Мириэль почувствовала покачивание. Мягкое, равномерное — как в детстве, когда отец нёс её на руках после долгой охоты и она притворялась спящей, чтобы он нёс дольше, чтобы можно было ещё немного лежать вот так, в тепле и покое, ни о чём думать. Мириэль почти поддалась этому ощущению — почти позволила себе остаться в нём, не открывать глаза, не возвращаться туда где всё случилось.

Потом пришёл запах.

Тяжёлый, цветочный, до тошноты сладкий — и она открыла глаза, ещё толком ничего вспоминая, просто потому что этот запах был неправильным, он был материнским, и уже одного этого было достаточно чтобы тело само собой напряглось.

Карета.

Резной потолок, тяжёлые занавеси, солнечный свет полосами сквозь ткань, и колёса глухо стучали по дороге — ровно, без спешки, так везут что-то совсем не срочное, что уже никуда не денется.

Напротив сидела мать.

Смотрела в окно, и на губах у неё была та лёгкая улыбка которую Мириэль видела после удачных переговоров, после побед в придворных играх которые она сама никогда не понимала и не хотела понимать — довольная, тихая, обращённая внутрь себя, как будто она только что сделала что-то очень правильное и теперь позволяет себе это знать.

Холод прошёл по позвоночнику.

Мириэль медленно села, переждала как голова качнулась — неприятно, как после удара — моргнула, огляделась. Руки лежали на коленях, и на запястьях было золото, два браслета, тёплые, почти живые, и внутри там где должна была быть магия была только глухая тишина — как комната из которой вынесли всю мебель.

Она сидела в свадебном платье.

Белом, тяжёлом, с вышивкой по подолу — серебряные нити, лунные цветы, — и кто-то одел её пока она была без сознания, расчесал волосы, уложил, застегнул каждую пуговицу на спине, и она медленно подняла руку, коснулась пряди упавшей на плечо.

Внутри всё остановилось.

Светлые. Материнский цвет — мягкий, почти золотистый — вместо отцовского чёрного который она носила всю жизнь с тихой гордостью, вместо того единственного что она унаследовала от него и дорожила этим. Пока она спала — взяли и переделали, спокойно и тщательно, как переделывают вещь которая принадлежит тебе.

— Ты сошла с ума, — выдохнула она.

Мать повернулась — спокойно, без спешки — и едва заметно повела рукой, ленивый почти скучающий жест, и браслеты потеплели, и все слова которые рвались наружу вдруг стали тяжёлыми, медленными, она могла говорить, но кричать, выплеснуть всё разом — горло сжимала мягкая удушающая ладонь.

Зубы сжались.

— Зачем ты так поступила, — произнесла она тихо, каждое слово отдельно, как камень. — Лианну ещё похоронить, мы должны были остаться, мы должны были—

Мать молчала, смотрела с той же улыбкой.

— Останови это, — магия под браслетами билась глухо, как кулак в закрытую дверь, — разворачивай карету, пока ещё можно всё исправить, мама, прошу тебя, прошу—

Мать усмехнулась — коротко, про себя — и снова отвернулась к окну.

Что-то в Мириэль лопнуло.

Она вскочила — карета качнулась — нашла ручку двери, толкнула, браслеты обожгли запястья резко и предупреждающе, но она уже тянулась наружу, уже видела землю мелькающую под колёсами, и прыгнула.

Удар был жёстким — земля встретила её плечом, боком, коленом, она перекатилась гася инерцию и вскочила до того как осела пыль, платье треснуло по подолу, колено горело, она не смотрела — бежала, лес был близко, тёмный и густой, и она знала как двигаться в лесу, как читать тени, как исчезать.

— Стоять!

Она рванула вверх — и крылья отозвались пустотой.

Белые, большие, они всегда слушались первого же усилия, первого внутреннего толчка когда лопатки расходятся и мир становится маленьким внизу, она попробовала ещё раз и ещё, и браслеты горели золотом, и магия молчала, и крылья висели за спиной мёртвым грузом — красивые, бесполезные, чужие.

Её схватили с двух сторон.

Она билась — локтем в лицо одному, пяткой в колено другому — но их было слишком много, и без магии, без крыльев, без оружия она была просто девушкой в разорванном свадебном платье с чужими светлыми волосами, просто девушкой фейри которую держали слишком крепко.

Толпа расступилась.

Мать шла через неё медленно — без спешки, без тревоги, как ходят те кто знает что никуда ничего не денется — платье безупречно, корона на месте, в руке маленький флакон с тёмным стеклом и густой жидкостью которая ползла по стенкам а не плескалась.

Мириэль побледнела.

— Убери это, — прошептала она, потом громче, — не трогай меня, пусти — пустите меня — она рвалась изо всех сил, дёргалась, выкручивалась, бросала всё тело в сторону, и оковы держали и стражники держали, и собственная магия молчала, и белые крылья бессильно дрожали за спиной.

Мать подошла вплотную.

Взяла её лицо в ладонь — спокойно, почти нежно, как берут хрупкую вещь — и большим пальцем слегка надавила на челюсть.

— Открой рот.

— Мама, — голос сорвался, — прошу тебя, ты же знаешь что я дала клятву, ты знаешь—

Пальцы сжались сильнее, рот открылся сам, и жидкость была горькой и жгучей и потекла по горлу, и Мириэль захлебнулась, закашлялась судорожно и резко, и мать уже отступила, убрала флакон, смотрела на дочь с тем тихим сытым выражением которое бывает у человека завершившего давно задуманное дело — и именно это было страшнее всего остального, что в этом взгляде не было совсем ничего похожего на боль.

Колени подогнулись, стражники держали, горло горело, мир качался и краски плыли — слишком яркие, потом сразу тёмные — и последнее что она увидела было небо над верхушками деревьев, голубое, почти невозможно голубое, как её собственные глаза.

Потом свет погас.

Сознание возвращалось обрывками, как будто кто-то собирал её по кускам медленно и без особого порядка.

Музыка. Далёкая, странная — тягучая, тёмная, она обвивалась вокруг сознания как дым, и поверх неё смех, звон кубков, гул множества голосов слившихся в один низкий давящий поток.

Её вели.

Ноги касались пола но шаги были чужими, тело двигалось само по себе без её воли и участия, и чьи-то руки держали её с двух сторон — крепко, но аккуратно, как держат что-то ценное и хрупкое, — и эликсир ещё жил внутри, тягучий и тёплый, обволакивал разум ватой и не давал ни за что зацепиться, и она видела свет факелов размытыми золотыми пятнами, лица смазанными тенями.

Все смотрели на неё.

— Да здравствует императрица! — ударило со всех сторон, и она поняла к кому обращались только когда что-то холодное коснулось её головы — лёгкое, металлическое.

Корона.

Надели пока она не могла возразить.

Зал был огромным — высокие своды уходящие в темноту, длинные столы с едой и кубками, фейри вдоль стен и за столами, кто-то с серебряной кожей, кто-то с тёмными крыльями, всё мелькало и плыло и голос в голове говорил смотри, запоминай но ни за что нельзя было зацепиться. Её усадили, и перед ней был стол, и запах жареного мяса и вина добрался сквозь вату, и есть она всё равно не могла — сидела прямо, неподвижно, как кукла в белом платье с чужими волосами и короной на голове.

Рядом с ней была тьма.

Густое живое присутствие которое давило не на тело а на что-то глубже — она скосила взгляд и увидела тень в форме человека, клубящуюся вокруг него, скрывающую черты так плотно что ничего нельзя было разобрать, только силуэт, высокий и неподвижный, и он сидел рядом с ней так словно этот зал и этот шум не имели к нему никакого отношения.

— За Императора! За союз! За императрицу!

Кубки поднялись.

Мириэль смотрела прямо перед собой — на свечи, на еду которую не ела, на собственные руки в перчатках с золотыми браслетами — и мир снова начал гаснуть.

Потом её несли.

Потолок двигался над ней — тёмный камень, редкие факелы, длинные коридоры — и держали легко, совсем легко, как будто она ничего весила, и голова лежала на чьей-то широкой твёрдой груди, и под тканью медленно и ровно билось сердце, спокойное как у того кто никогда никуда не торопится, и тепло шло сквозь ткань — живое, настоящее, и она вдруг поняла что это единственное тёплое за весь этот день, с того самого момента когда коснулась холодных пальцев Лианны.

Эта мысль прорезала вату, она попыталась поднять руку — и темнота накрыла снова.

Следующее пробуждение принесло боль.

Резкую, настоящую, от которой не спрячешься и обратно в темноту не уйдёшь — плечи, бок, запястья где браслеты натёрли кожу до сырости. Мириэль вдохнула — воздух был тяжёлым, пряным, незнакомым — и с трудом открыла глаза.

Потолок высокий и тёмный, балдахин над головой из тяжёлой красной ткани, стены тёмный камень и бордовый бархат, факелы в кованых держателях. Всё красное, всё тёмное, всё чужое — и она лежала на огромной кровати, слишком большой, и рядом никого.

Выдохнула — и это маленькое облегчение умерло когда она опустила взгляд.

Белое платье. Тонкое, прозрачное, почти невесомое — то которое надевают для брачной ночи. На простынях тёмные пятна.

Она смотрела на них долго — слишком долго — и разум складывал это всё вместе медленно и неотвратимо, платье и пятна и боль в теле и огромную кровать в красных покоях, складывал как складывают приговор, и холод прошёл по ней снизу вверх, от пяток до затылка, и руки начали дрожать — от чего-то для чего не было названия ни на одном из языков которым её учили.

Пока мать поила её эликсиром и стражники держали за руки — всё уже было решено, совершено, закреплено так что не вырвешь и не перепишешь, и за дверью раздались голоса:

— Ритуал завершён.

— Её нужно подготовить к утреннему представлению двору.

Мириэль смотрела на дверь. Потом на браслеты. Потом огляделась — и увидела балкон, высокие двери приоткрытые в ночь, и за ними шумел ветер и шептали деревья, и воздух там был тёмным и живым, и там не было ни красных стен, ни чужой постели, ни голосов.