царапнул ладонь.

Заебись. Вот так-то лучше, как новобранец в армейке.

Вернулся в комнату, собрал весь срач. Губы были вытянуты в тонкую линию. Зубы крепко сжаты.

Настроение портилось всё больше и больше. Хотелось рвать и метать. Я пыхтел, как дикобраз, приводя хату в порядок.

Сам, всё сам. Как всегда, один.

Оделся в нормальную российскую одежду. Натянул кроссы. Сланцы бросил сохнуть на подоконник. Испорченное белье и остатки еды сложил в огромные котомки из простыней и «запросил» штыковую лопату.

Сегодня будут похороны. Грязного белья и разгульного образа жизни.

Всё, завтра — просушка, интервальное голодание и спорт.

Только так. Выжигать калёным железом одиночество.

Я вышел к озеру. Мертвую тушу давно унесло ко дну. Глазастая голова лежала и разлагалась. Всё как положено. Испанец оценит.

Не знаю, едят ли мертвяки мертвечину. Да и знать не хочу. Обещал накрыть поляну и проставиться — значит, накрою.

Я же не пиздабол какой-то.

Кинул два мешка под дерево. Махнул лопатой. Прям как в детстве, в огороде. Солнце пекло нещадно, я сбросил футболку. Кроссы отложил в сторону. Сверкнул бицепсами и навалился на черенок.

Блядь, семь потов сошло за десять минут, алкашка вышла под ноль, с шипением испаряясь на солнце. Силовые в такую жару — убийство организма. Но надо. Я глотнул минералки и дальше стал махать садовой утварью.

Скинул ночной гудёж в яму, прыснул ВДшкой и поджёг. Полыхнуло, мать его так, словно сжег чучело на Пасху. Я только в сторону отбежать успел, как там еще что-то рвануло.

Нихуёво так рвануло. Курицу, что ли, разорвало на части?

Подходить близко не стал. Быстро покидал землицу сверху, схватил одежду и дал по съёбкам.

Мертвая башка осьминога слепо уставилась вслед.