Смириться — значит принять свою судьбу, а Марье это никак не удавалось. Отсчитывать время сквозь толщу воды было непривычно и даже жутко. Теперь сизые ночи, а не дни стали главным её утешением. Вместе с назваными сёстрами она поднималась из глубин, чтобы понежиться в холодном свете луны, потанцевать или затянуть душевную песню. Вот только пение, летевшее над крышами спящих деревенских домов, отчего-то каждый раз походило на стон.

Девушка понимала, что минул уже не один год, а Полие всё ещё не удалось вытеснить прежнее имя и яркую память.

Равно как и остальные русалки, Марья обреталась в общей горнице, скучая по солнцу за шитьём или рукоделием. Она, в отличие от подводных дев, знала его тепло и силу света и тосковала об утрате.

Водяного она почти не видела, гостей в тереме не было. Лишь однажды заглянул Лютояр, да и то не по Марьину душу. Поговорил о чём-то со светлой Живеей и растворился. Наверное, обсуждали, куда женщина отправила дочку, которой сполнилось всего несколько дней от роду.

Девушка тяжко вздохнула, выпустив изо рта струйку мелких пузырьков. Она сделала это скорее по привычке — дышать ей теперь вовсе не требовалось.

От илистого пола к самым ногам Марьи прошла странная, грубая вибрация. Терем зашатался, со стен и потолка волнами сошла песчаная пыль.

Сёстры повскакивали, взволнованно оглядываясь по сторонам.

— То не батюшка гневается. — Заключила Лоскота, самая маленькая и озорная из всех. — И не Купалец бушует. — Поддакнула одна из её сестёр.

Гнусавый удар заставил терем пошатнуться. С крошечных столов попадало рукоделие, ленты дорожками расчертили взбудораженный ил на полу.

Взволнованно перешёптываясь, русалки подкрались к арочному окну, отодвинули занавес из ветвистых трав. Марья отстранённо замыкала шествие. Не то чтобы ей было неинтересно узнать, что происходит, однако эмоции после смерти ощущаются совсем по-иному, будто через вату.

Девушки впереди заохали, завизжали. Лоскота так и вообще спряталась под лавку.

Марья глянула в окно и онемела. Прямо посреди подводного сада метался чёрный, густой вихрь. Беспощадная воронка захватывала и вырывала с корнем водоросли. Грязь, песок и камни опасно носились по кругу.

Марью это нисколько не трогало. Бояться ей было нечего — двум смертям не бывать, а одна с ней уже случилась. Только стайки рыбок, безвозвратно исчезавших в чёрном жерле, становилось действительно жаль.

Водяной, колыхаясь как растревоженное желе, вывалился навстречу бедствию. Его косматая борода полоскалась во взвинченных водных потоках, рассыпая вокруг ошмётки тины и осколки ракушек. Он что-то кричал, тараща заплывшие глаза и топая оплывшими отростками, заменявшими ноги.

Имеющихся сил явно не хватало, чтобы справиться с неведомой стихией. Когда потоки взяли его в кольцо, подняв над крышей терема, словно большой сгусток слизи, он захлюпал носом, как нашкодивший мальчишка, и вдруг начал подобострастно кланяться.

Воронка застыла, но темп не убавила, всё ближе подкрадываясь к терему. Среди несущейся тёмной материи мелькнули янтарные, горящие глаза.

— Где… она? — по-змеиному прошептала воронка и задрожала.

Водяной указал перепончатой лапой на своё жилище, закрыв обрюзглое лицо.

Сёстры в ужасе заметались по горнице. Речава схватила Марью за руки, наивно рассчитывая спрятать в один из сундуков. Но её остановила изящная белая рука.

— Не суетись. То за мною муж явился, окаянный. — Живея неспешно поднялась со своего места и, гордо расправив плечи, двинулась к выходу. На красивое платье с потолка струями падал песок.

Не заробев, она встала между гуляющим домом и вихрем, подняв повыше ладони.

Марья тотчас восхитилась её осанкой и смелостью. От женщины исходил тёплый живительный свет, который приносил явный дискомфорт мрачной воронке.

Тело водяного моментально отбросило в сторону. Он камнем плюхнулся в ил да так и остался в подобострастной позе, утопив лоб в зыбкое дно.

Та, что заступилась за хозяина реки, храбро держала пространство вокруг. На миг показалось, что победа практически неизбежна. Меж нестройных струй воронки показались мужские сапоги, за ними — шёлковые блестящие брюки, рубашка, кожаный жилет и плащ с меховой оторочкой.

Наконец всеобщему взору предстал и сам хозяин гардероба. Таких впалых и холодных глаз, сидящих по обе стороны острого, как игла, носа, Марья ещё не видывала. Мертвенно-бледный лоб стягивал тонкий серебряный обруч, отмеченный несколькими самоцветами в центре.

Ничего не говоря, он шагнул к женщине. Когтистые кисти рук сжали статную фигуру в кольцо.

Марья рассчитывала, что сейчас странная пара обнимется, но злодей лишь приказал воронке схлопнуться, поглотив под собой их обоих.

Русалки дружно ахнули. По дну расходились рябые песчаные круги.

Марья сопереживала женщине, в супруги которой достался такой неприглядный человек. Но горький червячок в душе подсказал, что за самой девушкой муж никогда не явится. Никакой, ни страшный, ни красивый. И за тридевять земель её никто не увезёт. Так и останется вековать среди рыб и водорослей. В оной ситуации обрадуешься и медведю.

Лишь русалкам тут хорошо. Вона уже таращатся, хохочут, на скукоженного водяного пальцами кажут. Им что ни день всё масленица.

Совсем тошно стало Марье стоять с глупыми девицами. Отошла она потихоньку, оттолкнулась, да и всплыла на свет Божий. Знала, что негоже людям показываться, да мочи терпеть не было.

На беду, у реки оказалось людно. Вдалеке пастух вёл коров на водопой, бабы на мостках полоскали бельё, хором напевая себе под нос.

Марья укрылась в тени камыша, заслушавшись песней. Бывало, и она когда-то, в прошлой жизни, так же кунала простыни в воду, помогая себе искусным словом. Губы девушки сами собой выдали тихий, знакомый куплет:

Вьюн над водой, ой, вьюн над водой, Вьюн над водой расстилается. Парень у ворот, ой, парень у ворот, Парень у ворот дожидается…

Эх...

Если бы высохшие глаза Марьи могли плакать, она бы тут же проронила слезу.

Девушка тоскливо глянула на мостки сквозь зелёные заросли. Работницы помоложе затеяли весёлую возню, брызгая друг друга и хлеща мокрым бельём.

Женщины постарше зашикали на них. Та, что была ближе всех к краю, откинула прилипшие пряди со лба, и Марья мгновенно узнала в ней Агафью. На безымянном пальце девушки посверкивало золотом кольцо.

— Замуж, значит, вышла.

Холодная, несправедливая ярость, уснувшая в груди, поднялась с новой силой.

Бесшумно двигаясь под водой, Марья обогнула мостки, вынырнув чётко посредине меж двух свай.

Стоило Агафье наклониться к реке с очередной рубахой в руках, как она нос к носу столкнулась с Марьей.

— Ну что, Агафьюшка, как жизнь молодая?

Завизжав не хуже поросёнка, бывшая подруга побросала бельё и пустилась наутёк.

Никто ничего не понял. Другие крестьянки недоуменно переглядывались. Одна решилась подойти к краю ближе, но довольная собой Марья уже скрылась под водой.

— Потемнела душенька в царстве подводном? То-то и оно.

С кривой усмешкой за Марьей наблюдал Лютояр.

— Знаю, что не права. — согласилась девушка. — Гложет, что она своё счастье сыскала, а я...

Марья досадливо махнула рукой.

— Это ведь она нас с...

Речь девушки споткнулась о больную мозоль. Даже по прошествии времени называть имя своего убийцы не получалось. Слишком тяжёлым оно было для языка.

— С женихом твоим. — Подсказал Лютояр.

Марья кивнула. — Отцу нас выдала.

— Непотребное преступление. На целых две недели продлила тебе жизнь. — Притворно покачал головой Лютояр.

Марья злобно зашипела на духа.

— А знаешь, если тянет тебя в деревню — иди.

Марья во все глаза уставилась на купальца. — Не можно же.

— Так это тем, у кого благословения моего не имеется. — усмехнулся Лютояр. — А тебе дам свой перстенёк особый. С ним через любую воду пройдёшь сможешь.

Он стащил с руки опаловое украшение и протянул Марье. Ей оно шло разве что на большой палец, и то периодически крутилось на ровном месте, утыкаясь камнем в ладонь.

— Прогуляешься да мне воротишь. Времени тебе до следующих петухов. Затем уйду я. Опасно мне у вас.

Они застыли друг напротив друга. Марья не понимала, что делать дальше.

Лютояр вздохнул. — Колечко-то прокрути три раза по ходу солнышка.

Марья сделала, что требовалось.

Странная, неземная лёгкость окутала её многострадальное тело. Перед глазами поплыл калейдоскоп образов и картин — то ли из прошлой жизни, то ли из нынешней.

Стоп! — В лицо бросился запах свежескошенной травы. Рябая Аграфена возвращалась через поле от реки, натужно неся на шее коромысло. Женщина не заметила, как налетевший ветерок зашатал деревянные вёдра, а в сером зеркале воды появилась Марья.

Чудно было здесь. Маленькое ведёрко обступало её, как высокая башня, с недосягаемым чистым небом.

Аграфена плюхнула вёдра на крыльце, и сама пошла в сени. Марья спешно порхнула в придорожную лужу. Поморщилась и решила, что так путешествовать она боле не будет. Вода здесь была мутной и неприятной даже для духа.

Но другого выбора не было, потому как её родной дом притаился в самом конце улицы. Встречные люди не замечали чертовщины, творящейся в ямах и ухабах, наполненных дождевой водой. Неоднократно мир Марьи шатался и летел, растревоженный колёсами проезжавших мимо телег или мордой бродячего пса, решившего утолить жажду.

Сдаваться девушка не собиралась, ей очень хотелось увидеть отца, хотя бы одним глазком.

Шмыгнув в бочку у дома, Марья замерла, прислушалась. В доме шла обыкновенная бытовая возня — к обеду накрывали на стол.

Из избы показалась Феклуша, не глядя зачерпнула ковшом воды вместе с Марьей и зашла в сени.

Василий Федотович, мрачнее тучи, стоял на коленях перед иконами. Седая голова мелко подрагивала.

Безмолвное сердце Марьи не дрогнуло, но удушливая тоска мигом протянула свои щупальца, обвивая грудь девушки.

Отец горевал. Марья знала, видела это по блестевшим от слёз глазам, тёмным впалым щекам, по неопрятной бороде.

Он выглядел так же, как двадцать лет назад, когда умерла мама. А теперь жизнь лишила его единственной дочери.

Феклуша обошла стол, склонилась к мужчине, обнимая, и уткнулась слабым подбородком в его редкие кудри.

— Встал бы, поел, Васенька. Какой час уж молишься, щи-то вона почти остыли.

Рука мужчины, сложенная в троеперстие, замерла напротив лба.

— Щи? — Страшным шёпотом произнёс он, на скулах выступили желваки.

Одним могучим движением староста сбросил с плеч женские руки.

— Шла бы ты, Фёкла, домой к себе. По добру, по-здорову. Последнюю радость сам у себя отнял, а ты — щи...

Феклуша попятилась, сорвав заткнутую за пояс тряпку, принялась обиженно протирать стол.

Марья смотрела на эту сцену, чувствуя новую трещину в каменном сердце. Боль отца была осязаемой, она заполняла каждый угол избы, клонила огонёк лампады, звенела в пустой нетронутой посуде на столе.

Невыносимо!

Марья вновь крутанула кольцо Лютояра, вглядываясь в мельтешение образов и возможных путей.

Отца она давно простила. Он как никто другой желал ей счастья с надёжным человеком. Но о нём теперь есть кому позаботиться. Первая боль стихнет, и он научится жить сызнова, лелея в душе светлую грусть. Так было с мамой, так будет и сейчас.

Дядька Степан — совсем другое дело. И Марье захотелось хоть одним глазком поглядеть на ту жизнь, которая могла быть у неё.

Мир снова смазался в цветную полосу, и вот уже прохладная вода в умывальной кадке в избе Степана приняла её в свои объятия.

Всё здесь изменилось. Вместо свадебного убранства — чистый пустой стол и тёплая печь, испускающая уютный запах свежего хлеба.

В избе было тихо. За столом сидел Степан, скрупулёзно отсчитывая ассигнации из пачки. Он раздобрел, заматерел, но не утратил своей добродушности. А рядом хлопотала Агафья. Та самая, что когда-то помогла ей бежать, а затем предала, рассказав отцу Марьи о секретном месте встречи.

Она схватила кадку и щедро плеснула воды в ушат, смешав её с тёплой. Затем подошла к болтавшейся люльке и бережно вытащила оттуда розовощёкого младенца. Он радостно гулил и хватал мать за косу. Стянув рубашонку, Агафья опустила дитя в ушат, прямо к Марье.

Вопреки ожиданиям, младенец не расплакался, а, наоборот, обрадовался и потянул ручонки к отражению Марьи.

Молочный запах детского тепла и чистоты заставил её призрачное тело содрогнуться от фантомной боли утраты по несбывшемуся. А ведь она сама могла бы родить похожего малыша, купать его, готовить хлеб по четвергам. Но слепая преданность и любовь отняли всё.

— Ты чего, Егорушка? — К заливавшемуся смехом сыну подошла Агафья. Она явно не видела Марью и не понимала причин веселья ребёнка.

Марья скорчила мальчишке рожицу, и тот засмеялся ещё заливистее, пытаясь поймать призрака за руку сквозь зеркало воды.

Картина была более чем умилительная.

— Живите, — беззвучно прошептала Марья, глядя на безмятежное улыбающееся личико.

Ни одно проклятие не коснётся этого дитя. Она подняла руку, сама коснувшись крошечных пальцев, и бледное, едва заметное сияние окутало малыша, став невидимым оберегом от всех бед.

— Я не могу стать тебе крёстной матерью, но сила моей боли перерастёт в оберег и всегда будет хранить.

Слёзы, которых она не могла пролить, жгли глаза. Свою милость и прощение, она дарила не отцу, не Агафье или Степану и уж тем более не Макару, а этой новой, невинной жизни.

Порыв ветра качнул занавеску, и Марья, почувствовала, что кольцо на пальце понемногу остывает, время, отпущенное ей здесь, истекало.

Гневиться и мстить расхотелось. Кому нужна месть, которая лишь умножает горе? Ни один из них не был причастен к трагедии на болотах.

Если кто и должен ответить за свои поступки, так он тут, недалече.

Очередной поворот перстня привёл Марью в колодец у дома кузнеца.

Обитель Макара встретила её тёмными окнами и заколоченной дверью. Трава во дворе доросла до самых окон, покосившийся плетень завалился. Здесь давно никто не жил. Дом тихо умирал, не выдержав тоски по хозяину.

Вот оно как вышло. Предатель исчез, бесследно покинул мир живых, оставив после себя лишь пустоту и запустение.

Вместо слёз на душу легло облегчение. Любимые люди целы и продолжают жить, Макар сгинул, и теперь собственное заточение в тюрьме из воды и песка не казалось Марье таким удушающим. Может быть, Лютояр возьмёт её с собой или придумает другой способ не прозябать, а начать другое существование в ипостаси духа.

Она посмотрела на кольцо на большом пальце. Камень тускло мерцал в лунном свете. До первых петухов оставалось недолго. Пора возвращаться в ил, в темноту, к сёстрам, с их нескончаемой беспечной праздностью.

Марья усмехнулась. Теперь их глупость и наивность раздражали не так уж и сильно. Последний раз взглянула на вымерший дом и крутанула кольцо.

Полие, пора домой.