О, не мечтайте о беспечно долгих днях и не лелейте вечность бытия в земных чертогах. Пусть лучше резво мчится жизнь в разогнанных санях, чем бесконечно тянется в дорогах!

Уличный актёр с пафосом закончил монолог, выпустив пузатый виток пара, и поклонился. Послышались редкие аплодисменты проходящих мимо людей. Охотников слушать пьесы на морозе было мало.

Но для Макара с некоторых пор холод утратил своё первостепенное значение. Так отчего бы не внять словам, лихо западающим в душу? Вот Макар и слушал, прикрыв тяжёлые веки.

Однако хлопать кузнец не стал. Он на своей шкуре познал истинную цену описанным дням. Не первый год маялся по белу свету, не ведая, чем успокоить душу. И вот ноги снова привели его в старый Веждин, поводили по знакомым улочкам.

Да только вернуться туда, где остались прежняя жизнь и душа, Макар не решился. Струхнул. Не из-за мести деревенского старосты и не из-за молвы. Дело было даже не в смерти — её он не боялся. Они теперяче с ней свояки. Всё больше воспоминаний страшился юноша, да тоски по несбывшемуся.

Она частенько настигала его в ночные часы, кусала за пятки, как старый пёс, протяжно выла над ухом, разрывая каменное сердце. И не было от неё никакого спасения ни на этом свете, ни на том.

С памятной самой ночи на болоте чего только не предпринял Макар, дабы последовать за своей наречённой, чью жизнь он отнял собственными руками. Хотел утопиться в том же болоте — выталкивает жижа, не хочет принять вероломца. Пробовал повеситься — обрывается верёвка, хоть плачь.

Подался в город, в табачном ряду нарочно нарвался на пьяного гуляку, явно из благородных, думал, шальная пуля приговорит. Ан нет. Сидит в груди окаянная, и ничего её не берёт. Его сиятельство от таких дел мигом протрезвел и дал дёру, на ходу осеняя себя крестным знамением. А Макар совсем сник.

Пробовал найти в полях цыган — они всегда с тёмной силой дружбу водили, — да ярмарка уже закончилась, и табор исчез. Подслушал как-то старух у церкви, болтали ветхие особы, что, дескать, если хочешь, в царствие всевышнего призваться, надобно сначала батюшку испросить все грехи отмолить и самому в душе искреннее раскаяние иметь, а иначе одна тебе дорога в геенну огненную на вечные мытарства.

А Макару уж и всё равно: рай то, ад ли, лишь бы тоска-волчица грызть перестала. Вроде ж и каялся уже не раз, да только как звёзды в небе запляшут, так и встаёт перед ним образ Марьи убиенной, бледный и молчаливый. Стоит, смотрит на Макара, головою скорбно качает. А то вдруг песню затянет, и так тяжко от этого пения на душе — хоть в омут.

Вздохнув, Макар кинул монетку уличному артисту, просительно заглядывавшему под полог капюшона. Кузнец тотчас отвернулся, боясь испугать посторонних своим диковинным видом. Задумавшись, он и не заметил, что остался на площади один.

Певец неверяще взирал на золотой, блестевший в лучах зимнего солнца. Макар ухмыльнулся. Пусть пока радуется. Из всех обещанных богатств лишь одна деньга кузнецу и перепала. Расстаться с последним червонцем было легко. Как уже опытным путём выяснил Макар, монетка-то оказалась неразменной.

И действительно, уже через пять минут, входя в кованые церковные ворота, юноша почуял былую тяжесть в кармане. Удовлетворённо похлопав себя по боку, он ступил на паперть и едва не закричал. От подошв сапог клубами повалил сизый дым. Снег и лёд под ними тотчас пошли на убыль. Хрипло дыша, Макар резво добежал до входа, но легче не стало. Горят огнём стопы, мочи нет.

Мне бы только батюшку увидеть, исповедаться, да причаститься. Авось убережёт от лиха нечистого. Рассуждал кузнец, шумно втягивая морозный воздух сквозь зубы.

Перекрестившись, он дёрнул латунную рукоять на дверях. Сноп белых искр заставил его отшатнуться, едва кубарем не слетев с крыльца. Резкая точечная боль отдавалась сразу в голове, груди и локтях.

Вышедшая навстречу женщина одарила Макара суровым тяжёлым взглядом. Кузнец хотел было прошмыгнуть за её спиной, но в дверной арке будто кто невидимую стену из кирпича сложил. Удар был мощный, нос сочно хрустнул. Только вот крови не было. С некоторых пор загустела она в жилах и не желала показываться, даже при глубоких ранах.

Скрипнув зубами от боли и досады, Макар выскочил обратно за ограду. Невыносимая боль в ступнях мгновенно стихла. Юноша поднял усталое лицо к заснеженным куполам, грозно возвышавшимся над городскими постройками.

— Отче наш…

Запнулся. Слова старой молитвы не шли.

— Отче…

Очередной спазм сдавил горло.

Выругавшись про себя, Макар истово перекрестился. Это было всё, что он мог выжать теперь из собственного тела. Судьба, как будто издеваясь, напоминала ему о том, какой тяжкий крест он сам на себя наложил.

Пальцы, машинально нашарили твёрдый кругляшок золота в кармане.

Коли отвернулись от меня небеса, значит другим способом прощение добуду. Проклятая кикимора много чего говорила, окутывая его злобной силой, про новое солнце вместе с которым он сможет вновь возродиться. Да только не бывать тому, чтобы вечное светило над головами ни с того ни с сего другим стало. Макар это точно знал.

Он понуро брёл к трактиру. Навязанное бессмертие по каким-то причинам не распространялось на земные чувства. Есть и пить хотелось так же сильно, как и раньше. Трапезную он выбрал самую мрачную и уединённую, подальше от любопытных глаз. Не хватало ещё встретить кого-нибудь из знакомых.

Хотя узнать Макара теперь было сложно. Каштановые кудри выбелил ужас содеянного на болотах, проклятый взгляд стал не карим, а красновато-ликёрным, черты лица заострились и побледнели. Люди частенько оборачивались и смотрели вслед старику с юным лицом мальчишки, не решаясь задать вертевшийся на языке вопрос. Но в прямой зрительный контакт никто не шёл. Слишком уж жутко.

Спустившись по прогнившим ступеням, Макар взял у хозяина браги и кислой капусты. Некогда ему крайне нравилось сочетание этих вкусов. Стол в дальнем углу пустовал, туда мужчина и отправился.

Сальный удушливый запах с нотками пота и специй пропитал здесь каждую выскобленную доску. Однако Макар втянул его ноздрями, словно божественный аромат. Так пахли живые. Так звучал мир, из которого Макар выпал, как гнилой зуб из десны, зависнув на тонкой болезненной ниточке корня, не имея сил и возможности ни упасть в землю, ни вернуться обратно в рот.

Брага обожгла горло, капуста хрустнула на зубах. Вот только вкус был какой-то пресный да плоский. Морщась, Макар продолжил жадно истреблять купленную снедь, по-волчьи низко склонившись над миской. Хотелось поскорее насытить тело, чтобы больше не ощущать, как челюсти пережёвывают склизкую тряпку.

Макар с тоской подумал о пирожных в местной кондитерской, которые он так и не попробовал, а теперь они, наверное, покажутся ему не лучше ссохшихся коровьих лепёшек.

Тут слух кузнеца уловил отзвуки собственного имени. Перестав жевать, юноша насторожился. За соседним столом двое мужиков обсуждали ярмарку, ежегодно расцветавшую в Веждине в конце лета:

—...а цыган-то след простыл! — говорил один, размахивая ложкой. — Как в воду канули! Староста Выльский в участок ходил, награду сулили тому, кто табор сыщет, да только где ж их найдёшь? Коней продали и дёру.

— Коли встретил бы их на ровной дороге, уж я бы им бока пообломал, — грозно отозвался его собеседник, косматый детина. — Девку покрали, такого парня извели!

— Слыхивал я, что кузнец выльский, Макарка, своею волею с ними ушёл. А от дочки старостиной только косточки в болоте и отыскали. Запил Василий Федотович, так-то.

Мужики горестно повздыхали, а у Макара сердце заскакало в груди. «Одни лишь кости нашли…» Слово резануло по живому. Значит, в деревне порешили, что он сбежал, а Марью цыгане извели.

Новости звучали больно, но правда была больнее. Если бы действительно во всём виноваты были цыгане, Макар нашёл бы, отомстил каждому. Да только вина не рубаха, на чужие плечи не накинешь.

Это ведь он убил Марью — своими руками, трусостью и алчностью. За то вечная кара и расплата ему положены. Макар отбросил вилку. Мир вокруг плыл, смазываясь в серые пятна. Перед глазами встало лицо Марьи — не такое, каким оно было в их последнюю ночь: бледным, искажённым не верящим ужасом, а словно в лучшие дни — живое, румяное, со смеющимися ямочками на щеках. Она стояла на берегу реки, весело маня его рукой.

Он моргнул, прогоняя видение. Наваждение отступило, оставив во рту тяжёлый железистый привкус. Допив, Макар попросил ещё. Безвкусный напиток всё равно забирал, туманя сознание. Зал начинал потихоньку качаться. Сальные свечи чадили в подставках. Их чёрный тонкий дымок струился под неправильным углом. А может, Макару так только казалось. Неожиданно напротив опустилась фигура, укрытая влажным плащом до самых пят.

Макару чуялось в ней что-то своё, неуловимо родное. Наверное, потому, что она, равно как и кузнец, прятала лицо под тканью от любопытных глаз. Фигура смотрела на него из тёмных недр капюшона, и Макар мог поклясться, что в жёлтых круглых глазах плясали янтарные огни.

— Пошла прочь, — буркнул юноша, отмахиваясь от незваного гостя рукой, испачканной в капусте. Пара тонких листочков попала на плащ. Фигура не отреагировала на это досадное недоразумение.

— То, что ты способен меня видеть, впечатляет, хотя иначе я бы и не пришла.

Существо имело весьма странный голос, не дававший чёткого понимания о родовой принадлежности гостя. Не то женщина, не то мужчина.

— Думаешь, от судьбы сбежишь? Доля твоя ныне тяжкая, камнем на шее висит. Может, поделишься почему?

Макар замер, не понимая, куда клонит пришелец.

Фигура вздохнула:

— За что проклят, знаешь?

Кузнец медленно проглотил капусту, ставшую в горле комом, и кивнул:

— За алчность и…

— И за безвинное убийство верившей тебе души. — Равнодушно закончила за него фигура.

Макар вздрогнул, как от пощёчины.

— Кто ты? — хрипло спросил он, моментально трезвея.

Существо рассмеялось, и смех его, сухой и трескучий, напомнил юноше свист ветра в поле:

— Мы те, кто видит нити бытия. Те, кто приходит, когда тайное становится слишком явным. Мы Тени Яви. А ты человек, отправленный тьмой, гуляющий в местах, где вашему брату быть не положено, дабы не пугать честной народ. По-хорошему изничтожить тебя, да и дело с концом. Только ты, однако, зрячим оказался. Жалко, можно и шанс дать.

— Да где же мне быть? — опешил кузнец.

— Ты носишь в себе дыру между миром мёртвых и живых, — прошелестела фигура, склоняясь ближе.

Макар машинально ощупал ладонью грудь, в левой части которой сидела давешняя пуля.

— Чем раньше определишься, с кем хочешь быть, тем лучше.

— Я жить хочу! — взревел Макар, вскакивая.

Жестом тонкой руки фигура вновь пригвоздила его к месту.

— Не кричи. Ты привлекаешь ненужное внимание. — Отрезала Тень. — Хочешь жизни? Заслужи. Покажешь ковену свою полезность — научим сговариваться с новой личиной. Нет — станешь пеплом.

— Так чем же вам простой кузнец услужить может?

— Простой, да не простой. Однако ж углядел Квилину. Значит, теплится в тебе сила чаровская. — Хмыкнула тень.

— Кого углядел силой? — Макар неуклюже завертел головой по сторонам.

— Да меня, глупый, а сила магическая. — Жёсткая ладонь в перчатке настойчиво развернула его лицо на прежнее место. — В общем, готова я тебе помочь на первое время. Да не нужны мне твои монетки!

Квилина брезгливо отмахнулась от червонца, мелькнувшего в кузнецовой ладони.

— Вставай и пошли!

— Куда?

— Жизнь земную налаживать.

Макар поднял взгляд к узкому оконцу. За стеклом дремал пустеющий к вечеру город, а по его заметённым улицам шагали обычные веждинцы, пролетали редкие экипажи, увозя в темноту глупцов, мечтающих о бесконечно долгих днях.

— Пусть лучше резво мчится жизнь в разогнанных санях, — процитировал он шёпотом слова недавнего уличного актёра, — чем бесконечно тянется в дорогах.

И залпом допил безвкусную брагу.