— Марьюшка, дочка, где ты ходишь? Гости давно уж в избе дожидаются. — Недовольный голос отца обратился к девушке, легко переступившей порог избы. Под мышкой у красавицы притаилась целая корзина чистого влажного белья.

Кукольное личико озарилось приветливой улыбкой. — Дядя Степан, давнехонько не видались! Где на этот раз пропадали?

Уже не молодой мужчина с шапкой седеющих волос поднялся с лавки навстречу.

— Такое уж наше дело, купеческое. Дома некогда сидеть. В этот раз в Стамбуле торговали, смотри, что тебе выменял.

Изрытое глубокими складками лицо исказилось от напряжения: гость силился достать из узкого кармана шкатулку.

Высвободив наконец деревянный квадратик, мужчина протянул его Марье. Та откинула крышку и охнула от восхищения. Внутри, на бархатной подушке, покоились искусные бусы из нежнейшей бирюзы.

Девушка недоверчиво посмотрела на отца, тот лишь благосклонно кивнул.

Марье ещё никто не дарил таких дорогих подарков, к тому же просто так, без особого повода. Лучший друг отца знал девочку с пелёнок и, выбившись в люди, частенько баловал малышку сладостями и заморскими безделушками.

В порыве чувств Марья кинулась мужчине на шею. Подобное проявление благодарности работало безотказно и в шесть лет, и в десять, и даже в восемнадцать. Неизменно вызывая приступ веселья у дарителя.

Вот и сейчас тот счастливо рассмеялся, подтверждая девичьи мысли.

— Ну вы тут пока поговорите, а я скоро. — С этими словами отец Марьи поднялся и вышел из избы.

Ни разу на её памяти батюшка не оставлял дочку одну в мужской компании, пусть даже и хорошо знакомых людей. Но дядя Степан был для Марьи не просто свой человек, а почти родня, подвоха от которой точно ждать не следует.

— Примерь обнову. — Степан выудил бусы из шкатулки и споро застегнул тонкий замочек на шее девушки. Диковинный камень приятно холодил кожу. Марья довольно зажмурилась, поглаживая гладкие бока бусин.

Размышляя о том, как вечером будет хвастаться подарком среди товарок, она принялась развешивать над печью влажное бельё.

Каково же было её изумление, когда на тонкой талии сомкнулись две тяжёлые мужские руки. Марья на миг замерла, пытаясь осознать происходящее, а затем громко рассмеялась, решив перевести абсурд в шутку:

— Дядя Степан, вы мне в следующий раз расшитый пояс привезите, широкий, с такими же каменьями, как у вас на пальцах горят.

— Привезу, душа моя. И пояс, и платок расписной, и наряды заморские, живыми самоцветами украшенные, ты таких и не видывала. Только поди за меня замуж.

От последних слов Марья вздрогнула. Наволочка выпала из рук, ставших вдруг очень неловкими.

— Да что вы, дядя Степан? Вы же мне почитай, как отец родной! Не могу я, а что люди скажут? А батюшка?

— Пусть судачат. Ты давно уж мне люба, я всё думал, не знал, как подступиться. — Ладони с талии переместились выше, оглаживая и сминая льняную ткань платья. — Выходи, Марьюшка, озолочу тебя, страны дальние покажу.

Задрожав, Марья вырвалась, отгородившись завесой сохнущих простыней.

— А с батюшкой как объяснитесь? Он же другом вас величает! Грех это!

— Грех такой красе в этом болоте гибнуть. — Проворные мужские руки сорвали верёвку. Простыни белой птичьей стаей порхнули на пол. Степан вновь схватил Марью за плечи, прижал к себе.

— Погодите! — пискнула девица, пойманная в капкан. — Без отцовского благословения любезничать не стану!

— Выкаешь мне, будто чужие. Отец твой сам мне дочку в жёны отдаёт.

— Врёте! От услышанного юное сердце ухнуло вниз, больно ударившись о живот. В голове зашумел шквальный ветер. — Это вы всё врёте!

Затрепыхавшись как рыба в садке, Марья оттолкнула мужчину, в один миг предавшего их многолетнюю почти родственную дружбу, и выбежала на улицу в поисках отца.

Тот нашёлся в конюшне. Гнедая кобыла по имени Бунтарка стояла запряжённой в телегу. Пудовые копыта беспокойно рыли землю, ожидая команды трогать.

Отец Марьи, одетый в свой лучший пиджак и картуз, уже сидел на козлах, внимательно пересчитывая стопку мятых ассигнаций, скрученных трубочкой в берестяном туеске.

— Парчи локтей пять надобно, бархату тоже пять, а то и десять. Кружево ещё, ленты. — Он послюнявил пальцы, берясь за новую стопку.

Василий Федотович, человек ума неглупого, имел на селе славу личности строгой и практичной. Именно умение всегда вычленить пользу даже из самых непроходимых ситуаций послужило зароком того, что выльцы единогласно выбрали его старостой. И ни разу не пожалели о своём решении.

Выбить у волостного старшины бумагу на ремонт дороги, отсрочить сбор ежегодных повинностей — это всегда пожалуйста. А за выполнение пустячных личных просьб односельчан Василий Федотович неизменно получал весомую благодарность, которую раз за разом складывал в свой берёзовый туесок.

Жили они с дочкой вдвоём, мать девушки умерла родами. Не очень богато, но клад, спрятанный в туеске, всегда оставался неприкосновенным.

— Это тебе, Марьюшка, приданое выйдет, — пояснял дочке Василий Федотович. И сейчас, увидев тот самый заветный запас в руках отца, Марья с горечью поняла: дядя Степан не лукавил и ничего доброго её от разговора с родителем не ждёт.

— Что ты, Марьюшка, запыхалась так? Али гонится зверь за тобой? — староста усмехнулся в густую бороду.

— Да тут родня почище зверья будет. — Прошептала Марья, не сводя глаз с купюр в отцовских руках. — Бросаешь ты меня, батюшка.

Василий Федотович оторвался от своего занятия:

— Полно тебе чепуху молоть! Я всего-то в Веждин съезжу, обновок тебе привезу.

— Вот я и говорю, бросаешь. Единственную дочь за немилого замуж отдаёшь.

Мужчина, отсчитывавший ассигнации сбился. Выругался. Сердито глянул на Марью.

— Ну где же за немилого-то? Вы со Степаном всегда ладили. Не мешай! Иди вон делом займись. — Одной рукой он нетерпеливо указал на мешки с сеном, которые следовало высыпать в ясли для коз.

Марья не сдвинулась с места, разъедая отца тяжёлым взглядом, затуманенным от слёз.

— Дядя Степан мне всегда вроде отца был. Конфеты и кукол покупал. А ты хочешь, чтоб я с ним в одну кровать?!

— Ну кто?! Кто ещё-то?! Этот твой Макарка — щегол необстрелянный?! — Не выдержал Василий Федотович. — Что он дать-то может кроме цветочков да игрищ?! Который год уж в подмастерьях ходит, а мнит о себе! Расхаживает по селу словно барин!

— Любовь может дать. — Тихо сказала Марья, качая головой.

— Любовь! — передразнил дочку староста. — Много ли сытости от той любви? Степан человек надёжный, обеспеченный. Будешь с ним жить при полном столе, горя не знать!

— Чем хочешь казни меня, батюшка! Не могу я так! — Марья рухнула на истоптанное сено. Ноги отказывались держать.

— Слушать не желаю! Я слово дал нерушимое. Так что кончай дурить и садись подушки вышивать!

Грязные колёса проскрежетали перед лицом поникшей девушки.

Выльский староста уехал.

— Сгубил ты батюшка дочь свою. Ну погоди же. Будет тебе свадьба весёлая... — Тихо молвила Марья, глотая жгучие слёзы.