Она услышала тишину раньше чем увидела что-то — и это было страшнее любого звука, потому что дворец никогда по-настоящему не молчал, в нём всегда жило что-то: шелест платьев по каменным коридорам, далёкий смех служанок, звон посуды на кухне, мерные шаги стражи — и Мириэль выросла в этом шуме, научилась слышать его как собственное дыхание, как что-то само собой разумеющееся.

Коридор был мёртвым.

Она остановилась у поворота — ещё ничего понимая, только чувствуя — и пальцы сами сжались в кулак, и кожа на затылке стянулась так, как стягивается перед боем, когда тело знает раньше разума, что что-то пошло не так.

Служанка стояла у дверей покоев Лианны, прижав руки ко рту, и плечи её тряслись так мелко и так беспомощно, что Мириэль остановила на ней взгляд только на секунду — она не плакала, она просто не могла, потому что для слёз нужно было сначала выдохнуть, а она, кажется, совсем забыла как это делается.

Мириэль прошла мимо неё.

Дверь поддалась под ладонью с тихим скрипом, и запах ударил первым — сладкий, тяжёлый, тот самый запах лунных цветов которые Лианна всегда держала у изголовья и говорила что с ними лучше спится, а Мириэль терпеть их не могла, слишком нежные, слишком похожие на что-то похоронное, и сейчас, стоя в дверях, она наконец поняла почему.

Лианна лежала на белых простынях.

Тонкая, хрупкая, с волосами — светлыми, как у матери — аккуратно разложенными по подушке, словно кто-то долго и бережно расчёсывал их перед тем как уйти. Лицо казалось спокойным, почти безмятежным, красивым той красотой которая бывает только у тех кто уже ничего не чувствует — кожа цвета первого снега, ресницы неподвижны, и Мириэль оказалась на коленях раньше чем успела понять как это произошло.

Боль в коленях пришла и ушла, не зацепив ничего.

Руки сами потянулись вперёд, коснулись пальцев сестры — и вот тогда, именно тогда что-то внутри неё сломалось с таким звуком, что она удивилась как его не услышал весь дворец, потому что для неё он прозвучал оглушительно.

Холодные. Пальцы были холодными.

— Лианна, — выдохнула она, и голос был тихим, почти спокойным, потому что разум ещё отказывался принимать то что говорили руки. — Открой глаза.

Ресницы Лианны не дрогнули.

Мириэль сжала её руку обеими ладонями — крепче, ещё крепче, будто теплом можно было что-то исправить, будто если держать достаточно сильно то холод отступит — и она никогда не умела просить, никогда в жизни, но сейчас внутри неё поднималось что-то огромное и беспомощное, чему она не знала названия.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, это не смешно. Открой глаза.

Тишина. Та тяжёлая, давящая тишина которая бывает когда много людей стоят неподвижно и боятся дышать слишком громко — придворные вдоль стен, служанки в углах, двое стражников у двери, все смотрели на неё и никто не смотрел ей в глаза.

— Что произошло.

Это был приказ, а не вопрос, и голос был ровным — слишком ровным, потому что Мириэль умела так, чем больше горело внутри тем холоднее становились слова, её учитель по боевым искусствам называл это тишиной перед ударом и говорил что это страшнее любого крика.

Молчание длилось долго — каждая секунда давила сильнее предыдущей, и под кожей у неё начинала греться магия, медленным жаром, как угли на которые подули.

— Кто скажет мне что произошло с моей сестрой.

Советник — пожилой, с серебряными висками, с тем взглядом человека который слишком долго привыкал к плохим новостям — медленно опустил глаза.

— Она выпила яд, ваше высочество.

Слова упали в тишину и утонули в ней, и Мириэль смотрела на него, потом на Лианну — на её спокойное лицо, на разложенные волосы, на руки сложенные поверх простыни — и разум складывал это всё вместе медленно и неотвратимо.

Сама. Она сделала это сама.

— Нет, — сказала Мириэль — тихо, почти спокойно, так тихо что советник шагнул вперёд не расслышав, — нет, это неправда.

Она не плакала — принцессы которых учили держать меч раньше веера умеют держать и это — но что-то горячее жгло глаза, и руки снова потянулись к Лианне, притянули её к себе осторожно и бережно, совсем не так как Мириэль обычно двигалась.

Лёгкая. Господи, какая лёгкая.

Она всегда была такой хрупкой что Мириэль всю жизнь боялась — сожмёшь слишком крепко и что-то сломается, и она берегла её, ходила рядом, злилась, спорила, но берегла, и теперь держала её на руках и чувствовала этот вес — такой малый, такой невозможный — и знала что это последний раз.

— Зачем, — прошептала она в светлые волосы. — Зачем ты это сделала.

Но она знала. Все знали — через несколько часов Лианну должны были увезти, к нему, к Императору тьмы чьего лица не видел никто, к тому чьё имя произносили вполголоса даже здесь в стенах собственного дворца, и каждый год — новая невеста, и каждый год — смерть после родов, и в этот год очередь дошла до их дома, до Лианны которая боялась темноты и спала с лунными цветами у изголовья.

Плечи Мириэль затряслись — от ярости, она поняла это не сразу, сначала казалось что от горя, но горе было глубоко внутри, там куда она пока не добралась, а снаружи был только жар, тот что греется под кожей когда магия ищет выход.

Она медленно уложила Лианну обратно на подушки, поправила волосы так как та любила, встала — и посмотрела на советника с таким взглядом что тот непроизвольно шагнул назад.

— Кто знал что она собирается это сделать.

— Никто, ваше высочество, — сказал он наконец, — она была одна, служанки нашли её утром.

Одна. Лианна умерла одна пока Мириэль спала в соседнем крыле, и жар под кожей стал невыносимым, и она сжала кулаки так что ногти врезались в ладони — резко, больно, и эта боль была нужна, она держала.

— Выйдите, — сказала она.

— Ваше высочество, королева велела—

— Все. Выйдите.

Они вышли, и она осталась одна с Лианной, и только тогда позволила себе опуститься на край кровати, взять холодную руку в свои и просто сидеть так, глядя на спокойное лицо, пока за окном светало и первый золотой свет ложился на белые простыни и светлые волосы — красиво, почти невыносимо красиво.

— Ты должна была сказать мне, — прошептала Мириэль. — Я бы что-нибудь придумала.

Она не знала правда ли это. Но хотела верить.

Королева пришла через час.

Мириэль услышала шаги раньше чем открылась дверь — твёрдые, размеренные, королевские — и не обернулась, и тёплая ладонь опустилась на её плечо.

— Мириэль.

Одно слово, и в нём было что-то не так — не горе, не растерянность, а что-то ровное и почти деловое, и это подняло волоски на руках Мириэль раньше чем разум успел понять почему.

Она медленно повернулась.

Мать стояла перед ней — безупречная как всегда, серебристое платье без единой складки, корона на месте, лицо спокойное — слишком спокойное для женщины которая только что потеряла дочь.

— Нам нужно поговорить.

— О чём.

— О том что теперь делать.

Что теперь делать. Лианна лежит мёртвой в трёх шагах, и мать говорит о том что теперь делать, и ярость снова поднялась — горячая, слепящая — но Мириэль удержала её.

— Я слушаю.

Мать посмотрела на неё, потом на Лианну, и в этом взгляде не было ни слёз, ни боли — только что-то тщательно скрытое, от чего у Мириэль похолодело в груди.

— Карета уже ждёт, — сказала королева. — Ты займёшь место сестры.

Тишина — абсолютная, оглушительная — в которой Мириэль слышала только собственное сердце и ровное дыхание матери.

— Повтори.

— Договор должен быть выполнен, — спокойно произнесла королева, — и ты отправишься вместо неё.

Мириэль смотрела на эти ровные черты, на корону, на руки сложенные аккуратно без единой дрожи — и что-то в ней начало понимать то что разум ещё отказывался принять.

— Ты с ума сошла, — выдохнула она, — я наследница, меня учили не для того чтобы—

— Тебя учили служить королевству.

— Умереть после родов — это ты называешь служить?! — голос сорвался, воздух вокруг неё завибрировал. — Кому ты оставишь трон?! Лианна мертва, я уеду — и что останется?!

— Об этом не беспокойся, — сказала мать, и в её голосе не было ничего кроме той же ровной деловитости. — Я беременна.

Слова упали как камень в воду — и расходились кругами, и каждый круг был холоднее предыдущего.

— Что?

— Поздравляй меня. Твоя будущая сестра займёт трон.

Все детали которые раньше не складывались вдруг встали на места, и картина которая получилась была настолько холодной что даже ярость на секунду захлебнулась.

— Папа знает?

— Конечно.

— И он одобрил это?

— Сам предложил.

Последнее во что она верила дало трещину — тихо, почти беззвучно — и Мириэль выдохнула нет и бросилась к двери.

Она прорвалась через стражников — плечом в одного, локтем в другого — раньше чем они успели среагировать, и бежала по коридору, по лестнице, через главный зал где служанки расступались перед ней как вода, бежала к воротам, к отцу, потому что мать лжёт, мать умеет лгать, но отец—

Отец стоял у главных ворот.

Высокий, темноволосый, с теми же голубыми глазами что и у неё — он смотрел на неё когда она выбежала, и что-то в его взгляде заставило ноги замедлиться ещё до того как она подошла близко.

— Папа, — она схватила его за руку, и горло сжалось, — папа, скажи им, скажи что это безумие, я не поеду, я не могу, Лианна только что—

— Мириэль.

— Мама хочет чтобы я— она сказала что ты—

— Мириэль.

Он произнёс её имя во второй раз — мягко, скорбно, окончательно — и что-то в этом звуке остановило её вернее любого окрика. Его руки легли ей на плечи — тяжело, как всегда, но уже не как защита, а как что-то другое, как груз который он нёс и перекладывал теперь на неё.

— Прости меня, дочка.

Три слова, и в них было всё — усталость, вина, и та окончательность которую нельзя отменить, — и Мириэль смотрела на его лицо, на это живое виноватое лицо, и чувствовала как что-то внутри неё, что держалось с самого утра, ломается — тихо, без треска и звона, как ломается лёд когда приходит весна которой никто не ждал.

— Папа, — выдохнула она, — нет…

— Мне очень жаль.

Он отпустил её плечи и сделал шаг назад, и мир вокруг неё пошёл тёмными пятнами — сначала по краям, потом быстрее — пока двор и ворота и лицо отца не растворились в темноте которая поглотила всё.