После старой хозяйственной комнаты мир наверху казался почти фальшивым. Слишком чистые коридоры. Слишком ровный свет в нишах. Слишком правильные лица у тех, кто скользил мимо с подносами, письмами, корзинами и поклонами. Я шла обратно в западное крыло с ощущением, что между мной и остальным дворцом появилась тонкая прозрачная перегородка. Раньше я только догадывалась, что под позолотой спрятана гниль. Теперь я знала, как она пахнет, как оседает в воде, как прячется в ткани и как живёт в старых ходах под камнем. И самое неприятное было в том, что вместе с этим знанием во мне росло другое — уверенность, что я больше не смогу вернуться в прежнюю, удобную слепоту, даже если очень захочу.

До вечера я успела поработать в двух коридорах, разобрать стопку грязных подсвечников и выслушать от Торы длинный, прочувствованный монолог о том, что у верхних опять начались припадки величия, раз они велят гонять людей с одного конца крыла на другой только ради того, чтобы переставить пару столиков и сменить занавеси там, где всё равно никто не живёт. Я кивала в нужных местах, не спорила, не огрызалась и старательно держала лицо пустым. После вчерашнего и сегодняшнего мне хватило ума не давать никому нового повода считать, что «с Марой что-то не так». Даже Нера, бросив на меня пару ядовитых взглядов, быстро остыла: когда человек не получает ответной реакции, его яд скисает быстрее.

Только внутри у меня всё равно было неспокойно. И дело было уже не в канцелярских, не в запертом западном крыле и не в обломке медальона, который теперь лежал у Кайрена. Я слишком хорошо чувствовала эту перемену: чем сильнее во мне просыпалось ремесло Мары, тем меньше я понимала, где заканчивается её память и начинается моя воля. Я не боялась исчезнуть буквально — это уже, кажется, случилось в тот момент, когда очнулась в чужом теле. Но я начала бояться другого. Что однажды подниму голову и не смогу честно сказать, какая мысль в ней принадлежит мне, а какая пришла из старого страха, старого дара, старой боли.

— Мара, — окликнула Бренна так резко, что я мигом вынырнула из своих мыслей. — Наверх. В малую приёмную у зелёной галереи. Сейчас.

Я подняла голову.

— Зачем?

Бренна посмотрела на меня так, будто я спросила, зачем людям дышать.

— Потому что тебя туда велели. И, если уж на то пошло, радуйся, что я не обязана знать все прихоти господ. Хотя от некоторых очень хочется.

По её лицу было видно: приказ ей не нравится. А значит, и мне не должен.

— Кто велел?

— Леди Северайн Мор.

Имя ударило внутри резко и холодно. Не потому, что я знала о ней слишком много. Наоборот. Пока — слишком мало. Но этого малого хватало. Первая фрейлина вдовствующей императрицы. Женщина с идеальной репутацией и ледяной властью, о которой даже внизу говорили с особой осторожностью. Человек, которому не нужно было повышать голос, чтобы судьбы менялись местами. И если такая женщина вдруг захотела увидеть уборщицу из западного крыла, ничего хорошего это точно не обещало.

— Поняла, — сказала я тихо.

Бренна задержала на мне взгляд на секунду дольше обычного.

— Там тебя будут смотреть, а не слушать, — произнесла она негромко. — Так что следи не за словами. За лицом.

Совет был хорош. Почти пугающе хорош. Я кивнула и пошла наверх, чувствуя, как внутри снова собирается та холодная собранность, без которой в этом дворце лучше даже не просыпаться.

Малая приёмная у зелёной галереи оказалась совсем не такой, как комната, где меня допрашивал Кайрен. Здесь всё было мягче, теплее, богаче. Стены цвета тёмной слоновой кости, зелёные шёлковые панели, тонкие золотые светильники, высокий узкий камин, у которого не было ни копоти, ни жизни — только декоративное совершенство. На столике у окна стояла ваза с белыми цветами, пахнущими так тонко и холодно, будто их выращивали не в саду, а в снегу. Я остановилась у двери и опустила взгляд, не давая себе осмотреться жадно. Такие комнаты любят замечать, кто смотрит на них с восхищением, а кто — с настороженностью.

Леди Северайн уже была там.

Сидела в кресле у окна так неподвижно, что сначала мне показалось, будто это часть интерьера. На ней было тёмное платье без лишней пышности, но с идеальным кроем, который сам по себе стоил дороже всей моей новой жизни. Волосы убраны гладко, лицо тонкое, безупречно собранное, слишком спокойное для женщины, привыкшей держать в руках чужие судьбы. Её красота не была тёплой или живой — скорее выверенной, как узор на клинке. И глаза. Светлые. Холодные. Не пустые, как у того мага из сна, но такие же неприятно внимательные.

— Подойди, — сказала она.

Голос оказался именно таким, каким я его и представляла. Негромким, ровным, без малейшего усилия. Люди с настоящей властью редко говорят громко. Им это не нужно.

Я приблизилась на несколько шагов и остановилась.

— Ближе, — повторила Северайн.

Я подчинилась.

Она некоторое время просто смотрела на меня. Не на платье, не на передник, не на руки. На лицо. Так внимательно, будто хотела прочитать не только ложь, но и саму привычку лгать. Я стояла неподвижно, опустив взгляд ровно настолько, чтобы не показаться дерзкой и не показаться слишком зажатой. Внутри же каждая мышца была натянута, как струна.

— Значит, ты и есть Мара из западного крыла, — произнесла леди Северайн.

— Да, моя госпожа.

— Та самая, что упала на лестнице, ударилась головой и с тех пор вызывает удивительно много разговоров для человека твоего положения.

Формально это звучало почти безобидно. Но в её тоне было слишком много точности. Не вопрос. Нажим. Проба.

— Простите, если доставила неудобства, моя госпожа.

Уголки её губ едва заметно дрогнули. Не улыбка. Тень её.

— Какая вежливая формулировка. И какая пустая.

Она встала. Плавно, без суеты. Подошла ближе. Теперь между нами оставалось всего несколько шагов. От неё пахло чем-то очень чистым и очень дорогим — не цветами, не сладостью, а холодной сухой пряностью, как будто запах тоже подчинялся дисциплине.

— Посмотри на меня, — сказала она.

Я подняла глаза.

Северайн изучала меня так, будто уже знала, что ищет, и только проверяла, насколько хорошо я умею это прятать.

— Тебе известно, почему в западном крыле сейчас идёт перестановка? — спросила она.

— Нет, моя госпожа.

— И не любопытно?

— У меня достаточно работы, чтобы не искать себе лишнего любопытства.

На этот раз тень улыбки стала чуть явственнее.

— Хороший ответ. Почти умный.

Я молчала.

Она медленно прошлась мимо меня, словно проверяя не только лицо, но и спину, осанку, движения. Потом остановилась у камина.

— Скажи, Мара, — произнесла Северайн, не оборачиваясь, — как давно ты служишь во дворце?

Сердце неприятно дёрнулось. Опять простые вопросы. Опять проверка на знание чужой жизни.

— Почти четыре года, моя госпожа.

— Почти, — повторила она. — Интересное слово. Люди используют его, когда не хотят ошибиться, но боятся выглядеть неуверенными.

Я не ответила. Любой ответ сейчас только дал бы ей ещё один повод.

Северайн повернулась ко мне.

— Я слышала, ты хорошо работаешь.

— Я стараюсь, моя госпожа.

— И много видишь?

Вопрос был задан так легко, будто речь шла о чистоте пола или количестве окон. Но именно в этом и была ловушка.

— Только то, что касается моей работы.

— Правда?

Её взгляд стал чуть острее.

— А если твоя работа касается того, что видеть не положено?

Я почувствовала, как в груди становится холодно. Не потому, что растерялась. Потому что поняла: она не прощупывает наугад. Она знает, куда давить. Или, по крайней мере, очень хорошо догадывается.

— Тогда я стараюсь смотреть в пол, моя госпожа.

— Умная девочка.

Это прозвучало не как похвала, а как приговор, отложенный на потом.

Северайн подошла к столику у окна, взяла один из белых цветов и медленно провела пальцем по лепестку.

— Во дворце, Мара, существует простое правило. Есть люди, которым позволено знать больше, чем другим. И есть те, чья обязанность — не мешать первым. Большинство бед возникает, когда вторые начинают воображать, будто могут стать первыми.

Я смотрела на её руку, на белый лепесток, на спокойствие в каждом движении. И почему-то очень ясно представляла, как эта же рука могла бы без дрожи закрыть крышку на чужом медальоне или отдать приказ стереть чью-то память.

— Я не воображаю ничего подобного, моя госпожа.

— Хорошо. — Она положила цветок обратно. — Значит, мне не о чем волноваться.

Ложь. Чистая, прозрачная ложь. Ей было о чём волноваться. Иначе меня бы здесь не было.

— Скажите, — продолжила Северайн так же мягко, — ты знала девушку по имени Дана?

Я заставила себя не дёрнуться. Совсем.

— Да, моя госпожа. Мы работали в одном крыле.

— И что с ней случилось?

— Мне сказали, что её перевели.

— А ты поверила?

Я опустила взгляд на пол. На миг в памяти всплыло лицо Лиссы, её шёпот о пропавших, слова Бренны про слишком громкие поиски.

— Мне не положено сомневаться в том, что говорят старшие, моя госпожа.

— Как удобно, — тихо произнесла Северайн.

Потом наступила пауза. Длинная. Намеренная. Она позволяла словам осесть, а мне — самому себе показаться подозрительной, если я начну слишком торопиться с ответами.

— Знаешь, что мне нравится в людях твоего круга? — сказала она наконец. — Они часто недооценивают, насколько заметными становятся, когда пытаются быть незаметными. Тот, кто боится поднять глаза, нередко выдаёт себя сильнее того, кто смотрит прямо.

Я медленно вдохнула. Это уже было не про Дану. Не про обычный разговор. Это было про меня. И слишком близко к правде.

— Простите, моя госпожа, если моё поведение показалось вам странным.

— Оно показалось мне изменившимся.

Я подняла взгляд ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Абсолютно спокойное.

— После падения на лестнице многое изменилось, — сказала я.

— Да. Это я уже слышала.

Она подошла ближе. Совсем близко. Настолько, что я увидела тонкую серебряную нитку в шве её рукава и едва заметную линию усталости у виска, которую никакая безупречность не могла скрыть до конца.

— Я скажу тебе одну вещь, Мара, — произнесла Северайн почти ласково. — Незаметность — привилегия, а не естественное право. Её дают тем, кого считают безопасными. Но она очень легко заканчивается.

У меня внутри всё сжалось.

— Я понимаю, моя госпожа.

— Нет, — сказала она мягко. — Пока ещё нет.

И в этот момент в комнате запахло тем самым. Едва-едва. Настолько слабо, что кто-то другой, возможно, ничего бы не заметил. Но я заметила. Горькая сухая трава. Очень тонко, очень чисто, будто след многократно перебивали духами и холодным воском. Не свежий. Старый. Прилипший. Я не знала, было ли это на ней самой или пришло за ней, как шлейф прошлого. Но одного этого хватило, чтобы по спине стекла тонкая ледяная струйка.

Северайн смотрела на меня не мигая.

— Ты побледнела, — сказала она.

— Простите.

— Чего ты боишься, Мара?

Вот теперь вопрос был задан прямо. Почти. Не «что ты знаешь», не «что видела», а именно это. Чего боишься. Потому что страх говорит о человеке иногда больше, чем его память.

Я заставила себя ответить спокойно:

— Потерять работу, моя госпожа.

Она изучала моё лицо ещё несколько секунд, потом медленно отступила. И в этом движении было что-то особенно неприятное — как будто она не отстала, а просто закончила первый круг.

— Хорошо. Значит, постарайся её не потерять, — сказала Северайн.

Я уже решила, что разговор окончен, когда она добавила:

— И ещё, Мара. Если вдруг тебе покажется, что ты увидела или услышала нечто странное в западном крыле, правильнее будет прийти не к другим слугам, не к старшим уборщицам и даже не к тем, кто любит задавать слишком много вопросов. Правильнее будет прийти ко мне.

Сердце ударило так тяжело, что я едва не выдала себя дыханием. Вот оно. Значит, она знает не только о странностях. Она знает о Кайрене. Или, по крайней мере, догадывается, что между мной и ним уже есть какая-то нитка.

— Я поняла, моя госпожа.

— Надеюсь.

Она отвернулась к окну. Разговор был закончен. Меня отпустили — или сделали вид, что отпустили. Я поклонилась ровно настолько, насколько требовали приличия, и пошла к двери, чувствуя спиной её взгляд даже тогда, когда уже взялась за ручку.

Только в коридоре я позволила себе вдохнуть по-настоящему. Колени были ватными. Ладони влажными. Но самым неприятным оказалось не это. Не страх, не холод, не даже её слова про незаметность как привилегию. Самым неприятным было другое: Северайн не давила грубо. Не запугивала. Не бросала прямых обвинений. Она делала куда хуже — оставляла пространство, в котором ты сам начинал сомневаться, не выдал ли уже слишком много одним только лицом.

— Ну и вид у тебя, — раздался тихий голос сбоку.

Я чуть не вздрогнула. У стены, в тени колонны, стояла Лисса с корзиной салфеток, будто просто ждала приказа. Но глаза у неё были слишком внимательные для случайного совпадения.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я.

— Спасаюсь работой от желания подслушивать у дверей, — буркнула она. — Не очень успешно, как видишь.

Я невольно выдохнула.

— Не надо было.

— Конечно, не надо. Но ты вышла оттуда белая, как простыня после трёх стирок. Что она хотела?

Я оглянулась на дверь. Даже если леди Северайн уже не смотрела, у таких женщин стены всегда имели уши.

— Не здесь, — тихо сказала я.

Лисса мгновенно посерьёзнела и кивнула.

Мы разошлись по разным коридорам, будто между нами не было никакого разговора. Я шла вниз, стараясь держать лицо спокойным, а внутри вновь и вновь прокручивала каждое слово Северайн. Дана. Незаметность. Приходить к ней, а не к другим. И запах. Тот самый след, спрятанный под дорогими духами и безупречной холодностью.

Теперь я знала наверняка: леди Северайн Мор не просто опасна.

Она слишком близко стоит к тому, что пытаются смыть из этого дворца.