После разговора с леди Северайн дворец уже не казался мне просто опасным местом. Он стал похож на комнату, где кто-то только что улыбался тебе слишком вежливо, а ты уже знаешь: если повернёшься спиной не в ту секунду, нож войдёт без лишнего шума. Я спустилась в хозяйственное крыло с лицом, которое, как надеялась, выглядело достаточно усталым и пустым, чтобы никто не полез с расспросами. Внутри же всё ещё стучали её слова. Незаметность — привилегия. Приходи ко мне. И этот запах. Тонкий, почти стерильный, но всё равно узнаваемый. Горькие травы, тщательно задавленные дорогими духами. След не был свежим. Но он был. А значит, леди Северайн находилась слишком близко к тому, что происходило в западном крыле, чтобы это можно было списать на простое любопытство.

Лиссу я перехватила только ближе к вечеру, когда суета внизу стала напоминать пожар без огня. В прачечной таскали стопки свежего белья, в коридорах мелькали лакеи с подносами, старшие горничные шипели на младших так, будто от ровности складок на скатерти зависела государственная безопасность. Это могло значить только одно: наверху готовилось что-то большое. Очень большое. И Лисса, конечно, уже знала что именно.

— Бал, — сообщила она, едва я успела втянуть её за угол у лестницы. — Сегодня. Большой. С музыкой, вином, фрейлинами, господами и прочим великолепием, от которого у нас потом ещё сутки будут болеть спины.

— С чего вдруг?

— С того, что у знати всегда найдётся повод нарядиться и сделать вид, будто под ними не скрипит пол от тайн и мертвецов, — фыркнула Лисса. — Официально — приём в честь возвращения каких-то послов. Неофициально — если все так срочно начали чистить западное крыло, значит, им надо чем-то громким и красивым отвлечь глаза.

Я кивнула. Это звучало слишком правдоподобно, чтобы быть совпадением.

— Меня вызывала Северайн, — сказала я тихо.

Лисса вытянулась лицом так быстро, что я едва не усмехнулась.

— И ты молчала?

— А где, по-твоему, я должна была это обсуждать? На ступеньках под портретом императора?

— Что она хотела?

— Проверяла. Давила. Спрашивала про Дану. И очень вежливо намекнула, что если я что-то увижу, лучше идти к ней, а не… к тем, кто любит задавать лишние вопросы.

Лисса присвистнула сквозь зубы.

— Значит, она знает про господина Кайрена.

— Или догадывается.

— Это даже хуже.

Мы переглянулись. Открыто бояться в этом дворце было роскошью, но в такие моменты особенно остро чувствовалось, насколько тонким становится лёд под ногами. Слишком много людей уже тянули ко мне внимание. Кайрен. Северайн. Канцелярия. Принцесса Илария. А я всё ещё оставалась уборщицей в сером переднике, которой полагалось видеть только грязь на полу.

— Ладно, — быстро сказала Лисса, будто встряхивая саму себя. — Сейчас не об этом. Раз бал, нас всех растащат по верхним этажам. Если повезёт — тебя загонят в коридоры и вазочки. Если не повезёт — попадёшь в дамские комнаты, а там я бы лучше мыла кровавые простыни после дуэли, честное слово.

— Успокоила.

— Я талант.

Повезло мне, разумеется, наполовину. Бренна распределяла людей быстро и жёстко, как генерал перед сражением. Северный салон, музыкальная галерея, малая столовая, дамская комната, переход у бального зала. Когда она дошла до меня, только мельком глянула в список и сказала:

— Мара, боковой коридор у малого бального зала, потом дамская уборная и комнатка для смены перчаток. Если справишься — пойдёшь в западный проход за музыкантами. Не лезь под ноги и не задерживайся возле дверей.

То есть ровно там, где можно увидеть больше, чем положено, и остаться достаточно незаметной, чтобы это сошло за обычную работу. Замечательно.

К вечеру верхние этажи преобразились так, будто дворец надел новую кожу. Свет в коридорах стал теплее, гуще. На стенах зажгли дополнительные светильники, зеркала протёрли до ледяного блеска, на столиках расставили свежие цветы, ковры лежали ровно, как натянутые улыбки. Воздух пах воском, духами, вином, горячей едой и тонким дорогим дымом от ароматических ламп. Музыканты где-то за стенами уже настраивали инструменты, и первые звуки струн, дрожащие и чистые, расходились по коридорам странным контрастом ко всему, что я теперь знала об этом месте.

Людей тоже стало слишком много. Горничные в более нарядных формах, лакеи с серебряными подносами, молодые слуги, которых специально ставили на видные участки из-за приятных лиц, и знать — вся эта блестящая, вылощенная, идеально собранная толпа, для которой бал был частью естественного дыхания. Женщины в шёлке и жемчуге, мужчины в тёмных камзолах с орденскими лентами, драгоценности, лёгкий смех, привычка смотреть сквозь прислугу так, будто нас не существует вовсе. И всё это великолепие раздражало почти физически. Не потому, что я завидовала. А потому, что теперь слишком ясно видела, сколько грязи прячется за этим блеском.

Я начала с бокового коридора у малого бального зала. Здесь было теснее, чем у главного входа, зато куда оживлённее для прислуги. Через этот проход шли те, кто не хотел появляться в зале сразу, кто поправлял перчатки, менял украшение, спорил шёпотом у закрытой двери или уходил на минуту подышать без толпы свидетелей. Для такой, как я, место почти идеальное. С одной стороны — работа. С другой — возможность смотреть и слушать, не привлекая лишнего внимания.

Я вытирала мрамор у стены, когда в коридор вошла принцесса Илария. На ней было тёмно-синее платье с серебряной вышивкой, подчёркивающее бледность кожи и резкость взгляда. Рядом шла Мирена — всё такая же сухая, прямая, с лицом женщины, способной запомнить каждую складку на чужом платье и каждый неверный взгляд. Илария шла легко, почти лениво, но я уже знала: за этой лёгкостью слишком часто скрывается напряжение. Когда она проходила мимо, её взгляд скользнул по мне всего на миг. Но этого мига хватило, чтобы понять: она меня узнала.

Не подала вида, не задержалась, не бросила ни слова. Просто узнала. И прошла дальше, как будто перед ней действительно стояла обычная уборщица с тряпкой в руках. Умная женщина. Очень умная.

Позже, когда музыка уже хлынула из зала полнее и вино понесли вторым кругом, мне велели перейти в дамскую уборную и маленькую комнату для смены перчаток. Именно там и начиналась настоящая работа теней. Смех здесь становился злее. Шёпот — откровеннее. Женщины считали, что за ширмой, у зеркала или возле туалетного столика прислуга глохнет по приказу.

Я собирала смятые салфетки, меняла воду в чашах для рук, вытирала капли духов со столика и невольно слышала слишком многое. Кто-то шептал о том, что наследник выглядит бледнее обычного. Кто-то — что вдовствующая императрица сегодня почти не улыбалась. Две молодые дамы обсуждали новую фаворитку какого-то посла с тем ядом, который возможен только у идеально воспитанных женщин. А одна из фрейлин, смеясь, сказала другой: «Если западное крыло опять перекрыли, значит, там или умер кто-то не тот, или нашли что-то не то». И обе сделали вид, что это шутка.

Я как раз вытирала край умывальной чаши, когда вошли ещё двое. Леди Северайн и незнакомая мне женщина лет тридцати пяти, в тёмно-зелёном платье, с узким умным лицом и глазами, которые всё время двигались быстрее, чем улыбка. Они зашли не в саму уборную, а в соседнюю комнату для перчаток, отделённую тонкой дверью. И говорили тихо. Настолько тихо, что обычный человек услышал бы только шорох. Но я стояла достаточно близко. И слишком настороженно.

— …не сегодня, — произнесла Северайн.

— Тогда когда? — отозвалась вторая. — Он уже начал нервничать.

— Значит, пусть нервничает молча.

— А если Кайрен…

— Кайрен занят не тем.

Повисла короткая пауза. Я замерла с полотенцем в руках.

— Вы уверены? — спросила женщина.

— Нет, — спокойно сказала Северайн. — Но я достаточно хорошо знаю, когда мужчинам подсовывают труп как отвлекающий жест.

У меня внутри всё похолодело. Значит, она знала про купальню. Или догадалась. Или… Нет, мысль я не успела додумать, потому что разговор оборвался. Видимо, одна из них заметила тень под дверью или просто решила не продолжать. Я тут же опустила голову ниже и принялась менять полотенце так усердно, будто в мире не существовало ничего важнее мокрой ткани.

Они вышли почти сразу. Северайн, проходя мимо, не посмотрела на меня вовсе. Но вторая женщина задержала взгляд на моих руках. Всего на секунду. И я снова почувствовала себя не человеком, а предметом, который кто-то пытается соотнести с описанием.

Когда они ушли, я заставила себя досчитать до десяти, закончить работу в комнате и только потом перейти в западный проход за музыкантами, как было велено. Сердце колотилось уже не от страха, а от злости и раздражающей ясности. Труп в купальне действительно был отвлекающим жестом. Северайн это поняла. И при этом вела себя так, будто не имеет к происходящему прямого отношения. Или играла настолько тонко, что грань между «знает» и «делает» уже становилась почти неразличимой.

В западном проходе оказалось прохладнее и тише. Музыканты сидели за тонкой перегородкой, ожидая смены танца, лакеи с подносами выстраивались по двое, а несколько стражников держались у дверей с тем видом, будто зашелестевшая юбка уже была для них угрозой престолу. Я перешла к дальней стене, чтобы протереть узкий мраморный столик, и в этот момент заметила бокал.

Он стоял на самом краю подоконника, как будто его оставили на секунду и забыли. Высокий, тонкий, с остатком тёмно-рубиново вина на дне. Ничего необычного. Кроме серой пыли на ножке.

Очень тонкой. Очень сухой. Слишком знакомой.

Я взяла чистую салфетку и, делая вид, что просто убираю, осторожно поддела бокал так, чтобы свет упал на стекло. На хрустале у самого края виднелся еле заметный отпечаток — не пальца, нет. Как будто кто-то коснулся края чем-то покрытым пудрой. Или порошком. А на донышке, там, где вино собралось густой каплей, серебрился тончайший осадок.

Я почувствовала холодок мгновенно. Не ритуал сокрытия. И не защитная печать. Это было другое. Слабое. Почти безвкусное. Но жёсткое, как тонкая игла под ногтем. Подавление. Тошнота. Дурнота. Не убийство сразу. Сначала — слабость.

— Не трогай.

Голос Кайрена прозвучал так близко, что я едва не выронила салфетку. Он возник будто из самой тени за колонной — в чёрном, без лишних украшений, с лицом человека, который на балу работает, а не отдыхает. Я тут же поставила бокал обратно.

— На нём след, — тихо сказала я.

— Вижу.

Это означало, что он заметил меня не случайно. Следил. Или пришёл сюда именно потому, что что-то заподозрил.

— Это не яд в чистом виде, — прошептала я. — Сначала слабость. Потом, возможно, спутанность. Может, обморок. Или легче будет внушить что-то. Кто должен был его взять?

Кайрен посмотрел в сторону зала. Проследив за его взглядом, я увидела, как у дальнего входа в окружении нескольких мужчин остановился наследный принц Эдриан Веларис. Бледный. Собранный. Красивый именно той ледяной дворцовой красотой, которая создаётся не только кровью, но и привычкой держать лицо даже тогда, когда внутри, возможно, всё давно прогнило от давления. Рядом с ним стоял лакей с пустым подносом, а ещё один как раз направлялся в эту сторону.

— Ему, — сказал Кайрен.

Сердце ударило тяжело.

— Принцу?

— Да.

Он произнёс это так спокойно, что я окончательно поняла: всё серьёзнее, чем кажется. Не мелкая интрига. Не бытовая месть. Если кто-то решил подмешать нечто подобное в бокал наследника посреди бала, значит, игра уже перешла в фазу, где ошибаются редко и прощают никогда.

— Что делать? — спросила я.

Кайрен протянул руку.

— Отдай.

Я подала ему бокал через салфетку. Он почти незаметным движением поменял его местами с другим, стоявшим на соседнем столике, пустым и чистым. Всё произошло так быстро и естественно, будто я просто помогала старшему слуге. Затем Кайрен подозвал взглядом одного из своих людей у двери и тихо что-то сказал. Тот мгновенно кивнул и исчез.

— Теперь что? — спросила я.

— Теперь мы смотрим, кто заметит подмену.

Он не ушёл. Остался рядом, чуть в тени, будто просто контролировал проход. Я вернулась к столику и принялась вытирать мрамор уже по-настоящему, стараясь не смотреть слишком явно в сторону зала. Но внутри всё было натянуто до предела.

Прошло, наверное, меньше минуты, когда в коридоре появилась та самая женщина в тёмно-зелёном платье, которую я уже видела с Северайн. Она шла быстро, но не суетливо, взгляд скользнул по подоконнику, по лакеям, по двери в зал. И на одно короткое мгновение её лицо стало другим. Не сильно. Всего лишь жёстче. Потому что бокал стоял не там. Или был не тем.

Потом она увидела Кайрена.

И улыбнулась.

— Господин Вальд, — произнесла она мягко. — Не знала, что безопасность сегодня лично следит за музыкантами.

— Сегодня я слежу за всем, что пьёт наследник, леди Арделла, — ответил он так же спокойно.

Так вот кто она. Арделла. Имя мне ничего не говорило, но её лицо запомнилось сразу.

— Какое усердие, — заметила она. — Это почти трогательно.

— Привычка жить среди людей, которые путают торжество с удобным временем для ошибок.

И снова улыбка. Тонкая. Ледяная.

— Ошибки бывают у всех, господин Вальд.

— Особенно у тех, кто слишком уверен, что их не заметят.

Повисла короткая пауза. Я стояла в трёх шагах, опустив глаза, и чувствовала себя живой ниткой, натянутой между ними. В этой паузе было больше настоящего разговора, чем во всех вежливых словах.

— Не смею мешать вашей бдительности, — произнесла Арделла. — Бал сегодня и без того слишком утомителен.

Она ушла так же спокойно, как пришла. Только теперь я уже знала: это не просто придворная дама. Это кто-то из внутреннего круга. Тот, кто имеет право подходить к таким проходам и искать глазами конкретный бокал.

— Вы её знаете, — сказала я тихо, когда она скрылась.

— Теперь знаю лучше, — отозвался Кайрен.

Он забрал опасный бокал, передав чистый одному из лакеев с таким видом, будто просто следит за подачей вина, и уже собирался уйти, когда я вдруг уловила ещё одну мелочь. На внутренней стороне манжеты леди Арделлы, там, где ткань чуть сместилась при повороте руки, мелькнул всё тот же узор — три переплетённые линии. Не вышивка для красоты. Метка.

— У неё знак, — сказала я. — На манжете. Такой же.

Кайрен коротко посмотрел на меня.

— Я заметил.

— И что это значит?

— Что кто-то решил играть слишком открыто.

Он ушёл, не добавив ни слова, а я осталась в западном проходе, с тряпкой в руках и стуком крови в висках. Музыка из зала заиграла громче. Кто-то засмеялся. Зааплодировали новому танцу. Бал продолжался, как и положено балу. Люди кружились, кланялись, пили вино, говорили комплименты и, возможно, в этот же самый миг решали, кого и как убрать следующим.

Через час, когда первая суматоха схлынула, а мне наконец дали передышку у стены за перегородкой для музыкантов, я поймала себя на странной мысли. Маски на этом балу носили не те, кто танцевал. Не те, кто был в домино или с веерами. Настоящие маски были в вежливых голосах, в правильных жестах, в лёгких улыбках, в бокале на подоконнике, в разговоре о трупе как об отвлекающем жесте, в женщине, которая ищет глазами отравленное вино и не меняется в лице, увидев рядом главу безопасности.

И если раньше я ещё могла хоть иногда думать, что всего лишь подглядела что-то лишнее, теперь это стало невозможно.

Потому что сегодня я увидела, как дворец убивает под музыку.