По старославянским поверьям волколаки – люди, умеющие превращаться в волков, и волки – в людей.

Со школьных времен носить бы Ваське Иванову кличку Иван Дурак из-за не сходящей с лица лубочной улыбки, если бы не одно «но»… С той же самой, будто нарисованной, улыбкой, он безбоязненно отвечал на тычки и пинки, беззлобно, будто в смех дрался, воздавая ровно столько, сколько получал. Сам никогда не начинал ссор, но не любили его почему-то многие, а Зинка люто ненавидела.

Они были ровесниками и соседями, их дома стояли через дорогу один против другого на самом краю села, дальше расстилалось просторное поле, за ним виднелась кромка тайги. Едва ли не с первых шагов Зинка считала себя сильней Васьки и, чуть что, пускала в ход свой единственный прием: ногти в лицо. В дошкольные годы Васька частенько ходил исцарапанным, пока однажды не озлился и не поколотил соседку. Царапаться Зинка перестала, но с тех пор смотрела на него вприщур завидущими глазами, презрительно кривила безгубый рот и не упускала случая высмеять. Она и дала Ваське прилепившуюся кличку Халбанур.

Он же в ответ на ее извечную злобу только добродушно улыбался. Услышав незнакомое слово, которое Зинка злорадно повторяла, тыча в него пальцем, Васька ничуть не обиделся, но с любопытством спросил, что это такое?

– Баран! Баран! – язвительно хохоча, заплясала Зинка.

Васька удивленно рассмеялся и пошел в школьную библиотеку, он был мальчик основательный и держал Зинку за полную дуру. В Малой Советской Энциклопедии, с помощью библиотекаря, он не нашел такого слова. Прочитал статью о баранах – в ней не было упоминания о породе халбануров.

Когда в другой раз Зинка, кривляясь, скакала между парт, как коза, и кричала: «Халбанур, Халбанур!», Васька с улыбочкой назвал ее дурой и халдой. То и другое было понятней, чем Халбанур. Зинка и была халдой, это все знали, но только с этого раза кличка пристала к ней на многие годы. Так и проучились Халда с Халбануром в одном классе десять лет сряду. Васька был твердым троечником, учился с ленцой, но легко, не отягощаясь зубрежкой, на каникулах работал с отцом-пастухом подпаском в совхозном стаде, Зинка работала телятницей при матери: она с ненавистью к Халбануру, он – с равнодушием к Халде.

Ваське нравилось вставать до рассвета, седлать коня, весело подергивавшего шкурой, нравилось, дождавшись окончания утренней дойки, вместо завтрака до распирания живота выпивать литра полтора парного, пахнувшего коровьей жвачкой, молока. После этого, будто боясь расплескать его в своем животе, он осторожно взбирался на лошадь, и они с отцом выгоняли скот на выпас. По пути обязательно встречалась Зинка с заспанным лицом, плетущаяся на скотный двор. Завидев Ваську, она оживлялась, вытягивала длинную шею, тонкие губы, нараспев голосила, щурясь и морщась от поднятой скотом пыли.

– Халбанур!

– Халда! – так же нараспев отвечал он и громко хохотал, если Зинка, увлекшись дразнилкой, ступала в свежую коровью лепеху.

Так они обычно приветствовали друг друга.

Васька жил с отцом и бабушкой, его мать была запойной и умерла, когда он учился в седьмом классе. Всегдашняя улыбка тогда кривилась на Васькином лице несколько дней сряду, но вскоре после похорон опять расплылась во всю свою обыденную ширь. Он был четвертым ребенком в семье: первые трое умерли в младенчестве. Бабушка, мать матери, очень любила единственного внука. Сухонькая, подвижная старушка, заядлая грибница и ягодница, она всегда одинаково одевалась: на голове платок шалашиком, простенькое коричневое платье повязано черным фартуком. От нее Васька знал, да и сам кое-что помнил, что его мать не баловалась ни водочкой, ни винцом, пока не похоронила трех младенцев, потом началось: месяц-два в рот не берет, после на неделю в загул. Бывало, понять не могли, где наберется рано утром или среди ночи. Иногда находили сорокалитровую флягу с брагой в навозе, выливали. Мать плакала, каялась, обещала бросить пьянку, потом все повторялось, пока не умерла.

Хорошего в жизни бабушки было мало, но оно было. Когда она вспоминала свою юность, лицо ее молодело, она улыбалась почти как Васька, выцветшие глаза обращались куда-то внутрь или вдаль, где слышался церковный звон, старинные русские песни, где под синее небо взлетали на качелях. В селе был храм Святой Троицы, на престольный праздник к нему съезжался народ из окрестных деревень, весело жил под телегами, готовил еду на кострах. Девки и парни водили хороводы, высматривали невест и женихов, сплетали ветки растущих рядом берез, пускали венки по речке.

Но радостные воспоминания бабушки будили ее память о последующих годах. Лицо старушки смурнело, как солнце при набежавшей тучке, четче выступали морщинки. Началась германская война, мужики ушли на фронт, но за Уралом случилась революция, и они вернулись с винтовками. Селяне радовались концу войны, носили красные банты на груди, красиво говорили о будущей жизни. Потом лапотоны-переселенцы, пропившие государев подъем, стали устраивать коммуны, опять пропились-проелись и начали отбирать хлеб у трудяг-работников. В Сибири случился новый переворот, коммунаров постреляли и разогнали, но вскоре забеспредельничали пленные чехи и всякая колчаковская нерусь, мужики ушли в партизаны. В село прибыл колчаковский генерал Розанов с чехами, перевешал с десяток лучших стариков из справных семей, сжег несколько домов. Их прогнали отряды партизана Щетинкина. И снова люди радовались, носили красные банты, говорили о светлом будущем и несколько лет жили справно, вполне довольные властью, пока эта власть не стала устраивать колхозы, силком сгонять в них крестьян под начало самых беспутных и ленивых, над которыми потешалось все село. Противившихся коллективизации облагали непомерными налогами, раскулачивали, обирая до белья, бросали в тюрьмы, ссылали и расстреливали.

Народ негодовал. На легковом автомобиле в село приехал главный районный чекист в красных революционных штанах, из бывших партизан, собрал селян: «Партизаны! Мы кровь проливали за Советску власть, а не за коммунистов. Встанем, как один, за свой народ и за свою землю!» Бывшие партизаны похватали винтовки, которые были в каждом доме, расстреляли устроителей колхоза, оседлали коней и ускакали на новую войну. Брату бабушки было тогда пятнадцать лет: босым, в одной рубахе без порток, он достал бердану, кинулся к лошади. Бабка схватила его за полу рубахи, парнишка вырвался, вскочил на кобылу и умчался следом за повстанцами. Только он один вернулся в село через десять лет больным туберкулезом, покашлял и вскоре умер.

От этих воспоминаний на глазах Васькиной бабушки выступали слезы.

– Перед войной-то и в колхозах зажили справно, а тут на те… Немец под Москвой! Опять голод, налоги, вдовы, сироты, калеки… Чуть поднялись – Микита стал скот отбирать: много держать нельзя, завтра будет коммунизм, там всем всего хватит…

Вот и получатся, лучше, чем сейчас, не жили. Кого там?.. Еще перед Ванькиной армией белый хлеб возили из города детишек порадовать, сладкий чай ребятишки пили только в шоферской столовой. Да вот беда, нынче песни петь перестали: выпьют – и все про политику языки чешут. Поди, опять к революции!

Васькин отец считался в селе малопьющим и обязательным мужиком с темной душой, за глаза его звали Волчатником, а то и Оборотнем. Летом он пас скот, зимой охотился, и тогда, три-четыре месяца кряду, Васька был предоставлен самому себе, но не избаловался волей при попустительстве бабушки. Он считал себя хорошим пастухом, а охотником – так себе, потому что не имел страсти к добыче и даже приносил отцу неудачи в промысле, если уходил в его таежное зимовье на осенние и зимние каникулы.

– Шибко уж ты умный, в мать пошел, – с досадой рассуждал отец, сидя возле жестяной печки. – Она и спилась-то от ума. – На промысле отец отпускал бороду с проседью, которая Ваське очень нравилась, и набирался таежного степенства. Блики пламени от печки и керосиновой лампы мельтешили по его лицу. – Зверь таких, как ты, далеко чует, а тайга не любит, – продолжал рассуждать, качая лысеющей головой. – Быват, бежит по тайге дурак с одной извилиной в башке, да еще с похмелья, на волков выходит, при их-то хитрости, на изюбрей подавно.

Васька умным себя не считал, думал, что он, как все, простой сельский парень, и тем был доволен. Среднего роста, в меру крепкий, с открытым простецким, курносым лицом, которое трудно представлялось, едва от него отводили взгляд, запоминалась разве круглые дырочки ноздрей да спокойная и глуповатая улыбка. И жил он, как все, не задумываясь о будущем, и судьба складывалась сама по себе без всякого напряжения с его стороны.

В конце февраля или в начале марта отец возвращался из тайги с запахом костров и хвои, с окладистой посеребренной бородой, после бани внимательно разглядывал себя в зеркало и поругивался:

– От ить чо! На башке волос все меньше, а по щекам больше, сползают, как снег с крыши, или как?!

Залысины у него были, сколько помнил себя Васька, а вот темечко редело с каждым годом. С бородой отец больше нравился не только сыну, но и теще, но упорно сбривал ее опасной бритвой, которую долго правил на широком ремне, том самом, которым порой грозил выдрать сына. После бритья он становился с виду лощеным, как чистая тетрадь с потасканной обложкой, со смешным помятым лицом и нелепыми губами.

– Помолодел? – со смехом спрашивал тещу.

– Куды там! – ворчала старуха с недовольным видом и гремела кастрюлями: – Извел мужицку красу, что городской ханурик. Ишшо галстук нацепи!

Отец добродушно посмеивался, он знал, что тещу раздражает не борода, а то, что он после бани примет на грудь две-три стопки и пропадет на пару дней. Однажды, побрившись после таежного промысла, он долго рассматривал себя в зеркало, потом намылил темечко и сбрил редкий волос между залысинами и плешиной.

– Хороша лысина мне, однако, к лицу, – сказал без смеха, выпил поллитровку, хорошо закусил и остался дома.

– Ну, прям управляюшший! – посмеивалась теща.

В десятом классе, весной, выпускники сельской школы вдруг восчувствовали привязанность друг к другу и даже к учителям. Наступило перемирие и в отношениях Халбанура с Халдой. После выпускного экзамена, пьянея от распахнувшегося перед ними будущего, одни упились вином и самогоном, другие бродили по околице, не зная как отметить знаменательный день. Ни Васька, ни Зинка тяги к спиртному не имели. Как-то само собой получилось, что они остались вдвоем у речки. Вода уже чуть припахивала тиной, пробовали голоса лягушки, ночь была темной, безлунной и теплой. Выпускники решили искупаться для прикола. Искупавшись, замерзли, прижались друг к другу мокрые и обнаженные, начали дурачиться. Ни с того ни с сего нахлынула юношеская страсть, они быстро, как кролики, совокупились, затем, отдышавшись и оглядевшись по сторонам, забрались на Васькин сеновал, где он ночевал каждое лето, и там уже основательно кувыркались до самого рассвета. Так и отметили окончание школы.

С виду ни она, ни он не придали этому значения, тут же будто и забыли о страстной ночке. Но при утренних встречах она по пути на скотник уже не кричала вместо приветствия «Халбанур», а он, выгоняя скот на выпасы, не обзывал ее Халдой. Хотя Зинка, как и прежде, язвительно щурилась и фыркала, он все так же улыбался.

Осенью его провожали в армию. «Армия так армия!» – думал Васька, ничуть не печалясь и особо не радуясь, в меру пьян и весел, он прощался с селом на два года. Зинка же на прощанье объявила ему с таким видом, будто схватила за руку в своем кармане: «Я беременна!»

– От кого? – простодушно спросил Васька, поскольку она все лето тусовалась с другими парнями, и вместо ответа получил сладострастную пощечину.

«Беременна так беременна!» – подумал, рассмеялся и на прощание затащил ее на свой сеновал.

Служба ему не понравилась с первых дней: многолюдная казарма, грубое хамство старших чинов, холуйское высокомерие старослужащих, но он терпел, и обычная улыбка не сходила с его лица. Если в деревне за эту улыбку его считали придурошным, то на службе благодаря ей он числился бравым солдатом.

На двадцать шестой неделе, как раз перед самым окончанием учебки, его вызвал комбат, щурясь от дымящей папиросы в уголке рта, окинул солдата испытующим, пристальным взглядом от шапки до начищенных сапог, перекинул папиросу в другой угол губ, затем раздавил окурок в пепельнице и, кашлянув, спросил:

– Жениться будешь?

– На ком? – удивился Васька.

– Как это на ком? – вспылил комбат. – Забрюхатил доярку, она ваш военкомат и нашего полковника задолбала, а тот меня: будто без печати на заднице родить не может. В общем, обстановка такая: даю десять суток отпуска и дорога туда-сюда, вернешься без печати на залупе – посажу на десять суток с прицепом! Ясно?

– Так точно! – вытянулся в струнку Васька, с уставной улыбкой на ширину приклада, до конца еще не понимая, что вскоре может оказаться дома и больше чем на полмесяца скоротать срок до дембеля.

– Тогда собирайся и к писарю за отпускными! – И едва Васька развернулся носом к двери, спросил в спину:

– Знаешь хоть, кого настрогал?

– Никак нет! – всем телом развернулся Васька. С Зинкой он не переписывался, а что перед призывом она прошипела про беременность, всерьез не принял: Халда она и есть Халда.

– Дочку! Бракодел!

«Да хоть лягушку!» – подумал он, будто на крыльях, влетая в опостылевшую казарму, за отпуск до полугода службы готов расписаться с любой ведьмой не то что с Зинкой Халдой, поскольку жизнь после дембеля представлялась ему сплошным счастьем и, казалось, никакая печать омрачить ее не может.

Кончался март, в ясные деньки весеннее солнце к полудню развезло лужи. В балахонящей сарафаном шинели Васька вышел из автобуса и с удовольствием зашлепал по грязи начищенными кирзачами. Воскресный день, тишина, запах тающего навоза и силоса волновал грудь, каждая новая штакетина умиляла, будто не был дома много лет.

– Халбанур! – заорал одноклассник Федька-тракторист, получивший отсрочку из-за сломанной ноги.

Нос крючком, чуб торчком! Его жесткие, густые волосы шаром окружали голову, как иглы ежика. Они не поддавались насилию расчески, и Федька с малолетства стригся наголо, потом быстро обрастал, недели через две у него опять появлялся приличный шар волос. В синей майке, трикотажных штанах и опорках дружок выскочил из подворотни, как черт из табакерки, схватил Ваську за рукав шинели и потянул в дом. Здесь по случаю воскресенья еще только позавтракали, мать домывала посуду. Она ругнулась, когда Федька вытащил из-под стола банку, но взглянула на улыбавшегося Ваську и смирилась. Он выпил стакан сладкой, не добродившей браги, крякнул и потянулся к шинели.

– А по второй? За родителей! – Федька кивнул на мать, выставлявшую на стол закуску из квашеной капусты с брусникой.

– Выслужил отпуск, или Зинка выпросила? – настороженно спросила она, сама присаживаясь за стол.

– Халда! – весело тряхнул головой Васька.

– Думаешь, от тебя родила? – вкрадчиво насупив крылья острого носа, спросил Федька и смущенно отвел глаза.

– Да хоть бы и не от меня! – бесшабашно тряхнул стриженой головой солдат. – Знаешь, что такое отпуск на двадцать седьмой неделе, на сто восемьдесят пятом дне?.. Это песня!

– И что? Там так плохо?

– Жить можно! Не голодаем, не перерабатываем, но скука и тоска, хоть вой. С подъема до отбоя, день, что год. По минутам считаешь, когда кончится. День прошел – и хрен с ним! А тут вдруг, – распахнул руки.

– А все же не с тобой одним гуляла, сучка бесстыжая. – Хозяйка с укором взглянула на сына, тот смутился, посмурнел, резко вскинул непомерно большую голову от торчавших волос:

– А по второй? – неуверенно напомнил, наполняя стаканы. – За родителей!

– Нет! К отцу! Как он? Вышел из тайги?

– Вчера видела в магазине!

– Ну, по половинке! – опять напомнил Федька.

Мать ругнула сына:

– Что пристал к человеку? За родителей выпьет с отцом.

Улыбаясь во всю ширь рта, Васька шел по улице на свой край села. Из домов выбегали земляки, трезвые, похмельные, зазывали, но он упорно шагал к отцу и бабушке. Увеличивалась толпа знакомых, идущих следом. Васька радостно ввалился в родной дом, втянул в себя его особый дух, обнял отца, с бородой и гладкой лысиной, расцеловал прослезившуюся старушку, скинул шинель и сел за родной, чисто выскобленный стол без скатерти. Толпа знакомых расселась кто на чем, приглушенно загалдела в предвкушении праздника. Отец достал ветхозаветную четверть с самогоном, стаканов на всех не хватило. Гости недоуменно засуетились, собираясь к соседям за посудой. И тут в дом вломилась Зинка Халда.

– Я что, для вас ему отпуск выбивала? – закричала с порога. Схватила с вешалки солдатскую шапку и нахлобучила Ваське на голову. Требование Зинки показалось ему справедливым, он послушно сунул руку в рукав шинели и на миг замер с удивленным лицом.

– Сегодня же воскресенье!

– Ничего, распишут! За то им деньги платят!

Васька оделся, Зинка подхватила его под руку и поволокла в сельсовет. Толпа гуляк, надеющихся на широкий свадебный разгул, шумно шла следом и все прибывала. В сельсовете Халбанура с Халдой встретили с неожиданными почестями: новая секретарша из их одноклассниц в суконном пальтишке, накинутом на плечи поверх платья, и сам председатель в теплых сапогах и бостоновом костюме со сбитым набок узлом галстука. По случаю воскресенья печку в сельсовете не топили.

Секретарша взглянула на бывшего одноклассника с печалью и сочувствием, взяла его военный билет, полистала и с недоумением протянула председателю:

– Графа «семейное положение» имеется, а подпись и печать ставить некуда.

– Председатель, судя по виду, уже опохмелился после вчерашней баньки, был весел и говорлив:

– Шлепни ему на лоб, чтобы издали видели! А надпись «холост» зачеркни.

– Э-э-э! – озадаченно помялся Васька. – Комбат приказал без печати не возвращаться. Пригрозил губой на десять суток с довеском за дорогу.

– И куда же ее ставить? Уж он-то должен знать про военный билет.

– Приказал на залупу! – ничуть не смутившись, ответил Васька с обычной улыбкой.

– Поставим! – хохотнул председатель. – И справку с печатью дадим.

Молодые расписались в журнале, терпеливо выслушали поздравления. Толпа, набившаяся в сельсовет, восторженно завыла «Горько!» Зинка припечатала Ваське звучный поцелуй прямо в губы с таким видом, будто бросила: «А подавитесь!» Васька окинул собравшихся селян рассеянным взглядом, не увидел среди них отца и бабушку, подумал, что долг за отпуск он погасил, и на том все кончится. Но Зинка крепче подхватила его под локоть и поволокла к своему дому. На крыльце она обернулась к толпе, роптавшей что-то про свадьбу:

– Приходите в четверг! А нынче отец должен увидеть дочку.

– После дождичка, что ли? – разочарованно выкрикнул кто-то.

– Вот именно, после дождичка! – невозмутимо ответила Зинка и захлопнула дверь избы.

– Дождешься от Халды праздника! – послышалось из-за порога.

Васька равнодушно подержал на руках сверток с младенцем, удивленно пучившим глаза и губы на новоявленного отца, ничего не почувствовал, ничего знакомого от своей родни не увидел, разве Зинкин носик. Ее мать, баба прижимистая, злорадно поглядывала в окно на редеющую толпу и накрывала стол. Васька, все так же глупо улыбаясь, выпил за здоровье молодых уже третью с утра стопку и, как во сне, перенесся на панцирную Зинкину кровать. Сквозь сон он слышал, как теща стучит в запертую дверь, корит дочь за прежние грехи и упреждает новой беременностью. Зинка огрызалась, младенец то и дело попискивал, она вскакивала и баюкала его. Узкая кровать скрипела сеткой, было тесно, душно, и Ваське все казалось, что он в казарме и видит балдежный сон.

Привыкший рано вставать, он очнулся перед рассветом, поворочался, сел и стал одеваться.

– Куда? – спросила Зинка из-под одеяла сонным голосом.

– Отца с бабкой повидать! Это на службе – день прошел и хрен с ним, а тут отпуск, – радостно потянулся до хруста в костях.

– Тогда уходи совсем! – равнодушно пробурчала Зинка в подушку. Ночью она намучилась с ребенком и хотела спать. – Даже не повозился с дочкой!

Васька встал, отпер дверь из горницы. Теща еще спала. Он оделся и вышел на крыльцо. В лицо снова пахнул родной дух села, привычный лай собак, позвякивание ведер, взревы коров. Было время утренней дойки. Шаркая по подмерзшей земле валенками в калошах, мимо калитки проходил старый учитель. Васька поздоровался.

– Будь здоров солдат! Что, уже развод?

– Ага! – счастливо улыбаясь, ответил Васька.

– Дай-то бог! – непонятно к чему проурчал учитель и направился к школе.

Дома не спали. Отец вытаскивал из подполья картошку, бабушка перебирала ее.

– Сбежал? – спросил, высунув из-под пола голову с выбритым уже и помятым лицом. – Вот и ладно! Помоги бабке, у нее спина болит… Прорастат зараза! – Звякнул дужкой ведра. – Едоков-то только двое. И куды ее? Разве Зинке отдать? Говорят, родила, вдруг и от тебя?!

– Можно и Зинке, – согласился Васька. – У Халды не пропадет! А родила вдруг и от меня. Было дело! Что гадать? До дембеля далеко, а отпуск вот он!

– У этих ничего не пропадает, – проворчала бабушка. – Не продадут, так свиньям скормят. – Она, как и отец, ни словом, ни взглядом не осудила непутевую Васькину женитьбу, но и участвовать в ней не пожелала.

Зинка не звала, Васька встреч не искал, гулял с друзьями. Незаметно пролетел отпуск. Прощаясь, всплакнула бабушка:

– Больше тебя не увижу!

– Поскрипи уж полтора-то года! Как без тебя? – Внук беззаботно обнял старушку, расцеловал в морщинистые щеки, потом отца, хлопнул дверью, затем калиткой, остановился против Зинкиного дома, крикнул, чтобы попрощаться. На крыльцо вышла ее мать, обернутая теплым платком, замахала руками:

– Ночь не спали, орала девка. Иди, не буди!

Васька сбил шапку на ухо, с обыденной улыбкой махнул рукой и зашагал через все село к остановке автобуса.

Письмо от Зинки он получил через год, когда был в большой печали после телеграммы о смерти бабушки. Торопливо прочитал коротенькую записку о том, что Зинка встретила хорошего парня, не чета пастуху, грамотного агронома, и собирается за него замуж.

– Баба с возу – кобыле легче! – пробормотал и равнодушно бросил смятое письмо в урну.

День пришел, и он вернулся домой уже бравым солдатом с ладно подогнанным мундиром и двумя лычками на погонах. Отец сильней поседел, дом без бабушки переменился: занавески на окнах были грязными, стол почерневшим, нестиранное постельное белье лежало кучей в сенях. По-прежнему чернело ухо старинного репродуктора в западном углу, и поблескивала бабушкина иконка Богородицы в восточном, на восходе солнца.

Три дня Васька погулял, получил новый паспорт и попросил секретаршу не пачкать его печатью о браке. Но к этому времени агроном Зинку бросил, и разводиться она раздумала. На танцах в клубе Васька закадрил школярку, пошел проводить, но, как собака из подворотни, выскочила Зинка, разоралась непонятно о чем, девчонка застыдилась и убежала. Халбанур с Халдой обыденно поругались и тут же, как собаки, совокупились под забором. Ночевал он у нее.

Утром Зинка ушла на работу. Полуторагодовалая девчонка бегала по дому, забавно лопотала, лезла на колени, называла себя Татой – Таней. Васька забавлялся с ней чуть не до полудня с томительной занозой под сердцем, чувствуя, как привязывается к ребенку. Он ушел, пообещав вернуться, и по пути домой на последние дембельские деньги купил в сельпо куклу.

Отдых кончился, началась вольная жизнь. Утром он явился в контору в солдатском бушлате, устроился на работу и в тот же день, получив бэушные телогрейку с кирзовыми сапогами, с неизменной улыбкой, принялся чистить телятник, кидать корма на транспортер, при этом весело балагурил с молодыми телятницами, вчерашними школьницами. Все его знали, и он знал всех. Вполне счастливый прожитым днем, в заляпанных кирзачах, в телогрейке и солдатской шапке с куклой за пазухой, он отправился к Зинке, а точней, к дочке. Про Зинку за весь день ни разу не вспомнил, а девочка все время стояла перед глазами и грела душу.

Она побежала к нему, едва он вошел в дом, краем глаза заметил, как неприязненно поджала губы Зинка и усмехнулась теща. Васька присел, подал куклу, девочка обрадовалась, что-то залопотала, обнимая ручонками подарок, потом вместе с куклой прильнула к Ваське.

– Так же на агронома вешалась! – язвительно пробурчала Зинка.

– Вся в тебя! – в тон ей проворчала мать. – Что зятек? Садись за стол, что ли?

– Еще чего! Булки хлеба не купил, с куклой приперся. Полтора года никакой помощи на ребенка, а тут сразу за стол! – Как ни старалась Зинка, бесившаяся непонятно отчего, но не смогла пронять Ваську. Улыбка, с которой он любовался девочкой, ничуть не покривилась на его лице.

– Отпусти со мной! Отцу покажу… Пусть поживет с нами! – кивнул на ребенка. – Отдохнешь, коли умучилась.

– Вот еще! – дернулась Зинка. – Шляться по чужим.

– Тогда разреши погулять. Зачем нам слушать твою злобу?! Правда? – спросил дочку.

– Плавда, плавда, – залепетала она.

– Ага! Хвастать, какой ты хороший отец, да собирать по селу сплетни.

Нужно-то было только перенести через улицу, даже одевать не надо, унес бы за пазухой. А надо вернуть – только крикни с крыльца. Но если Халда упрется – не уговорить. Это Васька знал хорошо, поэтому спорить и просить не стал, не удивлялся и тому, что вчера расстались ладком, а сегодня пришел не милком. Покачал на руках дочку, осторожно опустил на пол, с солдатской удалью нахлобучил шапку и, не прощаясь, ушел. На другой день в конторе он написал заявление, чтобы вычисляли из зарплаты алименты.

Васькин отец после смерти жены в другой раз уже не женился, даже в дом женщин не приводил, хотя частенько таскал на сеновал холостячек и брошенок. Компаний он не любил, попивал умеренно и чаще один, а деньги у него водились такие, что полдеревни ходило в должниках и, как водится, ненавидели пастуха, хотя он силой долгов не выбивал, но, не получив возврата займа, второй раз в долг не давал ни за какие слезы и мольбы.

Прежде его домом правила теща, Васькина бабушка, с которой отец уживался, как с родной матерью. После ее смерти сельская пьянь попыталась устроить в доме блатхату, но Иван быстро всех отвадил, хотя новой женщины так и не привел. Между тем дом все больше превращался в мужицкое общежитие, не смотря на то что привыкший к казарменному порядку сын каждый вечер мыл пол и посуду.

Отец порой вздыхал, оглядывая свое жилье, советовал сыну:

– Женился бы на доброй девке – и зажили бы, как при бабке. Да вот ведь судьбу на хромой козе не объедешь: у меня жизни не было и тебе так же.

– А сам-то чего не женишься?

– Переспать с бабой – одно, семью сделать – другое: сам видишь по Зинке. Это может только баба, да и то не всяка, мужику не дано.

Телевизора они не имели не из-за недостатка денег, а по ненадобности. Когда-то в Васькином детстве он был. Но бабушка и отец, привычные к крестьянской жизни, ложились спать, когда в других домах еще только включали телевизоры, а поднимались затемно, когда телевизор уже не работал. При этом обычно они даже не включали районный брехунок. Васька с малолетства привык к такому порядку. Вставал тоже рано и делал уроки. Так что телевизор по большей части вечерами был выключен, а потом сломался, и его вынесли в чулан, а другой не покупали. Васька служил радиометристом, мог бы и наладить его, но не хотел менять привычки.

Зато, сколько помнил себя, в дальнем углу висел черный картонный раструб районного брехунка. В раннем детстве он вызывал у малолетки непомерное любопытство: Ваське казалось, что за черной мембраной живут, поют, разговаривают маленькие люди. Каково же было его разочарование, когда, забравшись на стол и табуретку, он увидел две подковки магнитов и несколько проводков. В те годы соседи посмеивались над старинным ретранслятором, потом школьный музей предлагал поменять его блестящий кирпич с круглыми ручками настройки, но отец, темная душа, не дал.

Теперь брехунок молчал, оставаясь висеть в углу и вызывая восхищенное удивление случайных гостей. В противоположном углу поблескивала бабушкина иконка, но без чистого полотенца, которым была обвешана при хозяйке. Вечерами отец с сыном чинили седла и упряжь, готовились к лету. Отец сдал пушнину, добытую зимой, и теперь ловил волков возле совхозных корпусов и скотников. Награда за шкуру зверя равнялась хорошему заработку механизатора. В селе поговаривали о дурных деньгах на его сберкнижке. Наверное, и Зинка бесилась от того, что Васька не просил у отца денег на содержание дочки, а приперся с дешевой куклой. И жители села бывало скандалили: то ли из зависти к приработку пастуха, то ли из сострадания к собакам, иногда попадавшим в петли и кружала, хотя Иван не ставил капканов возле жилья, не калечил бездомных и отпущенных псов. Он мог бы одеть сына первым парнем и дать денег на расходы, но Васька считал себя слишком взрослым, чтобы куражиться за отцовский счет. И вот они снова жили вместе, ждали лета, выпасов, Иван наставлял сына на тонкости пастушества и промысла.

– Хоть зовут меня Оборотнем и наговаривают всяко-разно, что одних волков обдираю, других не даю зорить, а мои волки мне скот караулят. У них порядок, не то что у нас – соседа не тронь. Разве голод совсем подопрет… В нынешнем законе писано, что волка во всем Союзе должно убивать всеми средствами в любое время года. Во как! Прям как про нас, русских мужиков: всем поперек горла. Два логова знаю близь выпасов, не зорю, хоть нынче за волчонка платят как за матерого. И ты не тронь.

– На кой мне? Пусть живут, если не вредят.

Зинку Васька видел каждый день то на работе, то возле дома, в гости не напрашивался, но как-то она окликнула его со своего двора:

– Поколол бы дровишек, Халбанур?

Дровишек Васька наколол. В тот же вечер Зинка, приодетая, как на праздник, принесла ему дочку.

– Мать болеет, мне надо в клуб. Посиди!

Посидел. Зинка не вернулась к ночи, положил девчушку спать. Не пришла она за ребенком и утром. Васька ушел на работу, оставив дочку с отцом. Встретились они с Зинкой в корпусе, и он почувствовал, как ее трясет нутряная дрожь от желания, чтобы он спросил, почему не забирает дочь. Но дембель, с обычной улыбкой в ширину приклада, спрашивать ее ни о чем не стал, и Зинка разоралась на молодых телятниц.

Васька получил первую зарплату, после работы задержался. Выпивать с дружками не стал, зашел в сельпо, купил отцу сапоги, дочке платьице, себе рубаху. Когда вернулся домой – Татки не было. Отец сказал, забрала старая. Ну и ладно! Васька приоделся в дембельскую форму, пропал до утра, а к полудню привел в дом соседскую доярку Машу. Их огороды примыкали один к одному. Женщина была заметно старше Васьки и сильно этого смущалась. Тихая, добрая, даже робкая, она считала себя некрасивой и потому справедливо брошенной с ребенком. Отец сразу показал, что выбор сына ему по душе, назвав соседку дочкой. Один на один шепнул:

– С этой будет семья и дом не хуже, чем с твоей бабкой.

Наверное, они и правда могли бы неплохо ужиться, если бы не Зинка.

Халда ворвалась в дом, едва завидела в нем женщину, подняла такой крик, что та, опустив глаза, покраснела, затем оделась и молча ушла. Зинка же не пускала Ваську догнать, цеплялась за рукав кителя, орала поносные глупости, пока смущенная доярка не скрылась в своем доме и не заперла дверь. Он вырвался, стучал, но, сколько ни шутил через дверь, ни балагурил, ни высмеивал Халду, соседка его к себе не пустила, смущенно отказывая во встречах.

– От своего натерпелась, не хочу такой жизни.

В апреле зазеленела трава, полезла крапива у заборов, по улице забродили свиньи и куры, выискивая, чем поживиться, подошла пора выгонять стада на выпасы. Васька с нетерпением ждал этого времени. Ему нравилось вставать до рассвета вместе с доярками, седлать коня. И опять вместо завтрака они с отцом выпивали на ферме трехлитровую банку парного молока, затем он выгонял за село повеселевших телок. Следом гнал выдоенных коров отец. Всходило солнце, стада рассыпались по полю. Васька издали видел отца, улыбаясь восходу, вытягивался на крупе лошадки додремать недоспаное в короткой ночи. Всех-то дел – не допустить до телок отцовского племенного быка, не дать им уйти в тайгу. А там подоспел май, прогрелась земля. Едва поднималось солнце, Васька ослаблял подпругу, вынимал клацавшие по зубам удила из конского рта, наматывал на руку конец уздечки, бросал на траву телогрейку и досыпал.

Май – выпасы вперемешку с огородами. На подсобное хозяйство у пастухов времени не было, они посадили только картошку. Зинка же с матерью разбили у себя грядки и сажали зелень. Пригнав скот и возвращаясь верхом, Васька видел их задранные задницы, почему-то всегда повернутые к его дому, смеялся и подначивал обоих. Зато Татка ждала его каждый день, выходила за ворота встречать. Занятые женщины уже не препятствовали этому. Вскоре Зинка схлестнулась с залетным сварщиком и успокоилась, а Васька высмотрел другую доярку. Они учились вместе до восьмого класса. Она и тогда была бойкой девкой, хлебнув взрослой жизни, прогнала мужа-пьяницу, и огрубела. Но Ваську это ничуть не смущало, а отец был рад любой хозяйке, лишь бы непьющая и работящая.

Эта доярка ленью не маялась: перестирала, перегладила все белье, выскребла из дома грязь, хотела выкинуть допотопное радио, но отец с сыном в один голос отстояли его. Пастухи снова стали спать на проглаженных простынях, а на окнах появились занавески. Вскоре Зинка прогнала своего сварщика за какие-то грехи, попробовала орать на новую Васькину жену при людях. Та уперла руки в бока и дала ей такой отпор бранью, что отбила всякую охоту к ссорам.

Отец был доволен хозяйственной снохой, но слышал, как по вечерам она в горенке стрекотала, что бензопила, догадывался, что это не ласковое воркование, но не мог понять растущего раздражения женщины. Васька, хоть и улыбался, как прежде, но перестал шутить и хвалить новую жену, как это было в первые дни их жизни. Вскоре старому пастуху удалось подслушать бранные речи.

– Ты что, и вправду дурак со средним образованием? Все село знает, что это Федькина дочка, а ты платишь алименты.

– Не обеднею! – сонно хмыкал Васька, стараясь перевести разговор в шутку.

Но жена только пуще заводилась от его непробиваемой тупости.

– На развод для начала подай! А то я как б… сплю с чужим мужем.

– Хотел! Не дает развода! – зевая, бурчал Васька, явно засыпающий.

– Да я ей матку выверну! – в голос визгнула полюбовная доярка. – Потом Федьку прижмем, пусть признает родную дочь и платит, коли не хочет жить с Зинкой.

– Федька – друг!

– И как от такого дурака детей рожать?

– Не рожай! У меня есть дочка. – Васька, завернувшись в одеяло, пошел на сеновал. Злющая бабенка в одной сорочке прошмыгнула следом за ним мимо Волчатника.

А окна уже залепила полночь и на рассвете надо вставать. Не нравились Ваське такие вечера: уйдет на сеновал, следом за ним прется новая женушка на испытательном сроке и все бухтит, бухтит, добиваясь своего.

Не договорились! И она ушла: хорошая хозяйка, но скандальная бабенка. За работы по дому прихватила половину белья, припасенного, светлой памяти, тещей и бабушкой.

– И что же это наш народишко так озлился? – вздыхал Волчатник.

Зинка на работе попробовала язвить по поводу недолгой семейной жизни. До бабьей драки дело не дошло. Доярка только облаяла ее, обозвав сельской потаскухой, и посоветовала:

– Забери своего дурака! Мне такой без надобности.

Вскоре опять схлестнулись два одиночества, две тоски, Васька жил с отцом, но время от времени оставался на ночь у Зинки, может быть, не столько для себя, сколько для радости дочки. А жизнь менялась. Совхоз объявили убыточным, прежнего, старого директора выжили. Он загрузил пожитки в зилок и уехал с семьей в город. Новый директор, присланный райкомом, прибыл на должность с двумя чемоданами, через год уехал на двух машинах. Красть стали почти открыто, но в соответствии с должностью. Новый директор – машинами, бухгалтер, зоотехник – мешками, ведрами – не только ссыльные тунеядцы и условно освобожденные уголовники, но и старожилы. Зинка работала уже бригадиром в корпусе, в некотором смысле была Васькиным начальником. Телятницы говорили, воровала, но это были только их догадки и слухи, с поличным ее не ловили.

На собраниях конторские сидельцы все чаще заводили туманные речи и намекали, что совхоз будет оставаться убыточным, пока зависит от распоряжений райкома и обкома. Дележка, слухи, перемены – все это обходило стороной дом пастухов и ничуть не портило их жизни, пока однажды испуганный непомерно растущими ценами отец не поехал в сберкассу, чтобы снять деньги с книжки и, чертыхаясь, вернулся ни с чем.

– От ить жизня, мать ейну еть! – ругаясь, выставил на стол бутылку. – Деду большевики обещали землю без налога – ограбили дочиста. Мать понуждали покупать облигации и даже не погасили, хоть мы голодали, меня обобрали и тебя ограбят… Похоже, власть ненавидит нас, как волков, и всяки начальники так же. Мы у них без закона: в любое время, любой хитростью, стреляй, трави, лови, изнечтожай, не осудят, тока порадуются…

Попьянствовав на дому вдвоем, поругав власть, пастухи снова вышли на работу.

Перестройка, о которой восторженно лопотали дикторы радио, входила в силу. Васькина или не Васькина дочь росла, была привязана к отцу и деду, они ее любили и баловали подарками. Все бы, наверное, так для них и продолжалось, пока однажды в Васькином стаде не пропала телка.

Когда Зинка на счетке, отводя глаза, сказала ему об этом, он не поверил, выгнал свое стадо из корпуса и заставил пересчитать. Точно, одной телки не было. Он даже вспомнил ее – пеструшку. Зинка при телятницах как-то странно стала орать: громко, но с покаянными глазами, что Васька запускал стадо в тайгу и дозапускался – волки задрали!

– Какие волки? – неуверенно рассмеялся он, обошел корпус и загоны. В то утро, принимая стадо, он не пересчитывал телок, доверяя телятницам и бригадирше. Но пеструшки не было. Куда могла деться?

Скот в селе приворовывали и совхозный и частный, но не заметить этого на выпасе Васька не мог. Поговорил с отцом, тот озадаченно почесал лысину: ворам отогнать незаметно в чистом поле со стороны тайги никак невозможно, оба пастуха по большей части здесь и находились. Если со стороны села – кто-нибудь из жителей все равно бы увидел. Приближение чужих волков вызвало бы переполох в стадах. Разве какой из своих, оголодав, тихим сапом отогнал и нарушил волчий закон.

На другой день Васька объездил и обошел таежную окраину выпасов, никаких следов пропажи не было, и он подумал на своих волков, ушлых, хорошо знающих местность, повадки пастухов и телок. Сказал об этом отцу, тот посопел носом, пожал плечами, падежа зимой на подкормку волкам почти не было, если по случаю, согрешили свои, то могут и расповадиться. Почесав лысину, отец сказал сыну, где поставить капканы и петли. Заготконтора волчьих шкур уже не принимала, вознаграждения не выплачивала, возмещение ущерба, прибыли от убийства не предполагалось, только слепая месть и предупреждение, чтобы кражи не повторялись.

Васька осерчал, что с ним редко случалось: за телку надо было отдать всю нынешнюю зарплату, а из следующей – половину Зинке за алименты. Он даже предполагал вора: здорового кобеля, которого не раз видел в бинокль. По неохотной подсказке отца он поставил петли и капканы на волчьем переходе. Добыча не заставила себя ждать. С отцовским дробовиком Васька подошел к обставленному месту и еще издали увидел, что кустарник изломан и погрызен. Волк, попавший лапой в петлю, лежал на боку, не двигался, пристально глядя в глаза пастуху, угрожающе показал ему клыки. Едва Васька приблизился, зверь, не поднимаясь, не сводя глаз с человека, вонзил их в лапу выше петли. Брызнула кровь. Васька вскинул ружье, с состраданием, жалостью и брезгливостью выстрелил.

Звука выстрела он не слышал, только почувствовал сильный толчок приклада в плечо. Свет померк в глазах, будто заряд хлестнул по голове. Он выронил дробовик и опустился на землю, ощутив колючую траву под ладонями. Затем в глазах кое-как прояснилось, но все как-то по-другому: и деревья, и погрызенный кустарник, и убитый волк. Ваське показалось, что он попал в какой-то иной, опасный, настороженный, мир и ощутил себя не Халбануром, а кем-то другим: осторожным, недоверчивым, мнительным.

«Разорвало, ружье, что ли?» – подумал с недоумением. Но ружье было целым и едко пахло селитрой. Убитый волк лежал на боку. Васька поднялся, безбоязненно подошел к нему, с удивлением увидел, что у убитого нет двух лап: передней и задней. Вместо них култышки, а из передней, перехваченной стальным тросиком, капала кровь.

Васька наклонился, вынул из кармана кусачки, освободил убитого от петли, накинул на плечо ремень дробовика и с нехорошим чувством, будто побил калеку, с тяжестью под сердцем, зашагал к выпасам. Беззаботно пасся скот, хрумкала травой оседланная кобылка и вдруг шарахнулась от него, захрапела, будто почуяла рядом зверя. Васька протянул отцу ружье, поведение лошадей того ничуть не озадачило: сын принес из тайги волчий запах. Но отец с удивлением всматривался в его глаза:

– Ты чо? Человека мочканул или чо?

Васька мотнул головой:

– Волка! Но чудного: двух лап нет, култышки.

– Так это Лисапед! – принужденно хохотнул отец, глядя на сына все так же пристально, как волк перед выстрелом. – Прошлой весной попал в петли возле фермы, передней левой и задней правой. Отгрыз обе. Думал, помрет, истечет кровью, а зимой видел его след. Выжил, урка, и сородичи не сожрали! Гляжу по следу, бегат, как лисапед, на двух лапах. Надо остановиться, поесть – брык на бок. Потом вскочит на две и опять чешет. Зайцев ловил, мышковал, а возле села его следов не видел. Поумнел, падла! Калеке жизнь в тягость, не переживай, считай, помог кончить с постылой судьбой.

– Не считается! – коротко и зло огрызнулся Васька. Прежняя беззаботная лубочная улыбка будто стерлась с его лица.

– Вернемся, водки выпей! Отпустит! – с пониманием посочувствовал отец. – Ты всегда был слаб на убой.

Шарахнулась от него и Зинка, когда он загонял стадо в корпус.

– Ты чего? – пролепетала с испугом.

– Чего? – мимолетно спросил Васька, не ожидая ответа, но, похоже, еще больше напугал свою до сих пор неразведенную. И она еще долго стояла, разинув безгубый рот и глядя ему в спину, потом, не дождавшись конца счетки, быстрыми шагами запылила по дороге к дому. Васька отвязал свою кобылку, прядавшую ушами, нетерпеливо ждущую водопоя. Она уже привыкла к новому запаху прежнего ездока. К Ваське подошла доярка Маша, та самая, тихая соседка, не выдержавшая брани и первого Зинкиного напора. Глядя на него добрыми глазами телушки, посочувствовала, думая, что внешние перемены несостоявшегося муженька из-за переживаний о пропаже:

– Мучаешься из-за телки?.. Не скажу, от кого из молодых телятниц, но слышала, что Зинка тайком увела ее к себе. Правда ли, врут ли, того не знаю.

Васька молча и хмуро кивнул, вскочил в седло, пустил кобылку рысью к дому, спешился возле Зинкиной калитки, прямиком пошел в ее сарай. С крыльца что-то возмущенно кричала теща, Зинка выскочила из коровника, загородив собой дверь. Он грубо оттолкнул ее и увидел пропавшую пеструшку. Телка задрала мокрую морду над ведром с пойлом и шумно выдохнула. Зинка повисла было на Васькином плече. Не оборачиваясь, с волчьим оскалом на губах, он стиснул ее горло и прижал к стене. Она придушенно заверещала:

– С тебя высчитают по весу, а я продам втрое. Покупатель есть! Вычет твой возмещу, алименты не потребую…

Он все так же молча вышел, вскочил на кобылу и зарысил в контору. Новый директор равнодушно выслушал его, ничуть не удивился, только, скривив губы в брезгливой усмешке, придвинул на край стола бумагу и авторучку:

– Пиши!

Васька написал. Зинка в тот же вечер увела пеструшку в корпус. Все все понимали, но дело замяли: попробуй докажи, что животина была скрыта в ее коровнике. Зинка перестала отпускать дочку к пастухам и проходила мимо Васьки, рассерженно задрав голову, издали бросая на него злые, испепеляющие взгляды. Вскоре она рассчиталась и уехала в город с дочкой и матерью. Через несколько дней ее дом занял городской дачник. Как оказалось, дом был продан еще до кражи телки.

– От шалава! – ворчал отец. – Все наперед продумала. Ты печать про развод поставь. А то забрюхатит ее какой-нибудь ханурик, и будешь платить за второго.

Васька не был против оформления развода, только сделать это стало непросто: сельсовет уже не расписывал и не разводил, говорили, надо ехать в город. А когда? И неохота! К его новому лицу соседи стали привыкать, но как звали Халбануром, так и продолжали звать.

Быстро менялись времена, устои, нравы, а с ними понятия справедливости. Конторские сидельцы уже вольно трепались о райкомовском беспределе, понуждавшем сеять то, что не росло, в сроки, совсем не подходящие для урожая. Появились и послабления. На уборку урожая в село, как обычно, прислали трех шоферов – солдат-дембелей. Один, с кличкой Север, был постарше своих сослуживцев, невысок, некоренаст, неразговорчив, для солдата даже слишком серьезен, со спокойными глазами, в которых тлела непоказная уверенность в себе и готовность дать отпор. Младшие солдаты попивали от радости и досады задержки на службе, Север с виду всегда был трезв. Как-то получалось, что он ни с кем не спорил, и с ним не спорили, но отдавали положенное по договору с воинской частью. Васька сразу приметил его, хотя знакомства не искал. В клубе, на танцах, он с интересом наблюдал за солдатами. Двое, подвыпившие, приставали к девчонкам, Север не танцевал, не знакомился, стоял у стены, снисходительно наблюдая за веселящейся молодежью, но в глазах его тлела скрытая тоска.

Вскоре пронеслась весть, что ссыльный тунеядец, второй год живший в селе на легкой, мало оплачиваемой работе, перебивавшийся мелкими кражами и картишками, пытался изнасиловать тринадцатилетнюю девчонку, дочь несостоявшейся Васькиной невесты – доярки Маши. Девочку спас Север, при этом так жестоко избил насильника, что того без чувств увезли на «скорой помощи». В селе говорили, что солдат сделал омлет из его мошонки, хвалили стройбатовца, но до выяснения обстоятельств участковый его задержал. Двое солдат по окончании уборки уехали, третий вынужден был остаться. Селяне его хвалили и поддерживали, Маша благодарила и поила молоком.

И вдруг объявили, что будет выездной показательный суд в клубе. Приехал воронок с милиционерами, при оттопыренных кобурах, привезли насильника. Простодушные крестьяне думали, суд только над ним, бывшие зэки помалкивали. На «Волге» приехали исполненные важности судья, прокурор и адвокат, брезгливо, мельком, окинули взглядами округу и клуб в старой церкви, с разобранными куполами. Там собралось все село. К удивлению сельчан, на скамью подсудимых посадили не только насильника, но и Севера. Пришли и пастухи, Иван с Васькой Ивановы. Увидев солдата на скамье подсудимых, Волчатник громко изрек:

– Пятерик впарят!

– Кому? За что? – в один голос стали удивленно спрашивать его, стоявшие рядом мужики. Васька тоже бросил на отца вопрошающий взгляд. Отец в молодости служил в Хабаровском учреждении исполнения наказаний контролером внутреннего режима и хорошо знал Уголовный кодекс.

– Солдатику! Превышение необходимой самообороны и тяжкие телесные… А эта падла, – кивнул на насильника, – на зоне будет расплачиваться жопой.

Как выяснилось во время суда, Север, стройбатовец Северьянов, был детдомовцем и до службы в армии успел отбыть срок в заключении. Возмущая сельчан, обвинитель нес нелепицу о его непомерной жестокости и превышении меры необходимой обороны. Адвокат вяло защищал Севера, никак не пытаясь доказать, что насильник был вооружен, поскольку нож не был найден, и даже оправдывал тунеядца: дескать, из-за нереализованных отцовских чувств, в состоянии опьянения, задрал юбчонку и пошлепал по попке.

– Как похлопал, если все тело в синяках и кровоподтеках?! – со слезами закричала мать девочки. Но суд ее не услышал. Судья равнодушно отклонил протест, поскольку справки об этом не были представлены.

Вызвали пострадавшую, сильно волнуясь, она тихо сказала про нож. Адвокат стал грубо выяснять, может быть, что-то другое блестело в руке обвиняемого? Он утверждает – портсигар. Девочка смутилась, заплакала, больше от нее ничего не добились. Сельчане все громче роптали, свод бывшей церкви усиливал их голоса. Север спокойно и безучастно наблюдал за судом и на вопрос о ноже кратко подтвердил, что он был, а куда делся после избиения так же коротко ответил: «Не знаю!» От последнего слова он отказался. Зато насильник страстно каялся и обливался слезами. Каково же было удивление сельчан, когда высокомерный судья, прибывший из города, объявил Северу шесть лет строгого режима, насильнику – три общего. Иван-волчатник, скривил губы и раздраженно мотнул головой. «Стоило ли устраивать выездной спектакль, если бывший вертухай все знает наперед?» – подумал Васька и скрипнул зубами от досады.

Сельчане вскочили с мест, громко загалдели. Милиционеры, прибывшие с судьей, адвокатом и обвинителем, стали кричать и расталкивать народ. Сельский участковый смущенно поддерживал их. Повели осужденных. Из толпы вырвалась доярка Маша, на виду у всех упала на колени и обхватила руками ноги Севера. Угрюмое лицо стройбатовца на миг посветлело. Милиционеры оттащили бабу в сторону, сельчане повозмущались, поматерились и разошлись. Осужденных и милиционеров увез воронок, судей – «Волга».

– И на хрена бы все это судилище, если ты знал все наперед? – угрюмо усмехнулся Васька, глядя на отца.

А деревню добивали, как неперспективную. Скот загрузили в машины и вывезли то ли на центральную усадьбу, то ли в карман начальству. Всех уволили с пособием и поделили землю по два гектара на семью. Животноводам вместо зарплаты дали коров и телок. Почти вся техника с половиной пашни отошли конторским сидельцам и директору, проработавшему в совхозе без году неделя. Бухгалтер, зоотехник, экономист, землемер – коммунист-пропагандист, драли за него глотки, ругали прежнюю власть, прельщали работой на себя самих, как это было до коммуняк, хотя сами поголовно были коммунистами. Сельсовет смущенно помалкивал, но кое-что при дележе перепало и ему.

Не у дел оказались молодой агроном с женой, тоже агрономшей. Они приехали в совхоз по распределению, после окончания института на стареньком, но своем «Москвиче» и с младенцем. Бросать все и уезжать на вольное устройство специалисты не захотели, наверное, было и некуда, поселились в доме, принадлежавшем совхозу, на краю села, неподалеку от Волчатников. Чтобы как-то отвязаться от них и соблюсти закон, молодоженам отдали в собственность дом с приусадебным участком, примыкавшим к старой, давно заброшенной конюшне, заросшей крапивой в рост человека, со сгнившими остатками прежних строений. Несколько поколений сельских мальчишек играли здесь в войну, несмотря на строгие запреты, жгли костры и не раз пускали пал на деревню. Молодожены выпросили в собственность и эту никому не нужную территорию.

С опустевшей фермы селяне тащили кто что мог: бидоны, охладители молока, пригодные для перегона браги, лопаты и вилы. По радио говорили, это называется приватизацией, а она справедливой не бывает. Васька привел во двор кобылу, на которой пас скот, при ней ему достался и жеребенок, отец приватизировал своего коня с упряжью. На двоих они получили в собственность два гектара ненужной им пашни и сдали ее в аренду за четыре мешка овса в год. Какой тут город? Какой развод?

Федька умудрился приватизировать на себя и жену старый колесный трактор и молодого жеребца. Он женился на самой красивой и стильной бабенке с темным прошлым, высланной из столицы за какие-то грехи. Она работала то учетчицей, то весовщицей, одевалась по-городскому, обтачивала и красила ногти, даже в резиновых сапогах выставляла круглые коленки, смущая сельских мужиков голыми ляжками под непомерно короткой юбчонкой, флиртовала со всеми, обнадеживая блудными страстями, чем вызывала ненависть сельских женщин. Когда они начинали на нее орать, грозя расправой, она, презрительно усмехаясь, вытряхивала из пачки и закуривала дорогую сигарету с фильтром, затем презрительно спрашивала: «Нахрена вы замуж выходили, если не можете обеспечить мужей сексом?» На что те ничего не могли ответить и только громче несли всякую непотребщину.

Федька переступил через слухи и домыслы, взял ее в законные жены, хоть к деревенским работам она была неприспособлена. Счастливей от этого он не стал, по виду даже озлился: круче загорбатился его нос, сузились смешливые глаза, истончали сжатые губы, четче обозначились желваки на скулах, разве был теперь всегда аккуратно подстрижен и уже не походил на ежа. Жена его, как прежде, смущала местных и залетных мужиков, а он после смерти матери продал корову и без конца ремонтировал свой трактор. Зато гордился приватизированным жеребцом и в подпитии носился на нем по улицам.

Между тем простой народ все откровенней нищал, выживая огородами и подсобным хозяйством. Совхозное руководство распродало приватизированное имущество и разбежалось по городам. Сельский совет еще действовал, что-то распределял и получал зарплату. По селу прокатился слух, что через него должны раздать многодетным семьям гуманитарную помощь от Красного Креста. Что там в этой помощи – строили догадки, пока не подловили землемера с двумя коробками, в которых были консервы, крупы, масло.

Землемер, внук лапотона, присланного в село по Столыпинской реформе, был ненавидим работягами за мелочность и вымогательство при обмере огородов. Его жена работала бухгалтером в сельсовете, у них был только один сын и вдруг они получили две коробки помощи разом и только они?! Многодетные семьи подняли шум, пожаловались в Красный Крест. В сельсовет позвонили из прокуратуры, и вскоре старое здание загорелось среди ночи. Возгорание произошло так неожиданно, что сторож едва успел выскочить в тлевшей телогрейке.

В селе спорили и строили всякие догадки, но до пастухов эти дрязги доходили как из другого государства. Они ни от кого не ждали ни помощи, ни пособий, хотя Иван выработал сорокалетний стаж, имел пачку грамот от сельсовета, правления колхоза и дирекции совхоза. Опадал лист с осин и берез, попахивало стылостью осени, он затосковал по тайге и вскоре принес домой дорогую, красивую, старинную, но малострелянную двустволку с гравировкой и насечками.

– Зауэр, двадцатка! Поменял на свою старуху шестнадцатого, всего-то за хороший пропой! Теперь всем воля, хоть запейся. Совсем сдурели лапотоны.

Калибр был редкий, удобный, хоть и не медвежий. В придачу к ружью отец взял пачку новеньких гильз. Пастухи выкопали картошку, наблюдая и удивляясь молодым агрономам, работавшим по своем участке от темна до темна. Молодожены разобрали и попилили на дрова остатки конюшни времен основания колхоза, выкосили крапиву, вскопали землю и что-то посадили в зиму. С их ребенком водилась Лена, дочь соседки Маши. После попытки насилия и суда она замкнулась, избегала сверстников с их играми, помогала матери по хозяйству и с удовольствием забавлялась с ребенком, еще не вставшим на ноги.

В это беспутное, непонятное время Васькиному отцу исполнилось шестьдесят лет. Его радовало, что он может получить пенсию, но от одной мысли, сколько справок надо собрать и кабинетов обойти, настроение у него портилось. С бутылкой в кармане он пошел по пенсионерам узнать, как хлопочут о пенсии, но вместо них случайно вышел на почтальонку Люсю. Красивая женщина тридцати пяти лет была любима всем селом, знала всех и все обо всех, но так уж случилось, что дом Ивановых обходила стороной, поскольку писем им никто не писал.

Она закончила восемь классов и ушла работать, когда Васька готовился в первоклашки. Сколько себя помнил, он дурел от ее мягкого, душевного голоса. Сначала ему хотелось, чтобы у него была такая мать, позже – сестра. Своим чудным голосом Люся успокоила Ивана-волчатника и объяснила, что ничего сложного в оформлении пенсии нет, написала на листочке, какие справки надо собрать и кабинеты обойти, а потом еще и помогла в этом юному пенсионеру. Получив первый раз деньги за прошлый труд, Иван накупил конфет, печенья, разделив все на два пакета, один вынудил почтальонку Люсю положить в ее огромную кирзовую сумку, другой передал внучке.

Васька с отцом поменяли половину картошки у зачастивших в село грачей на четыре мешка муки и мешок сахара. Отец собирался в тайгу на промысел. Васька, подумывая о зимовке и будущей жизни, загрузил на лошадей половину муки, сахара, мешок овса, увез все в отцовское зимовье, поправил там крышу, застеклил окно, прикидывая, что и ему придется зимовать в тайге, стал строить конюшню из сухостоя.

Зима случилась многоснежной, отец охотился ни шатко ни валко, дольше отсиживался в зимовье, но мяса и птицы на прокорм хватало. Васька был у него на подхвате, бегал по путикам, проверяя капканы, готовил дрова. За пенсией они отправились по глубокому снегу на двух лошадях, рядом бежал повзрослевший жеребенок.

Люся не скандалила из-за того, что Васька привез отца с запозданием, и ей пришлось тайком держать у себя деньги, но мягко упрекнула таким чудным голосом, глядя на него так жалостливо и тоскливо, что у Васьки гулко застучало сердце в груди. На этот раз она даже засиделась в доме пастухов за их нехитрым таежным угощением. Люся знала всех в селе и многое обо всех, поскольку все любили с ней поговорить, но не разносила слухи. Васька глядел на нее, едва ли не разинув рот, от ее голоса так пьянела и томилась его душа, что он непроизвольно притиснул ее в сенях. Она не вскрикнула, не оттолкнула, даже слегка прильнула к нему через свою большую сумку, и в ответ на страстные поцелуи со вздохом прошептала:

– Бедненький! Измучила тебя Зинка? Приходи уж, но не с улицы, а со стороны сеновала!

Он пришел в сумерках, нашел лаз в заборе. Изба была не заперта изнутри, за дверью громко стрекотала швейная машинка. Васька постучал раз и другой, не был услышан и толкнул дверь. Люся сидела за шитьем в легком сатиновом платье и была еще привлекательней, чем в обычной одежде, с тяжелой сумкой, подняла голову, и наивное детское умиление в ее лице тихо переменилось на обычное, доброе. Ее комната была уставлена куклами, по большей части самодельными. Одну из них она обшивала. Васька про себя удивился пустой забаве тридцатипятилетней женщины, но ничего не сказал и не подал виду.

Судьба Люси сложилась не завидно. Пьющие родители умерли, оставив у нее на руках годовалую сестру, которую Люся вырастила, устроила в городе в медицинское училище, но та, проучившись два года, спилась и теперь жила на иждивении сестры. В доме ее не было. Вопросов Васька не задавал, чтобы не бередить душу почтальонке. Только под утро сказал:

– Хорошо-то как с тобой! У меня такого еще не было. Пойдешь за меня?

– Молод еще! – уклончиво ответила Люся и ласково выпроводила полюбовного молодца, а днем пришла со своей обычной кирзовой сумкой на животе и посоветовала Васькиному отцу написать доверенность на сына, потом помогла ее заверить.

Васька попробовал напроситься к ней и на другую ночь, но Люся с сожалением отказала:

– Сестра ночует! Набралась чего-то пострашней водки: дура дурой!

Бывшие пастухи, понятно, денег в тайгу не везли, накупили на всю пенсию продуктов и вернулись в зимовье. В другой раз Васька отправился домой только в феврале, в самый разгар волчьих свадеб. Оставив жеребенка, он ехал верхом на своей кобыле, которая уже просилась под жеребца. К седлу были подвязаны широкие охотничьи лыжи, за плечами седока – новый отцовский дробовик.

Село нищенствовало, но при этом веселилось и пьянствовало, воровали уже не только ничейное совхозное добро, тащили что можно от соседей. И все же дом на краю не трогали, даже дрова были целы, видимо, боялись то ли крутого Дачника, перестраивавшего дом Зинки, то ли старого пастуха-волчатника, который, по старосибирскому обычаю, за кражу мог и убить.

Васька отпер дверь, в лицо пахнуло стужей и опрелостью. Он быстро растопил печку и повел расседланную кобылу к дружку Федьке, который был умеренно пьян на пару с женой. Весной они вдвоем, или он один, посадил гектар картошки, теперь он продавал ее и ремонтировал приватизированный трактор, надеясь на весенние заработки по вспашке. Детей у них не было и не намечалось. Васька выпивать с ними не стал, договорился оставить кобылу до весны и за это расплатиться будущим жеребенком.

Он вернулся домой трезвым. Печка прогорела, не нагрев кирпичей, топка еще тлела розовыми угольками. Васька набил ее дровами под самую плиту, завернулся в тулуп, лег на топчан в шапке и ичигах. Среди ночи он встал, зябко кутаясь, заново растопил печку и выглянул в окно. Была полночь, над белым полем выпасов висела огромная полная луна и светила так ярко, что видна была каждая выбоина на заборе, бросавшем на снег отчетливую тень. От вида всей этой красоты, звездного неба, снегов, темной полоски тайги на окоеме Ваське вдруг страстно захотелось завыть. Он даже непроизвольно задрал голову, но в горле его только засипело.

И тут так истошно залаяли деревенские собаки, что Васька вышел на улицу, оглядываясь, прислонился к калитке. Лаяли они чудно, с боязливым восторгом и сдавленным страхом, не злобно, как на чужака, но обидчиво. Лай приближался. Вскоре по улице, мимо дома неторопливо пробежала волчица с коротким оттопыренным хвостом. На безопасном расстоянии ее робко преследовала свора беспородных кобелишек разного роста и вида.

Поскуливая, с подвывом полаивая, они боязливо остановились у поскотины. Дальше, до края тайги, серебром сверкало снегами чистое поле. Волчица отбежала на полсотни шагов, остановилась, обернулась к жавшимся и лаявшим кобелькам, играючи припала на передние лапы, вильнула поджарым задом с опущенным хвостом, приглашая к себе. По всей видимости, у нее была течка, и ее дурманный запах сводил с ума кобелей.

Один из них не выдержал, подбежал к волчице, сунул нос под куцый хвост. Второй и третий кинулись следом, за ними потянулись другие. Васька стоял, не шелохнувшись, и, затаив дыхание, с восторгом ждал развязки. Волчица опять побежала к лесу, зазывая женишков в укромное место. Слегка растянувшись, поскуливая, они потянулись за ней. И тут из-под деревьев выскочили три волка, а волчица, резко обернувшись к ближайшему женишку, так мотнула его, что он остался на снегу. Четверо быстро расправились с остальными, последнего, с короткими лапами и поджатым хвостом, волк настиг в десяти шагах от Васьки. Он стоял неподвижно, опершись локтями на калитку. Коротконогий, пронзительно визгнув, перевернулся, и по снегу начало расплываться черное в ночи пятно крови.

Волк поднял голову и замер. Он и Васька какой-то миг пристально глядели друг на друга. Каким-то своим чутьем волк понял, что этот человек неопасен, схватил задранного пса за загривок и спокойно поволок к темной полосе леса. При полном душевном покое, без страха или злорадства Васька непроизвольно задрал голову и восторженно завыл на полную луну. Волки, волочившие добычу, на миг остановились, обернулись. Притихшие было деревенские цепные псы отчаянно залаяли.

На другой день только и было разговоров о волчьем набеге и задранных псах, останки которых валялись у кромки леса. Селяне бросились к Халбануру, сыну волчатника. Он их хмуро выслушал, буравя немигающим настороженным взглядом, удивляясь про себя, до чего эти люди похожи на собак, котов, козлов, баранов. Выслушав, пообещал сходить посмотреть следы и даже сходил, не прихватив с собой незарегистрированное ружье. Волки уползли в тайгу, волоча по снегу свои вздувшиеся животы. Далеко уйти они не могли, лежали где-то рядом, переваривая воровскую добычу, но поднимать их с лежек и беспокоить Васька не стал. Он вернулся и возле своего дома встретил молодого соседа-агронома. Помявшись, тот нерешительно спросил:

– Хотели завести живность, а тут волки. Что безопасней разводить? Кур, гусей, свиней, коз?

– Да все безопасно, если держать дома. Но кур надо беречь от тетервятников и норок, бывает, клюют и режут. Коз и свиней не запускать в тайгу. Поле рядом, можно завести корову: молоко и приплод, но придется косить сено.

Агроном внимательно выслушал пастуха, поблагодарил и ушел, а он получил по доверенности отцовскую пенсию, переночевал у Люси, накупил в бывшем сельпо, теперь частном магазине, которым заправлял Дачник, полный рюкзак продуктов, сладостей, бутылку водки и ушел на лыжах в отцовское зимовье.

Услышав его шаги, отец вышел из избушки без шапки, всклоченный и возбужденный. Васька понял, что-то случилось.

– Жеребенка волки задрали! – крикнул еще издали, указывая рукой куда-то в сторону. Васька подошел к зимовью, освободился от лыж, устало сбросил с плеч тяжелый рюкзак, вскинул на отца глаза, его лысина пламенела от возмущения. – Водки принес? – спросил сиплым голосом, и сын отметил про себя, что отец постарел.

– Принес, одну, как ты просил.

– Помянем. Думал, добрый конь вырастет. Мой-то совсем стар. Зато хитер, кастрат хренов: сунул башку в дверь конюшни и давай понужать копытами. А молодой кого? Ни подкован, ни спрятаться не может… Погоняли его вокруг и задрали, – сбивчиво жаловался отец. Васька понял, что жеребенка уже нет, и овес докупать не придется.

А случилось все зимним солнечным днем. Отец открыл конюшню, чтобы его мерин с жеребенком размялись и проветрились. Волки набросились на них засветло, что случается редко, да еще во время гона, когда им не до того. Конь бросился в конюшню, сунул голову в дверь и стал лягаться, перекрыв путь жеребенку. Волки загнали малого в сугроб, облепили и завалили. Отец без ружья, с топором, пробовал отбить его.

– Кого там? Оскалились: вали, старый, пока самого не порешили! И чо думашь? Я, старый волчатник, испугался! Видать, правда, стар стал. Волки слабость хорошо чуют. – Отец свесил бороду на грудь, хмуро допил водку из кружки и резко вскинул голову: – Обставил я останки капканами, думал, вернутся волки. И знашь, кто воротился и крутится возле туши?

Думая о своем, Васька уставился на отца исподлобья.

– Лисапед!

– Я же его убил! И петлю с лапы снял!

– Знать, не убил! Твое счастье, что он тебе глотку не порвал. У волков это хорошо получатся.

– Быть не может! Я пихнул его, потом петлю снял.

– Умен, падла! Его след ни с кем не спуташь. Покажу! Обходит вываренное железо и пирует на остатках. Понятно, бирюк. Один. Сам по себе. – Отец с возрастом все чаще чалдонил, особенно если волновался, отходя от общепринятого в деревне, поправленного временем языка.

Васька не поленился, в тот же вечер осмотрел следы волков: и стаи – старые, уже припорошенные, и свежие – Лисапеда, который драл мясо с туши, лежа на боку. Ни с кем другим спутать его было невозможно. Как такое могло случиться, что крепкий на боль волк был без сознания, когда Васька снимал с него петлю, ни он, ни отец понять не могли. Решили, что картечина угодила в какой-то важный нерв, не то глупый охотник остался бы рядом с раненым зверем. «Однако я и правда – Халбанур!» – хладнокровно усмехнулся сам себе Васька и постарался забыть про тот выстрел.

Между тем встреча с волками возле зимовья переменила отца, будто звери убедили крепкого еще мужика в его немощи. Охотничий сезон закончился, но выезжать из тайги пенсионер отказался. Продукты были, оружие при нем, одиночество его не томило, конь знал, как отбиться от волков. Васька наколол дров и отправился в село пешком с пустым заплечным мешком.

Входила в раж сибирская весна, пробивалась зелень, все живое радовалось теплу и солнцу. А село ветшало: обнажился скрытый снегом мусор, бутылки, банки из-под пива и грязные пластиковые петы. Среди изб выделялся бывший Зинкин дом. Обшитый ярким покрытием, он выглядел каким-то нерусским, заграничным. К тому же перед каменным крыльцом со стеклянной дверью нелепо торчала из кадушки зеленая пальма. В пастуховском же доме со стороны огорода была выломана оконная рама. Пропали топор, пила, старое белье из шкафа и старый телевизор из чулана. Дров тоже убыло. Васька растопил печку, затянул окно куском полиэтилена. В кладовке оставались шкуры волков, погубленных ни за понюшку табаку: заготконтора не приняла их, сославшись, что нет денег, а потом и вовсе закрылась. Завернутые в крапивный куль, они остались незамеченными среди разбросанных вещей или ненужными ворам. Васька развернул их и вывесил во дворе, чтобы подсушить.

Дым из трубы, звуки хозяина в доме и шкуры привлекли соседа. Он хлопнул калиткой и крикнул: «Эй!» Васька вышел на крыльцо. У ворот стоял Дачник в цветастой заграничной одежде с выпиравшим, вислым животом. Лицо его было выбрито, на затылке головы, с глубокими залысинами, красовался короткий хвостик.

– А! Это ты, хозяин?! Молодняк крутился возле твоей избы. Подожгут, думаю, и на мой дом переметнется… А это что? – заинтересовался шкурами.

– Волки!

– Что стоят?

– Раньше платили одну только награду по сто двадцать, за сортность сроду не давали, и без того директорская пенсия. Что сейчас стоят – не знаю!

– А что хочешь?

– Пять отцовских пенсий!

Дачник подергал шерсть, протянул сквозь пальцы хвосты. Один оборвался.

– Первое дело – хвост, – заявил с видом знатока. – А так ничего! За три взял бы.

– Ну, давай за три! – согласился Васька. Оставлять шкуры в доме не было смысла, так же, как и нести их в зимовье, а продавать он не умел.

Дачник по-хозяйски снял шкуры с забора и направился к калитке.

– А деньги? – напомнил Васька.

– Сейчас принесу!

Он принес. Васька пересчитал, сотни не хватало. Указал.

– Сейчас нет, потом отдам!

Васька язвительно усмехнулся:

– Понятно! Потом суп с котом! – И ушел в дом, удивляясь скупости богатых.

Дом подсыхал. Надо было навестить друга Федьку, кобылу и почтальонку. Друг был в загуле третий день, то есть опохмелялся. Поигрывая крутыми бедрами, с вызывающей ухмылкой на лице из горницы вышла Федькина жена в одной тунике на голом теле. Видно, она долго спала, но была при этом уже умыта и причесана.

– Что выставила ляжки? – ревниво ругнулся Федька.

– Нельзя, что ли, перед дружком без сапог и фуфайки? – усмехнулась женщина и презрительно бросила: – Сельпо! – Затем отчетливо, по слогам: – Рет-ро-градство!

Федька недовольно хмыкнул длинным кривым носом, просипел каким-то ругательством, будто застрявшим в горле, проследил тоскливым взглядом, как жена неторопливо прошлась по кухне, что-то взяла, скрылась в горнице и тихо, со вздохом, пробормотал:

– Шалава!

Вскоре она опять вышла в юбчонке, колготках и кофточке, стала прихорашиваться перед зеркалом, как ухоженная, избалованная кошечка: оглаживала юбку, задирала кофточку, оголяя спину, ощупывая застежки бюстгальтера, делала это так долго и откровенно, что мужчины засмущались и вышли во двор. Кобыла была здорова, узнала хозяина, шумно втянула воздух влажными ноздрями и сунула их в Васькины руки, выискивая привычных угощений. Он дал ей сухариков, она осторожно смела их мягкими губами с его ладоней.

– Здорова и брюхата, – посмеивался Федька. – Хорошая лошадка, послушная, не то что мой урка-каурка. По виду друга ему явно не хотелось расставаться с кобылкой.

Почтальонка вместе с пенсией отдала Ваське письмо от Зинки, чем его сильно удивила. Тут же разорвав конверт, он прочитал его. Зинка просила приехать к ней, в город, для оформления развода. Но удивила она не этим, а не свойственной ей уничижительной просьбой и даже не намекнула на неоплаченные алименты. Васька прикинул, что пора бы поставить печать в паспорт, инициатива от Зинки облегчала хлопоты: она баба пробивная и проворная. Денег у него было много, и, слегка приодевшись в магазине Дачника, он решил съездить по указанному в письме адресу.

– Пойдешь за меня законным браком? – опять спросил Люсю.

– Молодой ты! – ласково глядя на него, своим чарующим голосом, будто извиняясь, опять ответила почтальонка.

– А как постарею?

– Тогда я вовсе стану старухой, так и не узнаю настоящей любви.

Зинка встретила его в двухкомнатной квартире на втором этаже, была как-то необычно взволнована, подвижна, непривычно ласкова и походила на соболька или хорька. На стенах желтели старые обои, мебели совсем мало. Как-то все это не походило на то, что она жила с мужчиной и собиралась замуж. Скорей всего, квартиру купила или снимала. Васька наблюдал за ее суетой спокойным и недоверчивым взглядом, но расслабился, когда дочка бросилась ему на шею со слезами: «Хочу домой!» Зинка же прежде, чем начать разговор, по-деревенски стала накрывать стол, бормоча:

– Сперва надо накормить с дороги! И не только! – Натянуто, принужденно улыбнулась. – Поди всю зиму при безбабье? Сходи-ка к мальчику Сереже! – подхватила за руку упиравшуюся дочь. – Ее дружок-погодок у соседки, – пояснила.

Слова про безбабье насторожили Ваську пуще прежнего, он повел строгими глазами по сторонам, стараясь понять, что затеяла Зинка, в чем ее очередная хитрость? Ждал, когда она раскроет карты и припрятанного в рукаве джокера. Она вернулась одна, без дочки, спросила подрагивавшим голосом:

– Что выпьешь? Водки или шампанского?

– Шампанского! – ответил Васька.

– Ну и хорошо, винцо, оно полегче, вот только бокалов у меня нет, – опять засуетилась, – но мы люди деревенские, неприхотливые, можем обойтись простой посудой, – скрылась на кухне и вернулась с двумя старыми, пожелтевшими от времени гранеными стаканами.

Васька с хлопком открыл бутылку, разлил. Пена поднялась шапкой, он подождал, когда она осядет, долил до маруськиного пояска искрящийся напиток себе и ей.

– Ну, давай! За деревню, за школу! – резко схватила один из стаканов Зинка.

Выпили по-деревенски, до дна. Васька поелозил вилкой по тарелке с закусью. Вино резко ударило в голову, он удивился, что пьянеет с одного стакана. Зинка смотрела на него выжидающе, так широко и испуганно открыв глаза, что ему от ее взгляда стало жутковато. Потом он ощутил себя зверем, лежащим на земле без сил и ждущим выстрела от этих самых глаз. Надо было собраться с силами и ударить по ним, но сил не было. Он рвался, дергался и никак не мог освободиться от пут, в какой-то миг понял, что это сон, и успокоился с вывернутыми руками-лапами.

Приходил он в себя медленно и с такой лютой болью в голове, будто по ней пальнули картечью, увидел над собой потолок с облупившейся известкой, попробовал освободить руки, но они были привязаны. Превозмогая боль, он со стоном повернул набок голову, увидел узкую кровать с бьющимся на ней мужиком и еще с десяток таких же, тесно поставленных в одной комнате с решетками на окнах. Васька закрыл глаза, стараясь понять, сон это или явь и где он? Последнее, что помнил: Зинкины глаза и мысль, что она хочет получить?

Он не знал, сколько пролежал без движений, баюкая свою острую боль. Среди звуков, к которым начал привыкать, появился новый, будто кто-то уверенно вбивал гвозди в пол. Потом, скорей носом, чем слухом, ощутил кого-то рядом с собой и открыл глаза. Перед ним стояла красивая женщина в ослепительно-белом, отглаженном халате и накрахмаленном колпаке, она холодно и отстраненно улыбалась, ее пристальные, змеиные глаза пытались засверлиться в глубину его боли.

– Очухался, зверь? – спросила строго и равнодушно.

– Голова! – прохрипел Васька. – Побили, что ли?

– Санитару руку прокусил!

Васька ничего не понял, но спросил:

– Где я?

– В буйном! – мимоходом обронила женщина, оборачиваясь к другой кровати.

Васька закрыл глаза и снова стал баюкать свою боль. И долго не было уже ничего, кроме нее. Потом, с той же холодной, красивой женщиной в белом, вбивавшей гвозди каблуками, у его кровати остановился чернявый мужик с волчьими глазами, ждущими от мира подлости и коварства, с проседью в двухнедельной щетине по щекам. На нем был старый, застиранный халат и скособочившийся колпак. Ваське опять показалось, что и из этих глаз выползли две холодные змеи, попытались влезть в его больные мозги, но, поелозив у самого лица, скрылись в глазницах, за красными прожилками усталости. В один миг больной и мужик с волчьими глазами уловили друг в друге что-то свое, знакомое, если не родственное, и он коротко приказал:

– Отвяжите!

Женщина сунула журнал под мышку, переломившись в тонкой пояснице, склонилась и освободила затекшие руки, привязанные к уголкам панцирной кровати.

– Как себя чувствуем? – равнодушно и холодно спросил мужик в халате.

– Голова болит?

– Что ему вкалывали? – спросил женщину в отглаженном халате.

– Только успокаивающее! – отстраненно ответила она все с той же холодной улыбкой.

На этот раз они оба показались Ваське механическими куклами.

– Что случилось, молодой человек? – обратился к нему мужик, чуть потеплевшим голосом.

– Выпил стакан шампанского, дальше ничего не помню!

– С кем пил?

– С женой по паспорту. Приехал в город, чтобы развестись.

– Понятно! С ними надо разбираться ментам, не нам, – буркнул мужик стройной бабенке. И к Ваське: – Есть хочешь?

– Поел бы, да голова болит!

– Не наш! – уверенно обронил мужик и отошел к другой кровати.

Васька сел, растер запястья и обхватил голову руками, чтобы как-то облегчить боль. Двое в халатах обошли палату, мужик уже от двери вернулся к нему, спросил:

– Идти можешь!

Васька поднялся на ноги.

– Могу!

– Иди за мной!

Они прошли темным длинным коридором. Пропуская их, два мужика в застиранных пижамах с тупыми лицами, испуганно шарахнулись к стенам. Мужик в халате толкнул дверь и пропустил Ваську в небольшой кабинет с крашеной решеткой. Белила на ней облупились, за запыленными стеклами виднелся комель старого тополя.

– Садись! – указал на стул возле стола, на котором не было ничего, кроме графина с водой и граненого стакана, точно такого, желтого от времени, из которого Зинка поила шампанским. – Все понял? Или еще ничего? – спросил мужик, и в его равнодушных глазах мелькнула снисходительная насмешка.

– Ничего! – коротко ответил Васька.

– Подсыпала тебе женушка в газированный напиток психотропного снадобья, кодеинчика или деревенского абсента. С газом они шибут круче, чем с водкой. Но буйствовал ты на редкость. – Открыто усмехнулся, о чем-то напряженно соображая про себя. – Санитару так руку прокусил, что на больничный отправили. Что будем делать?

– Голова болит! Никогда так не болела!

Мужик достал из стола бутылку водки и стакан. Налил на половину в желтый, который стоял на столе возле графина, придвинул Ваське: – Пей! Если отпустит, скажу, чтобы накормили и дали поспать. После буйного положено месяц держать: анализы, то другое, – холодные змеи снова стали выползать из его волчьих глаз, впиваясь в воспаленные Васькины мозги, ничего там не нашли и вернулась под брови. Мужик досадливо поморщился: – И буйное, и пограничное переполнены, свободных мест нет, а с тобой и так все ясно! Пей давай! – приказал жестким голосом.

– Ты кто? – настороженно спросил Васька. – Я уже выпил в гостях у женушки.

– Я врач!

Васька, поколебавшись, выпил водку под тем же самым пристальным, изучающим взглядом. Сморщился, переводя дыхание. Мужик, назвавшийся врачом, подал ему печенюшку. Васька, ожидая резкого опьянения на голодный желудок, захрустел безвкусной галетой. Голова закружилась, но не сильно, а боль стала утихать. Он пошарил по карманам, вытащил паспорт и деньги. Все было целым. Врач все так же пристально смотрел на него, будто ждал чего-то, потом налил на треть в чистый тонкостенный стакан, который достал из тумбочки стола, выпил сам, не поморщившись, не поперхнувшись.

– Надо бы у тебя кровь взять, но шприцы украли, реактивов нет, да и не наше это дело.

Васька, пьянея, посочувствовал:

– У нас тоже совхоз разворовали: начальники – машинами, механизаторы и доярки – что осталось.

– Договоримся так! – продолжил врач, никак не отреагировав на сказанное. – Ты на недельку подменишь травмированного санитара. Ночлег и питание здесь. Потом езжай в свою деревню, разберись, зачем жена тебе это устроила.

Он нажал какую-то кнопку. Дверь открыла пожилая толстая женщина в белом халате с головой, повязанной белой косынкой.

– Накормить! – распорядился. – Пусть поспит в служебке, в ночь пойдет санитаром, хотя нет! Пойдет уборщиком, а студент санитаром.

Слегка качнувшись, Васька встал. Головная боль стала легче, но ему продолжало казаться, что все происходящее – дурной сон. Надо поесть и спокойно поспать, мысленно согласился с врачом, который, казалось, уже забыл о нем.

Ночью он мыл полы, покрытые старым линолеумом на первом и на втором этажах, привыкая к дверям, которые свободно отпирались снаружи, но сами по себе запирались изнутри. По приказу толстой санитарки, переваливавшейся с ноги на ногу, как маятник, туалет в буйном он домывал уже после подъема больных. Здесь его и прижала к стене женщина лет тридцати пяти, да с такой страстью, против которой Васька устоять бы не смог. Он выпустил из рук швабру и уже запустил руки ей под халат, но вошла толстая санитарка, без брани и злости подхватила Васькину швабру и хлестнула больную черенком по спине. Та отскочила в сторону, одернула халат и вышла с гордым видом.

– Ни одни штаны не пропустит, – устало проворчала санитарка, – хотя есть хороший муж, два сына. Не бросили, навещают. А ты не щелкай клювом! Они хитры и изворотливы, если чего захотят.

Все происходящее продолжало казаться Ваське сном, в лицах больных и белых халатов, было что-то общее, те и другие представлялись ему заторможенными в легком, но регулярном подпитии, но одни расслабленные, другие настороженные. Ему дали поспать днем, а после полудня отправили в пограничное отделение. Та самая стройная красавица, стучавшая высокими каблуками туфель, как молоток по гвоздям, с не сходящей с губ холодной полуулыбкой показала, какие помещения он должен помыть до отбоя, что протереть, что почистить, и оставила одного среди больных.

Женщины и мужчины пограничного отделения жили по отдельным комнатам, но общались свободно, вместе прогуливались по фойе, сидели на стульях и подоконниках вокруг неработающего телевизора. Васька поздоровался с ними, отставил в сторону ведро со шваброй и начал чинить телевизор. После службы в армии у него осталась кое-какая память о радиотехнике. Телевизор заработал, это вызвало радостное оживление среди больных, Васька подхватил ведро, швабру, начал уборку с крайней комнаты и все приглядывался к тихим, степенным людям, населявшим этаж.

За неделю жизни в психушке он стал даже любим и уважаем больными. Приятной полноты женщина старалась помогать ему с приборкой, протирала пыль с пропущенных им мест, поучала и была редкостной чистюлей. Другая, молодая, улыбчивая, всегда забывала прибирать за собой постель и умываться, чем очень раздражала Чистюлю, поскольку их кровати были рядом.

Санитары привели под руки немощного мужика, который едва передвигал ноги. Увидев Чистюлю, он ожил, стал хватать ее за коленки. Она пнула его, и Немощный, будто проснулся, стал делать физзарядку и спортивным шагом наворачивать круги по фойе. Васька с интересом слушал лекции пожилого профессора об истории России, пока тот сам или кто другой не упоминал имени Ленина. От этого старика несло, и Васька старался тихонько улизнуть. Все больные были разными, и в то же время в них было что-то общее, узнаваемое, напоминавшее ему Зинку, ее выпады, взгляды, необъяснимые перепады настроения. Здесь не то что в деревне, здесь она могла быть как все.

Через неделю на работу вышел травмированный санитар с перебинтованной рукой. Им оказался студент мединститута, улыбчивый и добродушный, еще не похожий на постоянных работников психушки.

– Ну, ты зверь! – рассмеялся при встрече. – Я сразу понял – опоили психотропным, но чтобы так озвереть – не читал и не слышал.

– Ничего не помню! – смущенно признался Васька.

– Бабенка заперлась на балконе и орала на всю улицу. Ты скалил зубы и метил мне в горло, я отделался рукой, потом тебя еле запеленали.

Васька сдал смену студентке медучилища, направился к врачу, устроившему на временную работу, в мрачном коридоре столкнулся со Стройной в белоснежном халате и накрахмаленном колпаке. Похоже, она ждала его. Он остановился, они вперились друг в друга, глаза в глаза, что в зверином мире означает вызов.

– Измененное состояние психики – заразно! – изрекла она, прижимая журнал к груди. – Но на тебя это, вижу, не подействовало. – Из ее глаз знакомо выскочили две змеи, поелозили у Васькиного лица и ни с чем вернулись в глазницы. – Либо ты совсем дурак с одной извилиной в мозгах, хотя не производишь такого впечатления, либо у тебя тоже измененное состояние, но с противоположным знаком. Мощная защита! Мог бы работать у нас и учиться. У тебя ведь среднее образование?

– Я пастух! – уклонился от разговора Васька и быстрым шагом направился к главному врачу. На этот раз он не удивился его глазам и пристальным взглядам: здесь почти вся обслуга была такой.

– Не хочешь остаться? – спросил врач, все так же настороженно глядя на Ваську.

– Не могу, отец один в тайге!

– Тогда ступай к отцу и будь осторожен с женой. Уже приходила, просила справку, что ты больной и буйный.

– Вот стерва! – хмыкнул Васька.

В ближайшем магазине он купил бутылку водки, завернул в пакет и передал покусанному санитару в качестве возмещения за травму. Потом отправился на автостанцию, дождался автобуса и поехал домой.

К немалому удивлению, во дворе его дома был народ, у ворот стоял грузовик с досками, лысый мужик с отвисшими щеками бульдога и красными глазами на нахальной морде командовал разгрузкой. Все Васькины вещи были вынесены из дома и кучей лежали в дровянике. Увидев подходившего соседа, с язвительной ухмылочкой вышел из дома Дачник, молча встал в стороне.

– И что это? – спокойно спросил Васька мужика с бульдожьим лицом. Тот обернулся, бросив на него презрительный взгляд.

– Дом купил! – ответил сквозь зубы. – Местный, что ли?

– Даже хозяин! – усмехнулся Васька, да так, что мужик внимательно всмотрелся в его глаза и что-то в нем дрогнуло.

– Зинкин муж, что ли, из дурдома? У меня Зинкина долговая расписка, заверенная нотариусом, исковое заявление об утрате права проживания. Сельсовет подтвердил, что твой отец умер. Так что все в порядке.

– А Зинка справку из дурдома не показывала?

– Обещала принести!

– Я-то в дурдоме работал санитаром, – со злым оскалом объявил Васька, а вот она при обострениях каждую весну и осень лечится в пограничном отделении. Ну, ты лоханулся, мужик. Труднехонько будет выбить долги из дуры со справкой.

– Будто я не предупреждал! – захихикал Дачник, и его вислый живот затрепыхал, как наволочка на ветру.

Бульдог не повел ухом в его сторону, но то ли вид хозяина дома, то ли прояснявшаяся сомнительность сделки ошарашили мужика. Минуту назад самоуверенные презрительные глаза его пуще прежнего налились кровью, он побагровел и заорал с подвывом, как пес, отступающий перед силой.

– Да я порву ее, суку, если не звездишь! Закопаю, блин! И секретаршу вашу: сказала, что отца тайком похоронил и получаешь за него пенсию… Разберись!

– Тебе надо, ты разбирайся. Мои документы в порядке, лежат в надежном месте.

– Тогда поехали! – схватил его за руку мужик. У него была легковая машина, и Васька непринужденно развалился на переднем сиденье.

Сельсовет перебрался в дом библиотеки и обновился. Старый председатель ждал перевыборов, сдавал дела и редко показывался в кабинете. Его новая секретарша оказалась знакомой по школе. Не виделись они давно, и она с недоумением уставилась на Ваську Халбанура. Ничего не напоминало в нем прежнего улыбчивого пастушка-простачка. Мужик это ее недоумение истолковал не в свою пользу и с порога стал орать.

– Что у вас тут за бардак! Ты же уверяла, что его отец умер!

– Мы проводили перепись, старика не было, уже с год никто его не видел, – теряясь, забормотала секретарша, бросая на Ваську виноватые взгляды. – А Зинка сказала, ты больной, на принудительном лечении, отца похоронил в тайге.

– Ты что, Халду не знаешь? Не знаешь, какая она мне жена?

– Но развод не оформлен, дочка записана на тебя. Законная наследница.

– А ты не догадывалась, что Халда на учете в психушке?

– Откуда? Справок не приносили. Привези живого отца, все будет ясно. – Секретаршу бил озноб, голос ее дрожал. Она понимала, что попала в плохую историю, а тут еще пастух, с его спокойным и злорадным оскалом. Он даже не повышал голоса, будто издевался и мстил за что-то из прошлого.

Мужик-покупатель, выпучив круглые красные глаза, переводил их с Васьки на секретаршу и разевал рот, как рыба на суше.

– Старик – не хрен собачий, чтобы таскать его на проверки. Поедешь со мной в тайгу верхами на лошади, там и проведешь перепись.

– Нет! – запищала секретарша. – У меня дети.

– А у меня деньги! – заорал мужик, и она виновато втянула голову в плечи. Видимо, сделка была проплачена. – Сам поеду! Завтра же! Если старик жив – всех порву, а Зинку первой. – Сдаваться из-за сомнений мужик не собирался.

Доски все же разгрузили в Васькином дворе, он разрешил, но дом запер на новый, купленный у Дачника, замок. Прикупил и продуктов, мешок муки, мешок комбикорма, забрал у Федьки кобылу, оседлал и погрузил на нее всю поклажу. Груза было многовато, ехать еще и самому на жеребой кобылке невозможно. Васька привел ее под уздцы к дому, там уже перебирал копытами сильный жеребчик председателя под жестким кавалерийским седлом.

«Уже и этот в друзьях?! – удивился. – Или “новые русские” узнают друг друга, как алкаши и наркоманы».

Мужик, хлопнув дверцей машины, выхватил из салона пуховую куртку, небольшой рюкзак и карабин. На поясе у него висел преогромный нож. Рюкзак и карабин он привязал к седлу, подвел беспокойного жеребца к штабелю досок, с них неумело взгромоздился в седло.

– А ты чего? – спросил сверху Ваську.

– Я – пешком! Кобылка перегружена.

– Грузи на моего. А то, когда еще доберемся пеший и конный?

Васька не отказался от предложения, умело закрепил за седлом жеребца мешок муки, вскочил на свою кобылку, и двое отправились в тайгу едва заметной тропой. Кони шли быстрым шагом, не переходя на рысь. Жеребая кобылка жеребца не интересовала, но он все пытался вырваться вперед, недовольно фыркал, мотал головой и подталкивал кобылу в круп чубатым лбом. И все же за день до зимовья они не добрались, пришлось оттаскивать и прорубать перегородившую путь упавшую лиственницу. Васька, сбросив бушлат, махал топором, Бульдог дожидался освобождения пути, не спешиваясь и сидя в седле бочком. Пришлось заночевать в удобном месте. Васька легко спрыгнул с седла, разгрузил и спутал свою лошадку. Мужик кое-как спешился, цепляясь длинным ножом за седло, встал на раскорячку, попытался сделать шаг, с испугом взглянул на спутника:

– Что это? Не могу идти!

– Бывает с непривычки! – как о пустяшном, обронил пастух, разгрузил, расседлал и спутал его жеребца.

Мужик все стоял на месте, на раскоряченных ногах, с удивлением оглядывался по сторонам, затем, разворачиваясь всем телом и тихо матюгаясь, сделал несколько шагов, плюхнулся на пуховку.

– Пройдет? Так не останется? – спросил с опаской.

– Пройдет! – успокоил его Васька, без тени насмешки, про себя называя попутчика Бульдогом.

Быстро темнело. Лошади напились из ручья и захрустели свежей травой. Мужик сидел на пуховке, остервенело отмахивался от комаров и чесал сбитый зад. Васька натаскал валежника на костер, развел огонь. Пламя высвечивало поляну, деревья, контуры отдалившихся лошадей. Закипела вода в котелке, Васька снял его с огня, бросил горсть побегов смородины, выложил на потник булку хлеба и сахар: он был неприхотлив к еде во время переходов. Бульдог достал из рюкзака круг сухой колбасы и стал откупоривать бутылку водки. Васька от выпивки отказался. Спутник налил себе в кружку, выцедил, посопел, занюхивая колбасой, задумчиво пожевал ее, ожидая первую волну хмеля, уловил, стал веселей работать крепкими челюстями.

– Что-то несильно-то ты похож на дурака, – хмыкнул. – А говорили, будто с малолетства… Зинка справку обещала. Что справка? Сейчас все можно купить. Продажный стал народишко.

Васька не стал ни спорить, ни поддерживать пьяный разговор, пожевал хлеба с предложенной колбасой, запил заваренным настоем, лег на потник и завернулся в поношенный солдатский бушлат. Проснулся он от беспокойного храпа лошадей. Они жались к тлевшему костру, прядали ушами и оглядывались во тьму. Васька подбросил сушняка на угли, резко взметнулось пламя, высветило среди деревьев серой лентой мелькнувшего волка. Видение длилось один миг, но и этого хватило, чтобы узнать Лисапеда.

«Любопытство!» – подумал Васька. Напасть на лошадей калека не мог. Звать сородичей не стал бы: летом они скорей сожрут бирюка-калеку, чем нападут на коней при людях. Запыхтел проснувшийся попутчик с опухшим лицом. Его вислые щеки опутала сетка морщин от пролежней. Он сел, оглядываясь на лошадей, жавшихся к огню.

– Волки! – пояснил Васька. – Пальни на всякий случай.

Мужик нашарил карабин, передернул затвор, сидя, зажал приклад между ног, трижды выстрелил в небо, звякнули выброшенные затвором гильзы. Кони шарахнулись, боязливо заржали. Васька поднялся, потрепал по скуле свою кобылку, она быстро успокоилась. Только жеребец раздраженно поглядывал в темень и угрожающе храпел.

Подремывая, путники дождались рассвета. Васька почаевничал, заседлал и загрузил лошадей, Бульдог, откинув голову, допил водку из бутылки, отбросил ее в сторону, морщась от боли, вскарабкался в седло. До полудня они были возле зимовья. Отцовский мерин издали услышал коней и призывно заржал, кобылка весело ответила ему, побежала быстрей, стараясь перейти на тряскую рысь. Жеребец тоже зарысил, мужик завопил от боли.

Отец, услышав лошадей, вышел из избушки, дождался гостей, подхватил под уздцы кобылу сына, кивнул гостю.

– Вот, живой и здоровый! – спешившись, указал на него Васька и пояснил: – Зинка хотела наш дом продать, наговорила, будто ты помер, а я тебя тайком прикопал, чтобы пенсию получать по доверенности.

– Стерва, что с нее взять! – равнодушно проворчал отец. – И мать ее не лучше. Жива еще, старая?

– Не видел! Они в город уехали.

– Я им квартиру сделал за ваш дом и землю, – тяжело переваливаясь с ноги на ногу, вскрикнул мужик, уже совсем не похожий на сытого, заласканного пса. Снял карабин, прислонил его к срубу. Васька расседлал жеребца.

– Ну, заходите, почаевничаем, или чо ли! – пригласил в избу отец.

Прихватив нарубленного хвороста, он стал разжигать жестяную печку, обложенную камнями. На ней стоял черный от копоти чайник и такая же кастрюля, накрытая деревянной крышкой. Из-за трубы торчала ручка сковороды, поставленной боком, возле нар стояла дорогая, красивая двустволка, украшенная витиеватой насечкой.

Мужик взял ее в руки и повел стволами в сторону отца. Старик, чуть приподнявшись, схватил сковороду за ручку и с маху ударил гостя в лоб. Тот выронил ружье и двумя руками схватился за лицо.

– Ты чего? – обиженно заорал. – Закопаю!

– А ты чего? – Отец поднял ружье, а Васька, заглянув в избу, молча разрядил магазин карабина.

– Все сумасшедшие?! – со слезой в голосе вскрикнул гость.

Васька перешагнул порог, пристально глядя на него и слегка скалясь, стал членораздельно пояснять:

– Зачем схватил заряженное ружье в чужом доме?

– Нельзя посмотреть?

– Дурак или что? Зинка заявила в сельсовете, что отец помер, ты ехал убедиться. Выстрелил бы в отца из его ружья и спер на меня… Председатель – друг, секретарша куплена, – пристально глядя на стонущего мужика, процедил Васька с таким видом, что тот быстро понял: в тайге не он хозяин, здесь можно исчезнуть бесследно, а выбраться отсюда без помощи он не сможет.

Старика, похоже, возмутила не столько наглость гостя, сколько продажа его дома и земли. Узнав от сына, что замок спилили, а вещи вынесли в конюшню, он набросился на побитого:

– Куда дел семенную картошку?

– Да не брал я твою картошку, не брал. Где положил, там и лежит.

– И то!

– Зарою! – обидчиво пробубнил мужик и поспешно добавил: – Зинку! Стерва, что удумала?! Мужа объявила дураком, тебя покойником! – Он успокаивался, потирая то шишку на лбу, то стертый зад. – Как обратно ехать? – проканючил.

– Дам старую подушку! – раздобрился старик. – Привяжем к седлу, будешь сидеть, что в кресле. – Он накормил гостя, бросил ему одеяло, но карабин Васька на всякий случай сунул под крышу.

На рассвете трое оседлали отдохнувших лошадей, выехали пораньше и налегке, чтобы успеть в село к ночи. Добрались они до окраины уже в сумерках. Васька отдал мужику карабин и патроны. Тот чертыхнулся, не прощаясь, направил жеребца к председателю. Утром его машина, поднимая пыль, подъехала к выгруженным доскам под окнами пастухов. Лицо мужика не предвещало ничего хорошего.

Картошка в подвале, по большей части, оказалась свежей, лишь слегка проросшей. Отец с сыном перебрали ее, старик пошел к Федьке, чтобы тот вспахал огород трактором. Старинный плуг у них был, но пастухи спешили. Они сняли ветхий забор между своим огородом и огородом доярки Маши, жившей с дочкой. Боронили огороды сами на лошадях. Через неделю рейсовым автобусом приехала Зинка с дочкой и с чемоданом. Васька думал, она начнет орать и возмущаться, что не дал ей продать свой дом, но Зинка понуро стояла против его калитки, глядела на пастухов жалостливо, Танюшка прижимала к груди полуслепого щенка размером чуть больше кулака. Видимо, подученная матерью, слезливо попросила:

– Папа, деда! Нам жить негде, пустите переночевать.

Старика от ее просьбы прошибла слеза, покрасневшая было лысина поблекла, лицо умилостивилось, он присел и поманил девочку:

– Иди ко мне милая! Мы тебя никогда не бросим. – Попытался снова сделать лицо строгим, но того, что было при первом взгляде на Зинку, не получилось: – Чо? И остановиться уже не у кого?

– Не у кого, – смущенно призналась женщина. – И квартиру, и бизнес отобрали, даже мебель не дали.

– Зачем подлюшничала? – неприязненно спросил Васька.

– Все так! Время такое!

– Время оно всегда время! – проворчал Васька, смиряясь. Взял на руки дочку, она обвила его шею ручонками. – Поселим в горнице? – спросил отца. – Присмотрит за домом и картошкой. – Старик только махнул рукой, дескать, поступай как знаешь. – Но чтоб завтра печать из паспорта вывел и договор в сельсовете оформил: так и так, живет временно без всяких прав.

– Выведем! – охотно согласилась Зинка, на глазах становясь все той же Халдой и пройдой. Она прошла в горницу с чемоданом, нашла ведро и устроила приборку во всем доме. Ночевала в горнице одна, дочка спала с дедом. Утром Зинка с Васькой поехали в сельсовет, перепуганная секретарша приняла их заявление задним числом и обещала отправить в город, в районную администрацию. Она тут же написала договор аренды, сама поставила председательскую подпись и заверила печатью. Вернулись они к полудню. Старик с внучкой мирно сажали картошку.

Вскоре Васька получил свидетельство о разводе и жирную печать в паспорт. Мужик, похожий на бульдога, с которым ездили в тайгу, вернулся в село, купил развалюху на другом краю возле дороги и начал строить кирпичный дом. Ему нужна была земля. Зинка стала крутиться возле Дачника, явно завлекая его передком. Нужно было косить сено в зиму, и не здесь, а возле зимовья. В селе отцу с сыном делать было нечего. Среди лета и лютующего гнуса они собрались в тайгу. Потянулся туда и разношерстный сельский люд, кто за прокормом, кто из-за того, что не в силах противостоять соблазну пьянства: водки в деревне было хоть залейся, без очередей и даже давали в долг.

– Отпусти с нами дочку, – попросил Васька Зинку. Та сначала сделала большие возмущенные глаза, но какая-то плутоватая мысль мелькнула в них, и сказала:

– Подумаю!

Она думала целый день и, к радости бывших пастухов, согласилась отдать дочь до школы. Васька купил ей сапожки и таежный костюмчик. Магазин Дачника был богатым, не то что прежнее сельпо. Продавщицей работала своя деревенская женщина, одинокая, злая, с черными волосками усов в уголках рта. Скидала на прилавок вещи, посчитала стоимость.

– Зинкину девчонку балуешь? – спросила, язвительно кривя губы в крапе морщинок. Принужденно хохотнула: – Тридцать три же мужика не желают знать сынка, а ты, значит, принял?

– Сколько мужиков старались – не считал, а дочка досталась мне, – с такой же усмешкой ответил Васька.

– Дураком был, дураком остался!

– А ты сдохнешь злющей целкой, ни одного залетного кобелишку не прельстишь!

– Да у меня их было больше, чем у твоей Зинки, только ни одного путнего!

Едва они с землячкой обменялись приветствиями, здесь же, в магазине, Васька столкнулся с соседом-Дачником, купившим дом у Зинки. Мужика с косицей на затылке, с вислой наволочкой живота потянуло на расспросы о таежной жизни. Васька неловко стоял, двумя руками, прижимая покупки к груди, неохотно отвечал. Сосед распорядился, чтобы продавщица принесла коробку и шпагат.

– Можете с отцом хорошо заработать! – наконец заговорил о деле: – Нужна медвежья шкура!

– На кой она тебе, летняя? У них сейчас линька. Шерсть будет летать по всему дому.

– Зимнюю куплю! А пока ягоды, орех везите прямо сюда, буду покупать оптом.

Картошка была посажена, Зинка попросила земли под зелень, сделала грядки и что-то посеяла, она была работящей бабенкой. Отец пропадал где-то до полудня, вернулся в легком подпитии со своим старым разобранным ружьем, которое выкупил. Таня забавлялась с укающим и едва ползавшим щенком. Отец с сыном закупили продуктов, стали грузить лошадей. К дому напротив, с пластмассовой пальмой у крыльца, подъехал Дачник, остановил машину у ворот. Зинка переменилась в лице, отряхнула руки от земли, улыбаясь и поигрывая бедрами, выбежала за калитку:

– Семен Егорович! Мы теперь соседи! Помните меня? Это я вам продала свой дом, о чем теперь очень сожалею.

Дачник что-то буркнул в ответ и крикнул Ваське:

– Насчет ягоды не забудь. Скоро уже. А там и орех.

– Не забудем!

Васька положил на шею кобылки перед седлом свернутый бушлат, усадил дочку, сам сел в седло, располагаясь с удобством среди подвязанных мешков. Две лошади с всадниками выехали из села. Зинка, не оглянувшись, продолжала прельщать соседа.

Васька с отцом и дочкой прекрасно прожили таежное лето с его гнусом, духотой и дождями. Девятилетняя девочка с отцом и дедом чувствовала себя хозяйкой: варила кашу, мыла посуду, прибиралась в бревенчатой избушке с широкими нарами, ее лучшим другом был щенок, который заметно вырос и звонко тявкал, с ним она проводила все свободное время. Едва подошла брусника Таня с азартом стала собирать ягоду и набирала ведро наравне с мужчинами. Васька хвалил ее и на глаз прикидывал, сколько денег она заработала, ей это нравилось. Девочка мечтала о платье для школы, рассуждала, как появится в нем среди одноклассников.

– А то? – подбадривал дед, скрывая усмешку в бороде. – Все ухажеры попадают от такой красы.

В конце августа Васька выехал в село на двух лошадях с дочкой и двумя четырехведерными горбовиками брусники. Дом был заперт на замок, внутри наведен прядок, хотя видно, что постоянно здесь давно не живут. Разгруженных лошадей он поставил на отдых в конюшню, ягоду в горбовиках занес в сени. Наспех перекусив, он отправился по делам вместе с дочкой: получить пенсию отца за два месяца, договориться о продаже ягоды. По пути им встретился подвыпивший Федька. На этот раз вместо аккуратного «ежика» его голова походила на шар жестких густых волос: жена почему-то не стригла. Гулял он обычно по три дня: первый для затравки, второй для веселья, третий – похмелялся. По его серому, усталому лицу видно было, что он завершает запойный кувырок. Федька, пристально и тупо всматриваясь в лицо девочки, напомнил про жеребенка.

– Месяца через три ждем приплод! Всё, как договаривались! Не бракодел твой жеребец.

– Выпить хочешь? – спросил Федька мимоходом, посопел и неуверенно мотнул головой: – Нет! Не моя! На тебя походит.

– Да уж теперь-то понятно, что не твоя, потому что моя! – усмехнулся Васька. Разговаривать с пьяным товарищем ему не хотелось, и дел было много, и дочка под боком. То, что дочка все больше походила на него, уже говорили сторонние люди.

– А Зинка теперь в магазине работает! – сообщил Федька и, сутулясь, заковылял по пыльной дороге.

Зинка стояла за прилавком в белоснежном фартучке и наколке, с важным и процветающим видом. «Похоже, нашла очередного дурака, и слава богу!» – подумал Васька, окинув ее оценивающим взглядом. Покупателей было немного, все обернулись к вошедшим. Зинка раскинула руки и уточкой выплыла из-за прилавка:

– Доченька! Да что же ты в этих ремках и обносках? – не смогла не съязвить, но, видимо, обидела девочку, та стала уворачиваться от ее поцелуев и объятий.

– Хозяин где? – равнодушно спросил Васька, будто они расстались час назад.

– Должен быть дома. Не видела, чтобы уезжал.

Денег не было. Считая, что сдал дочь матери с рук на руки, Васька вышел из магазина, собираясь к почтальонке, но дочь выбежала следом, схватила его за руку:

– Что так быстро?

– Она на работе, ей некогда! – отмахнулась Таня и вкрадчиво напомнила: – А платье есть: с белым и с черным фартучками, и туфельки черненькие. Но это ведь все не мамино? Это хозяина магазина?

– Да! Маме, как и нам, надо за все платить.

– А вдруг купят платье, пока мы ходим?

– Могут! – Васька развернулся и с дочкой за руку вернулся в магазин. – Примерь платье, обувь к школе, что ей понравится, и отложи, – приказал Зинке. – Деньги у нас есть, только надо получить.

– И знаешь, сколько это будет стоить по нынешним ценам? – не сдержав обыденную неприязнь к Ваське, стала язвить и торговаться Зинка.

– На одежку заработали!

– Ну, смотри! – Обычная беспричинная злоба уже кривила ее тонкие губы, глаза знакомо блеснули, как перед скандалом, и погасли, наткнувшись на Васькин пронизывающий волчий взгляд.

Первым делом он отправился к почтальонке и, к счастью, застал ее дома, за швейной машинкой. Она вскинула глаза с гаснущим в них детским умилением.

– Все кукол обшиваешь?

– Явился – не запылился, Халбанурчик! – Люся уже с обычным лицом поднялась навстречу гостю. При ее голосе старая Васькина кличка прозвучала так ласково, что он потянулся к женщине. – Хотела сдать пенсию за прошлый месяц. Рискую из-за тебя работой. Что так долго не появлялся?

Легонько, не обидно, уворачиваясь от его объятий, она достала из сумки бумаги, Васька расписался в указанном месте и крепче обхватил женщину за крутые бедра. Тайную связь между ними Люся тщательно скрывала. Получив деньги, он сделал вид, что вышел из ее дома, обогнул его дворами, пролез в тайную дыру забора и оказался на сеновале. Вскоре туда поднялась Люся, добрая, безотказная душа, лучше всех знавшая деревенские новости, жалевшая Халбанурчика, при этом как-то умудрявшаяся работать с деньгами без растрат.

– Смешная ты! Вроде баба в возрасте и в теле – и все с куклами возишься! – удовлетворив первую страсть, откинулся на спину Васька.

– У тебя только мать пила! – со вздохом ответила почтальонка, а у меня оба с отцом. Было так стыдно, я так плакала, так плакала. Одевали меня кое-как, и кукла была только одна. До сих пор храню ее. – С болью в глазах всхлипнула и мотнула головой, отгоняя неприятные воспоминания, потом заговорила извиняющимся тоном: – Больше так не делай! Приезжай каждый месяц. Мне все трудней покрывать вас.

– Постараюсь! – потянулся Васька и в очередной раз завел обычный разговор: – Бросала бы ты свою работу да со мной в тайгу. Медведям все равно кто старше, кто младше, лишь бы жить без споров и скандалов.

– В балагане, без зарплаты, без стажа, впроголодь?! Я так в детстве нажилась. И знала, что хороша собой, а другие не замечали, судили по одежке. И не было у меня как у них, ни первой любви, ни страстных поклонников. Да и ты… Пока дочке косички заплетаешь, жена тебе ни к чему.

– Напомнила! Дочка ждет в магазине. Нельзя обижать ребенка.

– И я о том же. Нельзя! – смиренно вздохнула почтальонка Люся и встрепенулась вдруг от пришедшей в голову мысли: – А возьми-ка ты с собой мою сестричку! Двадцать лет, а лицо, как у прокуренной старухи. Вдруг, там, на чистом воздухе, поумнеет и выздоровит. А что? Может, у вас все сладится. Она девка добрая.

– Сватаешь, что ли? – удивился Васька.

– Почему бы нет? С Зинкой жил?! Мать помнишь. Взял бы сестричку в жесткие руки, да в тайге, чтобы не бегала за дурью, может быть, и жена бы из нее получилась. И я замуж выйду, если спихну ее с рук.

Васька озадаченно хмыкнул, ничего не ответил, ушел, как пришел двором и щелью в заборе. Дочка ждала, сидя возле магазина, с такой тоской в лице, что он устыдился долгого отсутствия, а она бросилась к нему:

– Сколько я заработала? Платье, туфельки, портфель… Мамка говорит, надо на зиму еще куртку, шапку и валенки, а у нее нет денег.

– Губа не дура! – встретила их Зинка в магазине с обычным раздражением. – Выбрала все самое дорогое.

– Я деньги заработала! – слезливо вскрикнула дочка и обвела взглядом троих притихших покупателей.

– Вот и заплати, если заработала!

– Сколько? – хмуро спросил Васька.

Зинка с вызовом назвала сумму, чем слегка ошеломила бывшего муженька.

– Давай пересчитывать! – потребовал он и стал выкладывать отобранные дочкой вещи, вскинул на Зинку пристальный взгляд. Цифра уменьшилась почти на четверть.

– А зимой она в платье будет ходить? – вскрикнула.

– За зиму ты заплатишь!

– Ага?! Алименты за два месяца тоже я?

– Она жила со мной это время! – скрипнул зубами Васька, отсчитывая отцовские пенсионные деньги. Шлепнул ими по прилавку, не требуя сдачи, подхватил под руку коробку с покупками, другой поймал дочкину ладошку, и они вышли.

Машина Дачника стояла против его дома, возле ворот бывшего Зинкиного. Оставив дочку примерять обновки, Васька отправился к нему.

– Здорово, сосед! Бруснику привез, как обещал. Восемь ведер. Забирай!

– Да ее в этом году что грязи! – тут же начал торговаться и сбивать цену сосед.

Васька постоял молча, буравя его глазами, затем развернулся.

– Ты куда? – окликнул Дачник.

– Продавать! – не оборачиваясь, равнодушно буркнул Васька.

– Да погоди! Я же не отказываюсь. Надо бы уступить против договора.

– Сколько?

Сосед назвал сумму.

– Деньги сразу? – обернулся Васька.

Тот замялся было, и он затворил за собой калитку.

– Выручку в магазине заберу и расплачусь. Давай ягоду посмотрим!

Ягода соседу понравилась. Измеряя ведрами, они пересыпали ее в пластиковые бочки, Дачник неохотно выложил деньги, напомнил про орех и медвежью шкуру, на том они расстались. Дочь встретила Ваську принаряженной, радостно улыбавшейся, лицо ее розовело от счастья.

– Красавица! Жаль, дед не видит! – Он подхватил ее на руки. – Сама заработала, молодец! – Наугад вытянул из кармана несколько купюр. – Твои! Спрячь, мамке не показывай, не отберет, так выманит.

Дочь убежала показаться подружкам, но вскоре вернулась в слезах: у туфелек оторвалась пряжка.

– Блестящее дерьмо! – выругался Васька, рассматривая туфельку. – Ничего, починим, будет лучше, чем новая.

Вечером в его дом ворвалась Зинка, явно подученная кем-то, и стала требовать алименты за два месяца. Васька наотрез отказался дать деньги, тогда она, язвительно кривя губы, спросила дочку:

– Как мылась в тайге?

– В ручье и в бане! – с недоумением ответила девочка.

– И кто же тебя мыл в бане?

– Папка с дедом!

– Слышишь, что ребенок говорит? Мыли в бане два мужика, конечно же, хватали за интим, развратники! За это теперь знаешь, что?

До Васьки и дочки не сразу дошло, в чем их обвиняют, а когда дошло, он только плюнул и выругался:

– Дура припадочная!

Дочка в голос закричала:

– Они меня только намыливали, писю и попу сама мыла.

– Ага! И причиндалами трясли при ребенке. По нынешним законам за это знаешь, что?

– Что? – неприязненно вскрикнул Васька. – Искони вся деревня парилась и мылась семейно. Что несешь, стерва?! Не дам я тебе денег, не пугай.

Зинка выдернула дочку из-за стола, схватила за руку и перевела через дорогу.

– Вон с кем теперь живешь?! – пробормотал вслед Васька. – Понятно, откуда ветер дует.

Ночь он провел у почтальонки. Ее сестры дома не было, и впервые случился у Васьки с Люсей откровенный душевный разговор, да таким ласковым голосом, что у Васьки млела душа.

– Не обижайся, Вася! Ты хороший, но не мой. Мне нужен мужчина постарше: и отец, и муж, и любовник, чтобы любовался мной, а я себя чувствовала рядом с ним девочкой… Ну, не было у меня этого в жизни, а еще не поздно. Понимаешь?

И Васька увидел вдруг знакомую женщину доброй, наивной телушкой, ищущей ласки, которой бывший пастух ей дать не мог. Морща лоб, обиженно сопя носом, он хорошо подумал и с болью ответил:

– Понимаю! – На душе его даже полегчало.

И они, чуть отодвинувшись друг от друга, уже всерьез стали обсуждать, как увезти в тайгу молодую алкоголичку и наркоманку. Другого спасения для нее старшая сестра не находила, а Ваське ее предложение уже не казалось глупостью. На рассвете он тайком покинул свою полюбовную забаву и, наверное, первым в деревне взялся копать картошку. Провозившись с ней три дня кряду, просушил, спустил в подвал. В последний день августа сбрил отросшую бороду, приоделся в городское тряпье, купленное для развода, проводил в школу нарядную, довольную собой дочку. Был солнечный день, Таня стояла в ряду одноклассников на торжественной линейке. Васька любовался ею, и почти прежняя, но с грустинкой, улыбка играла на его выбритых губах. Махнув дочке, он вернулся домой, переоделся и стал собираться в тайгу.

Рано утром на кобыле, с отцовским мерином в поводу, груженном продуктами, он открыто подъехал к дому почтальонки. Ее двадцатилетняя сестра была в состоянии овоща: с разинутым ртом, мутными, невидящими глазами, растрепанным мочалом волос, она полулежала, одетая, на кровати. Вдвоем с Люсей они подхватили ее под руки, выволокли из дому и забросили на круп удивленно затоптавшейся кобылы. Пока почтальонка придерживала сестру, Васька вскарабкался в седло, подвязал девку ремнями к своей спине и под насмешки встреченных земляков направил коней к зимовью.

Добрался он к отцу только на третий день, через две ночи и, вымотанный, уже еле держался в седле. К его кобылке была привязана волокуша, на которой тряслась и стонала растрепанная пьяная девка. Из-под крыльца выскочил подросший дочкин щенок и закрутил пышным лисьим хвостом, как вертолет лопастями. Он уже оформлялся в вид мешаных домашних собак-маломерок.

– Чо за чудо-юдо? – удивился отец, уставившись на полуживую девицу.

– Да вот, дурная голова! Связался! – сквозь зубы выругался Васька, спешиваясь с веселой, прядавшей ушами кобылки. – Он освободил привязанную к волокуше девку, поставил на ноги, подхватив под руку, доволок до нар в зимовье и разул. Постанывая, она улеглась носом к срубу и засучила босыми ногами с черными, потрескавшимися пятками.

– Упросила почтальонка увезти подальше от блатной компании. Сперва болталась у меня за спиной, как мешок с дерьмом, потом орала, царапалась, после и вовсе помирала, хотела зарезаться. Напою водкой – немного успокоится, дольше стояли, чем ехали, литру дорогой выжрала.

– Мне-то осталось что? – хмуро спросил отец и неодобрительно качнул головой: – На кой связался?

– А спроси дурака? – опять выругался Васька. – Загрузил сонную, думал, такую и привезу, здесь отойдет, очухается, глядишь, выживет, да еще нормальной бабой станет.

– Я тоже так думал, когда с твоей матерью возился. Не ждал, что и ты на ту же мякину клюнешь. Видать, судьба у нас.

– Ну уж судьба! Насмотрелся я на нее! На такую домкратом не поднимешь. Пусть поживет, там посмотрим. Увезу обратно, и все дела.

Отец с сыном распрягли и отпустили коней, распили бутылку: один с устатку, другой от радости встречи, Васька с кряхтеньем влез на нары, лег рядом с девкой и укрылся армейским бушлатом. Вскоре он проснулся. Еще не стемнело, отец матюгался, а Лизка бегала вокруг зимовья и орала.

– А ну ее! Никуда не денется! – Васька заткнул уши и снова уснул.

Спал он до утра, проснувшись, удивился странной тишине: поблизости не было ни отца, ни девки. Поднялся, раздул очаг за порогом, повесил чайник над огнем. Отец вернулся едва ли не к полудню, за ним понуро брела Лиза.

– Ушла в тайгу среди ночи, заплутала. Едва нашел! – проворчал отец, устало опускаясь на колоду.

Лиза от пробежки по тайге не очень-то покрасивела, лицо было таким же одутловатым, но в глазах появилось что-то вроде мыслей и совести.

– Отпустите меня! – жалобно всхлипнула. – Я беременная. Зачем вам такая?

– Кашу варить, в избе прибирать! – строго глядя на нее, учительским тоном объявил Васька и добавил: – Насиловать тебя никто не будет.

Отец поддержал сына:

– Коли беременна – рожай! Я у кобыл роды принимал, тебя как-нибудь выхожу… Вот набьем ореха и отвезем обратно. Поможешь шелушить, денег дадим, не обидим.

Уверения мужчин, кажется, немного успокоили Лизу. Она посидела, болезненно морщась и обхватив голову руками, попила воды и улеглась на прежнее место. Утром отец с сыном верхами уехали в кедрач, вернулись вечером с мешками шишек, притороченными к седлам. В избе было прибрано, в черной кастрюле стыла пшенная каша. На веревке висели выстиранные рубахи. Да и сама девушка выглядела приличней: на макушке хвостик, по вискам два крылышка волос, вздернутый задиристый носик.

– Во, вижу бабу в дому! – похвалил ее отец. – А то крики да вопли. Будешь орех шелушить, получишь четверть с выручки. У нас все честно.

С неделю все шло, как по расписанию. Мужчины приезжали вечером с шишками. Ужин был готов, чистый орех ссыпан в ларь, срубленный охотником – рядом с зимовьем. Руки девки были черны от смолы, но она посвежела и даже покрасивела.

– Хозяйка! – хвалил ее отец, и лицо Лизы розовело от удовольствия. Она перестала бояться бывших пастухов, уже не шарахалась от них, не глядела со страхом и мольбой, без опаски мылась в бане, а после того с мокрой головой в одной рубахе щеголяла перед ними стройными ногами. Мужчины стали оставлять в избушке ружье с патронами, научили стрелять, чтобы защититься от зверя, злого человека и дать сигнал им, работающим в кедраче. Все были довольны друг другом, но случилось несчастье.

Упала сухостойная лесина. Обычное дело в тайге. Падала она в десяти шагах от отца, сидевшего на коне, верхушкой в сторону от него. Он сразу не понял, отчего его подбросило вместе с конем, а потом шибануло о землю. Огромная, в три обхвата, лиственница с маху рухнула на хлыст, прятавшийся траве, он подскочил с неожиданной силой под брюхом мерина, швырнул коня и всадника, да так, что мерину сломал хребет, а старик оказался под ним.

Когда Васька подбежал, конь жалобно ржал и скреб землю одним копытом, отец не подавал признаков жизни. Вытащить его из-под туши сын не смог, пришлось прирезать коня, чтобы не мучился, при помощи жердины он перевернул тушу с боку на бок, освободил недвижного отца, ноги его оказались под хлыстом. Пришлось повозиться и с ним, прежде чем Васька убедился, что отец жив. Старик пришел в себя. На торопливые расспросы сына пробормотал: «Все болит! Похорони у зимовья!» Но везти его в зимовье не было смысла. «Надо в больницу!» – подумал Васька и стал торопливо соображать, как погрузить отца на кобылку и можно ли? Вдруг переломлен позвоночник?

Веревка была. Он быстро соорудил волокушу из молодых осинок, потника и мешков, осторожно уложил на нее раненого, повесил отцовский зауэр на сучок сосны, взял кобылку под уздцы и повел в сторону села. На фельдшерский пункт он привез старика живым. Сестра уколола его обезболивающим, распорола штанины, сказала, что нужно делать рентген и позвонила в городскую скорую помощь. Васька оставил свою кобылу у Федьки. Не заходя домой, в чем был, хотел ехать в город на «скорой помощи», но врач, окинув взглядом разбитые сапоги, штаны, испачканные смолой, посоветовал сперва приодеться.

Машина с отцом ушла. Васька кинулся домой, переоделся и уехал в город на автобусе. Отец был жив, его готовили к операции. Только тут Васька понял, что ему придется задержаться не меньше чем на неделю. Денег от брусники оставалось только на хлеб, город требовал их в непомерном количестве за всякую мелочь. Пришлось вернуться в деревню. Дачник под набитый, но не везенный орех денег не дал, Зинка на его просьбу только злорадно посмеялась: не те, мол, времена, чтобы давать взаймы, теперь каждый за себя. У Люси денег не было, она жила скромно от зарплаты до зарплаты, которые постоянно задерживали. Федька жил хозяйством, менял урожай на продукты и вещи. Его жена постоянно жаловалась и корила мужа за безденежье.

– Нынче бедность не только порок, но и признак тупости! – изрекла в спину Ваське, уходившему от друга ни с чем.

Ничего не оставалось, как воспользоваться намеком Дачника и продать ему кобылу. Но Васька не продал ее, а заложил за полцены до возвращения долга. Знакомая волна мурашами пробежала по телу, едва он взял в руки деньги и обернулся к лошадке. Ему показалось, что на ее глазах навернулись слезы. Но город не тайга, одинокий старик был там беспомощен. Васька побежал к остановке автобуса и только через неделю привез загипсованного отца. Тот скрежетал зубами и матюгался от зуда под гипсом. Едва лег на свою выстывшую кровать, вскрикнул:

– Васька! Ташшы топор, руби эту гадину!

– Терпи, батя, терпи! – утешал его сын, а сам мучился одной думкой: как там, в зимовье, Лизка?

Когда случилось несчастье с отцом, продуктов оставалось с натягом дня на три, но было с полмешка муки в лабазе и орехи. С тех пор прошло почти две недели. Жива ли? Васька договорился с дочкой, чтобы навещала деда, оставил ему деньги на житье, купил продуктов, две бутылки водки, уложил все в рюкзак и с холодком под сердцем, ушел в зимовье пешком. Была середина сентября, желтели березы и осины, пламенели лиственницы, чуть приметную тропу выстилала листва и сухо шелестела под ногами.

На подходе к зимовью заливисто залаял Тузя. Пес еще больше стал походить на лисенка с длинным пушистым хвостом, все откровенней в нем вырисовывалась беспородная мешанина мелких домашних собак. Дверь была подперта посошком, девчонки не было. Васька со страхом вошел в избу. Она была прибрана, постели свернуты и покрыты спальным мешком. Печка была теплой, в кастрюле из жирного отвара торчала лапа глухаря. На столе, прикрытые чашкой – пресные лепешки. Если Лиза и ушла в село, то не раньше чем в полдень. Васька разгрузил тяжелый рюкзак, устало откинулся на нарах и задремал.

Вскоре послышались шаги. Он протер глаза, сел. Вошла Лиза, окинула Ваську разъяренным взглядом, молча сбросила с плеча старую отцовскую двустволку. Дальнейшее он почувствовал, схватил со стола две бутылки водки и прикрыл ими грудь. Стволы дрогнули и медленно опустились.

– Все объясню! Только успокойся. Выпей! – свернул пробку с бутылки и налил водки в кружку.

Она резко поставила ружье в угол.

– Ну и му…ки, ну и сволочи! А я-то, дура, думала, первый раз встретила нормальных мужиков. – Шевельнув чуткими ноздрями, понюхала водку, затем, зычно клыкая, выпила и резко стукнул по столу пустой кружкой: – Весь мир дерьмо, все люди сволочи!.. Дай закурить!

– Ты сначала выслушай, что случилось! – Васька плеснул в свою кружку пару булек, выпил и стал рассказывать об отце.

Девчонка слушала, подливала себе, добрела, потом расплакалась, растирая по лицу пьяные слезы.

– Думала, нарочно бросили!

– Зачем нам тебя бросать с добытым орехом?

– Думала, сестра заказала. Я ей жизнь портила. Она красавица, а я уродина! Это справедливо, да?

– Кто тебе сказал, что ты уродина? Трезвая очень даже ничего. – Васька попытался утешить разговорившуюся девицу. Она зарыдала громче и отчаянней, уткнувшись ему в плечо. Язык ее заплетался, она быстро опьянела и стала моститься ко сну. За стенами темнело.

«Вот и славно!» – подумал Васька, зажег керосиновую лампу, вышел, умылся у ручья. Ныли ноги, ныла спина стертая рюкзаком. В избе было прохладно. Он пожевал принесенного хлеба, запил холодным отваром глухаря, раскинул матрас, укрылся одеялом и с удовольствием вытянулся после трудного дня, радуясь тому, что все его заботы кое-как уладились.

Лиза разбудила его при первых признаках рассвета в оконце. Она уже приложилась ко второй бутылке, была весела, насмешлива и желала поговорить.

– Очухался, Халбанур! Отчего тебя так прозвали?

– История давняя и глупая! – зевая, потянулся Васька. – Когда-нибудь расскажу.

– Чудные вы с отцом! Отчего вчера пьяную не трахнул? Противная, да? Четвертый месяц с вами, и хоть бы что. Знаю, некрасивая. Противная, да?

– Я одну по пьянке трахнул, до сих пор деньги с меня тянет! – отмахнулся Васька, не желая вступать в скользкий, хмельной разговор.

– Знаю! В деревне говорят, чужой дочке лучше родного отца, а я своего и не видела. А от меня не хочешь ребенка?

Слова эти так напомнили Ваське пьяные перебранки матери с отцом, что он невольно скривился и мотнул головой, но надо было что-то ответить и при этом не обидеть.

– Был бы рад и двойне, но чтобы зачаты и выношены по трезвянке. Не так!.. Может, хватит, с утра на старые дрожжи? – Кивнул на початую бутылку.

– Четвертый месяц в лесу, как кикимора, в обнимку с Тузей… Душа просит веселья. – Девка явно подначивала Ваську.

Он понял, что завтрака не дождется, растопил печку, поставил чайник, вышел осмотреть хозяйство и резко остановился возле ларя, срубленного отцом. Его бревна были подогнаны так, что в щели не могли пролезть мыши и бурундуки, дуреющие от запаха ореха. Но кровлю явно пытались взломать. На ней остались следы медвежьих когтей и кровь.

Васька быстрыми шагами вернулся в зимовье. На печке кипел чайник, пьяная Лиза спала сидя, облокотившись на стол. Бутылка была недопита. Васька убрал ее, подменив вчерашней порожней, приготовил завтрак, переломил старое отцовское ружье, остававшееся у Лизы. Стволы были черны от нагара. Васька почистил их, смазал замок и стал ждать, когда проснется юная алкоголичка. Наконец, она приподняла голову, потянулась к бутылке, уставилась на нее и удивленно заморгала:

– Неужто всю выжрала, алкашка хренова?!

– Я не помогал! – смешливо пожал плечами Васька и спросил в упор: – В медведя стреляла?

– Стреляла! Тузя лаял ночью, я вышла, пальнула, он убежал!

– Повезло дуре! Рядом ходит подранок, а ты шляешься по тайге.

– Так я же с ружьем!

– Ему твое ружье что соломина. По нужде ходи в конюшню и дверь запирай.

– Щас пойду! – приподнялась девка. – Пусть сожрет уродину, стыдобина такой жить даже в лесу, не то что с людьми.

К вечеру Лиза протрезвела, Васька узнал, что она стреляла наугад, с испугу, не разглядев, толком не зная, в кого. Утром посмотрела, ларь был цел, больше к нему не приближалась, по лесу ходила без боязни.

– Зачем напоил? – вдруг набросилась на Ваську с упреками. – Так хорошо было. Как спала! Утром радовалась: похмелья нет, дыхание без табачной вони…

– Застрелила бы меня сдуру, ни за что, – отшутился Васька. – Те, что сперва стреляют, потом думают, обычно сидят по тюрьмам. Тебе это надо? Переболей последний раз. Больше не принесу.

– Может быть, мне в самом деле остаться здесь? Придем в село, сдадим орех, алкаши узнают, что у меня деньги, будут приставать, – печально рассуждала. – И сестру жалко. Из-за меня холостякует.

– Решай сама! – соглашался Васька. – Орех я и один вынесу. Правда, без лошади небыстро… Схожу к бичу-соседу, у него есть нарта. Снег выпадет, вывезу, расплачусь за кобылу, привезу продуктов, тебе вместо водки сладостей всяких, таежную одежонку.

Наказав не выходить из зимовья, Васька с отцовским ружьем отправился в кедрач. Шел он осторожно, опасаясь медведя-подранка. На подходе к месту среди кустарника серой лентой мелькнул знакомый покалеченный волк. Отцовский мерин был изрядно погрызен, и не только им, брошенные мешки с шишками пусты. Кедровки, бурундуки, белки и мыши опорожнили их. Погрызена была и кожа на седле. Васька перекинул через плечо отцовский зауэр, висевший на прежнем месте, с двумя ружьями и седлом направился обратно к зимовью.

В избе было чисто и прибрано. Лиза, получив наказ не выходить за дверь, видимо, маялась скукой, от скуки отчистила до блеска кастрюлю, чайник и кружки.

– И жена из тебя могла бы быть хорошая! – похвалил ее Васька. – Всего ничего, брось пить, курить, травить себя дурью – и все в жизни наладится.

Лиза зарозовела и похорошела от похвалы, похмельная одутловатость прошла. Васька отметил про себя, что она не такая уж и дурнушка, как ему сперва показалось.

– Завтра схожу к соседу за нартой. Снег выпадет, нагрузимся и пойдем в село. – Повторился: – Даст Бог, выкуплю кобылу и вывезу остальной орех. Приоденем тебя, выдадим замуж.

– За кого? Там одни алкаши! – огрызнулась Лиза и бросила на Ваську притаенный ласковый взгляд.

– Тогда за себя возьму. А что? Проверенная таежница, не какая-нибудь стерва вроде Зинки.

Ночью он мучился, что сказал очередную глупость. Она тоже долго не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок. Но потянуться друг к другу они так и не решились. Утром редкий снежок припорошил местами еще зеленую траву, рассвет был прохладным. Васька сунул в рюкзак выпеченную булку хлеба, сахар, надел поверх рубахи старый, дырявый на локтях, свитер. Подумал, возможно, придется ночевать у костра, надел поверх него меховую жилетку и солдатский бушлат, накинул на плечо отцовский «зауэр». Наказав Лизе не отходить от зимовья, оставил ее со старой двустволкой и ушел за нартой к соседу, такому же таежному бичу Сереге. Вернуться он обещал на другой день, к вечеру.

Выдался ясный денек. Желтый лист был сырым, перемежался островками раннего, не стаявшего снега и не шуршал под ногами. Гнуса не было, воздух сладко припахивал прелью листвы. Васька настороженно прислушивался к звукам тайги, неспешно шагал с тихой радостью в душе. В полдень он перекусил возле холодного ручья с ледком у берегов. После полудня увидел издали, что над Серегиной избушкой курится дымок. К счастью, сосед был дома, чему Васька очень обрадовался. Он вошел в сумерки жилья и после солнечного денька со снежком сначала услышал, только потом разглядел хозяина за столом. Серега страстно резался в карты с каким-то незнакомцем, который сперва показался Ваське тощим, безбородым юнцом. Серега, азартно хохоча и повизгивая, обернулся к нежданному гостю:

– Васька?! – мимоходом ответил на приветствие. – Чайник на печке, отдыхай или садись с нами третьим.

Играть в карты Ваське нисколько не хотелось. Он сбросил рюкзак и шапку, распахнул бушлат и жилетку, приставил ружье к стенке, внимательней рассмотрел незнакомца, сухощавого, как юнец, светло-русого мужика лет тридцати пяти с гладким безбородым лицом и тонким носом. Поймав его мимолетный взгляд, отметил про себя мутные от ярости глаза и что-то крысиное, наверное, чуть оттопыренные уши. Он уже привыкал, что после выстрела по Лисапеду люди напоминают ему зверей и животных. От шуток и подначек Сереги и без того бледное лицо Крысы то бледнело, то наливалось кровью. Что-то знакомое было в нем, напоминавшее кого-то из пограничного отделения.

– Бита! – вскрикнул сосед. – Что у тебя? Пятью картами по носу или по ушам?

Васька подошел к печке, выискивая глазами свободную кружку, хотел налить чаю, слышал, как за спиной с восторженным хеканьем сосед лупил картами гостя. Вдруг внутренняя дрожь нехорошего предчувствия мурашами пробежала по спине. Он резко обернулся. Смешливое лицо Сереги наливалось недоумением и испугом, Крыса держал в руках Васькин «зауэр». Васька бросил в него горячий чайник, выскочил в дверь и услышал приглушенный стенами выстрел.

Пригибаясь к земле, он со всех сил бежал к деревьям под их защиту. Оставалось совсем немного. Второго выстрела он не слышал, только почувствовал удар по спине такой силы, что ему показалось, будто на несколько метров взлетел над землей. Боль ощутил позже, а в тот самый миг в голове мелькнула только одна глупая мысль: «Так вот что чувствует подстрелянный заяц!» Спину охватило огнем, он кувыркнулся, но вскочил на четвереньки, затем на ноги, добежал и скрылся среди деревьев, думая только о том, что в горячке надо уйти как можно дальше.

Патронов в ружье было только два, редкого, двадцатого, калибра, остальные в кармане бушлата. У соседа – мелкашка. Его ружья в избе Васька не заметил. Лихорадочные мысли проносилось в голове, вычисляя степень опасности. Помогли армейский бушлат и жилетка. По ощущениям Ваське достался заряд картечи. Значит, Сереге – пуля. Шапка и рюкзак остались в доме, нож на поясе. Васька нащупал его и, цепляясь руками за ветки, стараясь не оставлять следов, претерпевая жгучую боль в спине, продолжал уходить в сторону своего зимовья.

Где ползком, где на четвереньках, он пробирался всю ночь, полагаясь на полнолуние и свое чувство направления. Путь от ориентира до ориентира казался ему непомерно долгим. Полежав на животе до озноба, он снова поднимался и несколько раз встречался с пристальным взглядом Лисапеда. Может быть, ему так казалось, но калека преследовал его, не решаясь напасть. Стоило Ваське прилечь на сырую землю, он подходил ближе, скакал кругами, шурша листвой, подмороженной ночной стужей. На рассвете, чуть живой от боли и усталости, Васька услышал беспокойное и заливистое тявканье Тузика. На этот звук он и добрался до своей избушки. Дверь была заперта. Без сил полежав у порога, Васька заколотил в нее лбом, услышал испуганный голос и щелчки курков:

– Кто там?

– Я это, я! – просипел сухим языком.

Дверь приоткрылась, он перекинул руку за порог, вполз и вытянулся на тесовом полу между печкой и нарами.

– Кто тебя? Медведь? – испуганно вскрикнула Лиза.

– Раздень! – простонал он.

Она стала больно выворачивать ему руки и стягивать одежду. А он, то и дело теряя сознание, радовался, что добрался до жилья и теперь не один.

– У тебя свитер в крови! Кто тебя так? – хлюпала носом Лиза.

Васька приподнялся на четвереньки, подполз к нарам.

– Все снимай! – Подождал, когда она оголит спину, стянет сапоги и мокрые штаны, вполз на матрас и на некоторое время потерял сознание.

– Дура я, дура! – услышал ее стоны. – Выжрала водку. Сейчас бы протереть. – Стала стягивать с него трусы. – Замочить надо, все в крови.

– За печкой, под камнем, полбутылки! – подсказал Васька, куда спрятал недопитое.

Она нашла, зажгла лампу, намочила какую-то тряпицу, склонившись и подсвечивая себе, стала протирать спину, раны защипало.

– Одну дробину хорошо видно! Чем бы зацепить?

– В аптечке на полке бинт, вата, йод и пинцет для клещей. Можно ножом, чем еще? – подсказал он. – Сполосни в водке. Сколько там дырок?

– Восемь!

– Кучно! Одна только мимо.

– Вот! Еще одну вижу!

– Тяни! Или попробуй выдавить!

– Это же больно. Не могу, мне плохо! – Лиза разрыдалась в голос. – Никогда не могла видеть чужую боль.

– Выпей водки!

– Нет! – резко вскрикнула. – Лучше ты! Может, и мне станет легче. Я нанюхалась.

Она налила в кружку, Васька выцедил ее, как воду, оставив на примочки.

– Потроши давай! Не жалей!

Она, со слезами и стонами, вытащила почти половину угодившего заряда. Важные органы выстрел, похоже, не повредил. Двигаться Васька мог. Лиза прикрыла его одеялом. По-волчьи, часто просыпаясь, он даже поспал на животе. К утру одни ранки стали затягиваться и сохнуть, другие воспалились. Лиза опять ощупала спину, выковыряла с гноем еще одну картечину. Потом она натопила баню, нагрела воды, привела туда Ваську под руку и помогла ему помыться. Мокрый и чистый, он снова лег на выстиранный вкладыш спальника. Едва обсох, вернулась она с мокрыми висюльками волос, сквозь которые просвечивали жалостливые глаза Люси, с пухлыми розовыми губами, в одной мужской рубахе, накинутой на плечи. Сбросила ее, обнаженная, растянулась рядом и пожаловалась:

– Почти совсем нет груди, даже на первый размер не тяну: доска, два соска, как у мужика. А у Люськи хоть на обложку журнала. В детстве, когда мылись в бане, смотрела и думала, что у меня такие же будут. Кого там! За что меня так?

– Зато попочка классная! – Васька шлепнул ее по ягодицам. Она всхлипнула, ткнулась носом в его плечо, потом просунула руку ему под шею, припала своими теплыми, мягкими губами к его выстывшим, напряженным от претерпеваемой боли и, как змея, вползла под него…

– Ну вот! Давно бы так! – освободилась и перевела дыхание. – Одни ученые пишут, что секс – лучшее лекарство, другие – что вредная перегрузка.

– Ты же говорила, что беременна!

– Врала! Боялась, будете насиловать. А вы с дедом хорошие, я таких не встречала… Тебе хорошо было со мной? – Вскинула голову.

– Хорошо! – пробормотал Васька носом в подушку. – Только зачем так кричать? Всех зверей распугала и Тузю.

– Ну, ладно, не буду. – Она удивленно пожала худенькими девичьими плечиками. – Говорят, мужикам это нравится.

Васька задремал, Лиза оделась, подкинула дров в прогоревшую печку, наспех залатала иглой следы выстрела на бушлате и свитере, потом застирала кровь, стала сушить одежду над печкой. Васька провалялся на нарах еще день, раны ныли и нестерпимо чесались, пришлось собираться в село. Шапки не было, он надел отцовскую. Не надеясь добраться до дома за день, связал и приспособил лямки к спальному мешку, примерил его на спину спутнице, спрятал отцовскую двустволку и патроны. Едва забрезжил рассвет, они подперли дверь посошком и отправились к людям. Тузик увязался было следом, но в сотне шагов от зимовья озадаченно остановился, опасливо повел по сторонам лисьим носом и развернулся в обратную сторону.

– Тузя! Пойдем с нами! – поманила его Лиза. Пес обернулся, вильнул длинным хвостом, дескать, я домашней породы, мне шляться по тайге не положено, и засеменил под крыльцо, где у него была нора со старой телогрейкой.

Болела спина, кружилась голова. Наверное, из-за потери крови Васька быстро уставал и вис на ветках деревьев, чтобы перевести дух, потом снова шагал впереди спутницы. В сумерках они были километрах в десяти от села. Посидели у костерка, отдохнули, вздремнули, снова побрели. Приволоклись домой перед утром. Окно отцовского дома светилось, дверь была не заперта. Васька с Лизой ввалились в теплое, протопленное жилье и попадали без сил на топчан.

– Слава те господи, – приподнялся на кровати отец. – Заждался. Что так долго?

– Подстрелили Васю! – со слезами пролепетала Лиза.

– Кто так? – встрепенулся отец.

– Утром расскажу, сил нет, – тяжело дыша, пробубнил Васька.

Лиза, полежав рядом с ним на узком топчане, сползла на пол, разделась и стала стаскивать с него сапоги, потом бушлат.

– Поди голодные? – спросил отец. – Хоть чайник поставь.

– Потом, все потом! – Лиза вытянула из-под Васьки одеяло, укрыла его и стала моститься рядом. Отец насмешливо хмыкнул:

– Тесно же! Ложись со мной.

– Нет! С Васей лучше.

Вскоре она поднялась и растопила печку, а из соседского дома прибежала Таня, уже одетая в школу.

– Только собралась деду печку топить, кашу варить, гляжу – дым из трубы, – бросила на кашеварившую Лизу ревнивый взгляд.

– Садись с нами завтракать! – та ласково пригласила девочку к столу, но Таня с портфелем в руке продолжала стоять у порога, переводя недоуменный взгляд с отца, неловко поднимавшегося с топчана, на Лизу и деда.

– Подранился батька! – кивнул ей он. – Ничего, одыбает!

– Медведь? – испуганно спросила девочка.

– Вроде того! – принужденно улыбнулся ей Васька. – Проходи, что стоишь?! – Сам подошел к умывальнику, неловко присел, не сгибая спины, застучал соском.

Завтракали молча. Едва дочка ушла, Васька рассказал отцу, что случилось.

– Ты, егоза, ни кому ни слова, если не хочешь, чтобы Ваську посадили.

– За что? – вскрикнула Лиза, удивленно вскинув светлые с рыжинкой брови.

– А за то! Стреляли из нашего ружья, в избе остались Васькина шапка и рюкзак. Участковый мент новый, пришлый, разбираться не будет, ему надо план выполнять, спихнуть все на первого подвернувшегося и получить премию. Меня уже три раза пытал, отчего да как ноги переломал, и все копал под Ваську… И ты! – строго наказал сыну. – Влез на кедрину, какой-то дурак попутал с медведем, пальнул и убежал. Ничего не видел, ничего не знаю. Все! Оклемаешься, сходишь к Сереге, приберешь все. Пока еще хватятся… И хватятся ли?!

Местная фельдшерица наотрез отказалась вынимать картечины.

– Это операция, у меня нет разрешения!

– Ты же заканчивала училище! Что стоит вспороть рану и вынуть. Будь они у меня на животе, сам бы сделал.

Но женщина только мотала белым колпаком и водила по сторонам испуганными глазами. Потом позвонила в городскую больницу:

– «Скорую» за тобой не пришлют, езжай на автобусе, а хирург примет без очереди.

Ехать Ваське пришлось стоя, на тряской дороге сидеть было нестерпимо больно. И к хирургу пришлось выстоять очередь. Молодой, веселый, но уже лысый мужик поцокал языком, рассматривая и прощупывая спину, спросил:

– За обезболивающее заплатишь?

– Сколько? – настороженно спросил Васька. Названная цена была ему по карману.

Врач тут же на кушетке обколол раны, недолго повозился. Одна за другой в склянке звякнули картечины, которыми не так давно Васька сам заряжал патрон.

– Повезло тебе, парень! Позвонок цел, ни один нерв не задет. Тут вот только, что-то неладно, – постучал холодной железкой возле лопатки. – Потерпишь? Или еще обезболивающее?

– Потерплю! – согласился Васька.

Хирург расшевелил рану, которая сильно чесалась. От боли лицо пациента покрылась испариной, но длилось это недолго.

– Вот! – Врач сунул под нос Ваське окровавленный пинцет. – Нитки или вата. Кто эти дробины вытягивал?

– Жена, ножом выковыривала.

– Оно и видно! Кто тебя так?

– Один дурак попутал с медведем.

– Бывает хуже!

Хирург залепил раны пластырем и, к удивлению Васьки, отпустил его.

– Что? Можно домой?

– Езжай, если сможешь, или в городе ночуй. Если что, обращайся.

Еще можно было успеть на вечерний автобус. Наркоз проходил, раны ныли, но это была уже другая, легче переносимая, боль. Вот только вечерний автобус обычно набивался до предела, а толкаться за место Васька не мог. К счастью, на остановке оказался Федька с сумками. Увидев осторожно подходившего Ваську, он хохотнул и шмыгнул длинным носом:

– Ты чего, кол проглотил?

– После операции. Помоги влезть!

Он все-таки доехал до деревни, на этот раз временами сидя: Федька вытребовал ему место.

– Ну и как? – спросил, помогая, высадиться из автобуса.

– Чуть не уссался!

На остановке стоял молодой участковый в форме, с погонами старшего лейтенанта, с синей папкой в руке, пристально, с начальственной важностью высматривал прибывших. Местные жители испуганно шарахались от него. Федька с сумками, бросив дружка, зарысил к дому против магазина Дачника. Васька почувствовал, кого поджидает участковый, и не ошибся. Тот взял его за локоть, назвал фамилию и потребовал паспорт.

– Пройдем в участок! – приказал.

– Не могу! После операции и автобуса мне бы добраться до ближайшей лавки. – Потянул милиционера к крытой остановке, с кряхтеньем улегся на отшлифованную штанами сидушку.

– Могу лежать только на животе. Чего тебе?

– Придешь утром, в девять ноль-ноль. – Участковый положил в папку Васькин паспорт, который держал в руках.

Васька отлежался, пока не стало знобить. Предоктябрьский вечер был сухим, но прохладным. Потом он поднялся и осторожно зашагал к дому.

Дочка выбежала на крыльцо, кинулась к калитке, едва заметила его на улице. Она была все в том же школьном платьице, видимо, после занятий оставалась у деда и делала здесь уроки: на столе были разложены учебники и тетради. Лизы в доме не было.

– Думали, заночуешь в городе! – радостно приподнялся с подушки отец. Он все так же лежал на кровати. – Как? Подлечили?

– Вырезали! – Васька осторожно снял куртку, разулся и с облегчением вытянулся на топчане.

Из кастрюли на печи шел дух борща с мясом. Только тут Васька вспомнил, что не обедал: как перекусил утром, так и провел день.

– А Лизка где? – спросил.

– Сварила вкусный борщ. – Дочь присела на край топчана. – Я вернулась из школы, дед дал ей денег, пошла в магазин… – Помолчав, смущенно добавила: – А она хорошая!

Васька с пониманием промолчал. Отец, оправдываясь, пробубнил:

– Сам-то, кого там?! На костылях до нужника и обратно.

– Вольному воля! – Васька осторожно перевернулся на бок и поморщился от боли. – Доченька, налей-ка мне в чашку, я лежа поем.

Уже в сумерках, возвращаясь с работы, в дом зашла Зинка. Вид у нее был усталый. Она окинула равнодушным взглядом лежавших мужиков и приказала дочке:

– Собирайся! Пойдем домой.

Девочка нехотя стала складывать в портфель книги и тетради.

– Поговори со своим! – попросил ее Васька. – Пусть даст кобылу вывезти орех. Пара центнеров чистого. Вам прибыль, мне облегчение.

Зинка ничего не ответила, взяла дочь за руку и они вышли. У Васьки поднималась температура, его знобило. Он с трудом поднялся, накидал на топчан одежды и завернулся в нее. Ночь прошла в кошмарах. Утром ему стало жарко, на теле выступила испарина, и он с облегчением уснул.

Проснулся от того, что участковый тряс его за плечо, а отец в голос ругал милиционера, призывая к совести. Васька приподнял голову, с трудом сел, спустив ноги на пол.

– Уже десять! Обещал в девять! – пристально вглядываясь в его лицо, будто выискивая на нем следы пьянки, объявил участковый.

– Болею! – коротко ответил Васька.

Милиционер придвинул табурет, сел напротив, достал лист бумаги из папки, паспорт, авторучку из кармана и стал писать. Потом, вскинув голову, спросил:

– Давай по порядку! Был в заключении?

– Нет!

– Что произошло?

– Влез на кедрину, сбивал шишки, как долбанет по спине, в глазах потемнело, чуть не слетел вниз, но зацепился за ветку. Гляжу, браконьеришка бегом от меня. Все! Спустился и на карачках пополз к селу.

– Смог бы узнать стрелка?

– Видел издали, мигом… Тощий, на пацана похож, – вспомнив Крысу, пожал плечами. – И добавил: – Видел только со спины.

Участковый вытянул из папки три фотографии мужчин: фас и профиль. Васька сразу узнал картежника-стрелка по худощавому лицу, тонкому носу и длинной шее, подумал: «Скажу, затаскают!» Неуверенно покачал головой:

– Говорю же, со спины только видел.

– Ну, а кто из них больше похож?

– Пожалуй, этот! У этого шея короткая, – ткнул пальцем, – у этого голова большая.

– Этот самый бежал из СИЗО, и его видели в соседней деревне. Возможно, скрывается в наших местах.

– И за что упрятали? – равнодушным тоном спросил Васька.

– За убийство!.. Рецидивист. Встретишь – мочи.

– Ага! – зловеще усмехнулся Васька. – Тебе звезда на погоны, мне что?!

– Тогда он тебя замочит за пару сухарей… Распишись, – подвинул наполовину исписанный лист.

– Под расстрельную статью подводишь, начальник?! – язвительно ухмыльнулся отец.

– Расстрелы заменили пятнадцатью годами, – мимоходом ответил участковый. – Теперь права человека соблюдают в соответствии с международными нормами.

– А еще что поменяли по международным нормам? – язвительно хмыкнул Волчатник.

– 121-ю отменили.

– И что, теперь пидорам полная воля?

– Получается так! Тоже люди.

– То коммуны, то колхозы, то совхозы и укрупнения, и все-то нашей власти не так, – заворчал отец при насмешливом молчании милиционера. – Теперь, значит, решили сделать из страны козлятник?!

– Был в заключении? – строго спросил участковый.

– Служил срочную в учреждении исполнения наказаний!

– Значит, тоже мент?! – со крытой насмешкой, заметно теплей спросил милиционер.

– Бывший!

– Бывших не бывает!

Не слушая шутливой перебранки, Васька прочитал исписанный лист, расписался. Участковый отдал ему паспорт и, не прощаясь, вышел.

– Тот? – спросил отец.

– Он! – ответил Васька. – Надо ехать за орехом, избу соседа проверить.

– Надо! – согласился отец. – Но не одному.

– Как одному? Коней без присмотра не оставишь. Из тебя какой помощник? Тогда с кем?

Разговор прервал топот на крыльце. Вошла почтальонка Люся с сумкой на животе, за руку, чуть не волоком втянула за собой Лизу со следами похмелья в лице. Та вскинула мутный взгляд на Ваську, стыдливо всхлипнула:

– Прости, Вася! – И разрыдалась: – Так хорошо жили! Увези меня?! Нельзя мне здесь.

– Сколько она у вас взяла? – строго, но ласково, как клекот родничка, спросила почтальонка, ни взглядом, ни улыбкой не показывая, что их с Васькой связывает не только отцовская пенсия. А у него от ее голоса заныла душа.

– Пустяки! – с пониманием усмехнулся отец. – Дал на хлеб, крупы. Она нам порожний борщ сварила, вкусней, чем со свининой.

Почтальонка отпустила руку сестры, полезла в сумку за ведомостью и деньгами пенсии. Когда почтальонка ушла, Лиза виновато присела в угол.

– Вася! Я даже похмеляться не буду! – виновато шмыгнула носом.

– Да уж это мы знаем, что такое сто грамм с утра. Потом неделю не догонишь, – хмыкнул отец. – Видать, судьба! – вздохнул и, помолчав, добавил: – С ней и поедешь.

Острая, чешущаяся боль в спине, тыкающая шилом при неосторожных движениях, менялась на тупую, постоянную. Васька умылся, звякая соском умывальника, оделся, налил в миску вчерашнего борща.

– Отлежись! – указал Лизе на неприбранный топчан. – И поедем домой.

От завтрака она отказалась, послушно улеглась в одежде поверх одеяла.

Между тем в селе спорили и толковали о молодых студентах-агрономах, собравших неслыханный урожай. Завистливые селяне спохватились о старой конюшне, покрытой полуметровым слоем испревшего навоза. Не остались в стороне и конторские сидельцы, завопившие вдруг, что старая конюшня – традиционное место детских игр и там надо построить детскую площадку. Громче всех разорялся бывший землемер, вспоминая свое детство на конюшне.

Трудяги и середняки агрономов защищали, пьяницы и богатеи осуждали и злословили. Но молодые специалисты оказались людьми грамотными и предусмотрительными, правильно и своевременно выправили все документы. Дело дошло до суда. Отобрать землю у них не смогли, но кровушки попили и нервы помотали.

Гудело село и от другой нежданной новости: клуб закрыли, полуразрушенное здание бывшей церкви передали молодому бородатому попу, на которого удивленно глазели селяне и пугливо шарахались дети. Особо недовольные закрытием клуба донимали председателя сельсовета, уставшего от перемен и ждавшего замены. Он раздраженно отвечал, что дело решено на высоком уровне, бузить бесполезно, кому нужен клуб – стройте сами. Председатель ждал перевыборов, спокойной жизни на пенсии, да вот беда – подходящего кандидата на его выборную должность не было: выдвигали же себя самые подлые людишки, ненавидимые селянами.

Иван Волчатник, узнав о закрытии клуба, злорадно посмеялся:

– Клуб им подавай! Бум-бум! Одно и то ж, будто сваи забивают. Мериканшшына хренова. Может, потише будет?! Мой прадед колокол заташшыл на нашу церкву. Знаменитым помер. Дед ходил молиться в лес – попов сильно не любил. Мать всю жизнь молилась и теща. Да вот ведь тещу отпеть не получилось. Ты спроси-ка молодого попа – не поздно ли? Отец до войны – ни в Бога, ни в черта. На войне, наверное, все верят. По себе знаю, когда смертушке в глаза-то заглянешь, про Бога вспомнишь.

Васька пообещал отцу поговорить с попом, но в спешной суете осени сделать этого не смог и попросил соседку Машу. Он достал лошадей: свою кобылку неохотно, но дал Дачник под скидку на орех, Федька – жеребца, несмотря на вопли жены. На рассвете Васька с Лизой стали седлать лошадей. Кобылка радовалась хозяину и все норовила ткнуться мокрыми губами в его щеки. Лиза тоже радовалась возвращению в тайгу. Он посадил ее на кобылу, с недоумением поглядывавшую на любимого хозяина, сам сел на жеребчика. Приторочил к седлам мешки с продуктами, и они двинулись знакомой тропой к зимовью. Жеребец, хоркая, быстрым шагом бежал впереди, то и дело стараясь перейти на тряскую рысь. Васька морщился от боли, сдерживал его. Кобылка с Лизой поспешала за ними.

Октябрь выдался ласковым. Снежок выпадал уже несколько раз, но вскоре таял и оставался только в тени. День был солнечным, суетились пташки, изредка гудела дурная, сонная муха, перегревшаяся на солнцепеке. Только в одном месте конную тропу завалила упавшая ель. Превозмогая боль, Ваське пришлось помахать топором, чтобы убрать дерево с пути. Лиза пыталась помогать ему, когда он отдыхал, но лесоруб из девки был плох, и она сидела на пне, улыбалась ласковому осеннему солнцу. Оседланные лошади гулко щипали поникшую траву и позвякивали уздечками.

Наконец, ель была убрана, всадники сели в седла и на закате дня услышали заливной лай Тузи.

– Живой! – чуть приметно, одними уголками глаз улыбнулся Васька. – А ты боялась.

Вскоре они были в зимовье. Изба цела, орех не тронут. Васька расседлал лошадей, Лиза завела их в конюшню, подбросила свежего, душистого сена, дав выстояться, сводила на водопой. Виноватая улыбка не сходила с ее лица с тех самых пор, как они выехали из села. Она очень красила молодую женщину. Васька с грустью иногда даже любовался ею и, слегка лукавя, назвал красавицей.

– Давай затопим баню и смоем с себя помойку?! – предложила она, вернувшись из конюшни.

– Поздно уже! – обернулся Васька, подбрасывая дрова в печку.

– Воды только погреть, чтобы сполоснуться?

– Ну, топи, а я сгоношу ужин.

Вдвоем они быстро приготовили ночлег, ополоснулись, с влажными еще телами упали на нары, застеленные Лизой чистой простыней, прижались друг к другу. Потом снова полоскались в бане остатками теплой воды, ужинали, лежали в теплой избе при свете керосинки.

– Я знаю, ты к сестре бегал, – глядя в потолок, набранный расщепленными полубревнами, сонно бормотала Лиза, – тебе с ней было хорошо?

– Хорошо, – так же полусонно ответил Васька и опять солгал, – но с тобой лучше!

– У нее красивая грудь, не то что у меня. Чем я лучше?

– Горячей! Она просто добрая и безотказная.

Лиза тихо хохотнула:

– Безотказная, это точно. Не только тебя пускала, но и начальника почты… И не зря. Он выдал замуж дочку, развелся и теперь живет с Люськой в нашем доме. Раньше я им мешала, теперь не мешаю.

– Дай бог им счастья, она хорошая, с ней можно жить, – тайком вздохнул Васька, вспомнив простые ласки своей бывшей присухи.

– Ага, добрая и безотказная сельская почтальонка! – не удержавшись, съязвила Лиза. – А какая она в постели?

Разговор начинал раздражать Ваську, но он не показывал этого.

– Лежит, улыбается и дарит радость, – подавил тайный вздох.

– И ты бы с ней жил?

– Звал за себя, не захотела, сказала, молодой для нее. Зато для тебя в самый раз, – легонько шлепнул Лизу по круглой попке. – Красота! Бросила бы пить, от женихов отбоя бы не было. – Осторожно перевернулся на спину и с удовольствием вытянулся. Острой боли не было, только легкая тупая по всей спине. – Хорошо-то как! Так бы и жить сто лет.

– Давай будем так жить! – вкрадчиво, с покаянной слезой, прошептала Лиза, погладила его ладошкой по груди, тихо попросила: – Возьми меня завтра, не оставляй одну!

– На конях туда не проехать, только пешком. – С легким раздражением в голосе и чуть громче, – ответил Васька, не первый раз объясняя и оправдываясь. – Оставить лошадей без присмотра нельзя, сама понимаешь, ты же не городская фифа. Если все нормально, только раз переночуешь одна.

Лиза послушно вздохнула:

– Нельзя! А если волки? Я без ружья.

– Днем вряд ли! Если бы зимой?! Им сейчас жратвы хватает. На ночь запрешься… Идти ночью, как в прошлый раз, мне сильно не хочется. Да и небезопасно.

Он ушел ранним утром, с заряженной старой отцовской двустволкой и четырьмя патронами в кармане. Хлеб и сахар тоже растолкал по карманам. К Серегиному зимовью подошел засветло. День был пасмурный, небо в низких тучах. Из жестяной трубы курился дымок. «Или Серега жив, или охамевший убивец здесь так и живет, – подумал Васька и жестко усмехнулся. – Уверенный, что я до людей не добрался».

Прячась за деревьями, он издали обошел избушку, скинул сапоги, в носках, по холодной земле, с ружьем наизготовку, подошел со стороны глухой стены, тихо вытащил полено из поленницы и забросил на двускатную крышу. Оно загрохотало, задело жестяную трубу. Дверь в зимовье распахнулась, вышел беглый рецидивист, тощий, с длинной шеей, в накинутой на плечи Серегиной телогрейке, вскинул голову вверх на крышу, задрав тощенький пучок волос на середине подбородка. Их взгляды не успели встретиться. Васька выстрелил ему в голову прямо из-за угла. Выстрел откинул убивца на раскрытую дверь, он скользнул по ней и упал на спину, раскинув в стороны руки. Слетевшая с плеч телогрейка прикрыла его ноги в Серегиных опорках. Картечь снесла ему полчерепа, земля под ним густо заливалась парящей кровью.

Васька быстро перезарядил простреленный ствол, подождал. Никто из двери не высовывался. Тогда он осторожно заглянул в избушку, в ней никого не было. У нар стояла знакомая Серегина малокалиберная винтовка, на столике – картонная коробочка с патронами. Стена под окном у стола, где сидел Серега в последний раз, и пол под ней были выскоблены и светлели по сравнению с другими местами избы. Увидел Васька и заткнутую дырку от пули, вошедшей в бревно сруба. Под нарами он нашел свою двустволку, обрадовался, переломил стволы. Стреляные гильзы не были даже вытащены из патронников.

Беглый рецидивист вел себя в чужом зимовье как соболь, сожравший белку и устроившийся в ее дупле. Васька вышел со своим ружьем и малокалиберными патронами в кармане, бросил взгляд на тело. Стволами ружья перекинул телогрейку с ног на голову с кровавой лужей. Вечерело. Перед закатом выглянуло солнце и окровянило затянутый облаками запад. Васька, прикрыл за собой дверь, обошел зимовье, обулся, стал осматриваться и вскоре нашел присыпанную желтой листвой землю, где, скорей всего, и был прикопан Серега. Откапывать его он не стал, сунул ветку в мягкую еще землю. Она уткнулась через десяток сантиметров и явно не в камень. Васька бросил ветку и пробормотал:

– Отмщен! Кровь за кровь!

Он снова вернулся в теплую избушку, даже не взглянув на тело. Сел возле печки, налил в кружку горячего березового отвара из чайника, который Крыса приготовил для себя, запивая, жевал свой хлеб и думал, отправиться обратно в ночь или ночевать тут, а уйти утром? Бросил взгляд в запыленное оконце – темнело, решил переждать ночь в зимовье. Лежавшее за дверью тело его ничуть не смущало. Только отцовская двустволка, из которой убил рецидивиста, вызывала брезгливость, будто была испачкана мертвечиной. Когда сморил сон, он даже перебрался на нары и уснул. Переворачиваясь с боку на бок, просыпался, снова засыпал короткими волчьими снами. В очередной раз бросил взгляд на оконце, оно светлело.

Васька поднялся, приоткрыл дверь, чтобы убедиться, что вчерашний вечер ему не приснился и подстреленный беглец на месте. Завтракать в избе он не стал. Взял свой рюкзак, шапку. Остальное оставил как есть. С двумя ружьями за плечами поверх пустого рюкзака: с «зауэром» и мелкашкой, с отцовской двустволкой в руке, он двинулся было в обратную сторону, но почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Вздрогнул, обернулся. Против избушки на животе лежал волк. Взгляды их встретились, Васька узнал Лисапеда и будто обменялся с ним мыслями: волк был на расстоянии верного выстрела, уверенный, что Васька его не сделает. И человек послал калеке мысленное дозволение подкрепиться человечинкой.

Возвращался Васька к вечеру, ничуть не мучимый в пути покаянными мыслями. Лиза, услышав заливистый лай Тузи, высмотрела его среди деревьев, подбежала, кинулась на шею, забыв про раненую спину. Лошади были целы, никто женщину не беспокоил, кроме дурных мыслей, которыми она маялась в одиночестве. Васька попросил:

– Истопи баньку! На этот раз мне обязательно надо помыться.

Он разделся и первым делом стал чистить ружья. На камнях, у печки, стояла кастрюля с теплой кашей, на плите чайник. Васька поел, вытянулся на нарах, подремал до бани. Помывшись, они с Лизой бросились в объятья друг друга, еще страстней, чем перед расставанием.

Утром Васька хорошо смазал малокалиберную винтовку, обернул ее промасленным тряпьем и спрятал в стороне от зимовья вместе с «зауэром», затем оседлал лошадей. Вдвоем с Лизой они загрузили на них мешки с орехом, повели в поводу в село. К ночи домой не успели, переночевали у костра, почаевничали и двинулись дальше.

Васька рассчитался за заем под кобылу и с облегченной душой отвел ее в свою конюшню, рассчитался орехом и с Федькой, чтобы скандальная жена не корила. Чистых денег оставалось совсем мало. Отец от своей доли отказался, Лиза попросила купить ей только зимнюю одежонку для тайги. Зимовать в селе она не хотела.

– И я с вами! – заявил отец. – Сидеть в седле уже могу, и в зимовье сгожусь.

Васька рассказал ему все, что случилось в тайге. Отец похвалил за прибранную винтовку, посоветовал не говорить об убийстве даже Лизе и поддержал сына:

– Кровь за кровь! Иначе мир озвереет. Нехрен все на Бога валить, Ему без наших разборок дел хватает. Если на душе тошно – напейся!

– Нет надобности, да и Лизку сбаламучу.

– Знать, правильно все сделал!

Все складывалось удачно: спина подживала, Лиза сидела дома с отцом, Васька закупал продукты, получал паевой овес, Таня приходила каждый день и только к ночи возвращалась в дом Дачника, да и то, если этого требовала мать. С Лизой у нее складывались добрые и даже приятельские отношения: они вместе готовили уроки, о чем-то тихо спорили и смеялись, как подружки. Узнав, что все собираются в тайгу, Таня сказала отцу, что будет следить за домом и топить печку.

– Картошка в подполье, на хлеб и масло денег оставлю. Только матери не показывай. Хозяйствуй! – поддержал ее Васька. – Большая уже.

Федька охотно согласился дать им жеребца.

– Пусть побудет в тайге! – процедил, гоняя желваки по скулам. Он опять был нестрижен и походил на ежа. – Моя дура хочет перебраться в город, грозит разводом через суд, надеется прибрать половину не ею нажитого. А я что там не видел? – Федькины губы обиженно подрагивали, глаза смотрели тупо и холодно. – Мой овес другим разом увезешь. Если что, хоть жеребца не буду с ней делить. Скажу, продал.

После несчастья с отцом жеребчик в тайге был совсем нелишним.

За окнами совсем по-зимнему падал снег и не таял. Продукты были закуплены, утром Васька с Лизой собирались выехать на двух лошадях. Вдруг ни свет ни заря к воротам подошли трое молодых, но уже изрядно спитых парней, стали кричать Лизу.

– Знаем, ты здесь, у Халбанура! Выйди!

Девка заволновалась, бросая на мужчин растерянные взгляды. Вместо нее к воротам вышел Васька с кнутом за голяшкой. Спросил, что надо.

– Лизку надо! Она при деньгах и должна нам.

– Сколько должна? – растянув губы в оскале, угрожающе блеснул зубами Васька.

Гости были то ли пьяны, то ли обкурены, начали бестолково вспоминать, кто и когда кого раскумаривал, толклись на месте, как щенки в вольере.

– Пусть выйдет! С ней будем договариваться.

– Не выйдет! – Васька вынул из кармана несколько купюр, выщипнул на пару бутылок водки. – Свободны! – Договариваться о чем-либо с ними не было смысла, бить тоже.

Алкоголики ушли, но выезжать в тайгу было поздно. Васька сходил к Маше, так, на всякий случай, спросить о своей просьбе. И вдруг оказалось, что молодой поп отпел его приснопамятную бабушку. Маша дала Ваське завернутую в бумажку землю и предложила сходить с ним на кладбище. Лицо ее было каким-то просветленным и даже красивым. Васька частенько навещал могилы своих бабушек, дедов, матери, чувствовал, их души рядом с собой, просил помощи, и они помогали. Вдвоем с отцом тоже приходили сюда по Родительским дням и датам, поправляли могилки и кресты, поминали покойных винцом и водкой, но это было не так душевно, как одиночное посещение кладбища.

На этот раз все случилось иначе. Произнося на распев: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа», Маша крестообразно посыпала покрытый снегом холмик отпетой землей и тихо запела: «Помяни, Господи, Слава Тебе, помяни…» И Ваське показалось, что ранним, темным еще, утром в своем уголке тихо поет бабушка. Воспоминания детства прошибли скупую слезу, которую он тут же стыдливо смахнул с глаз.

Другим утром при звездах и поздней луне они с Лизой навьючили на жеребца посильный груз, посадили отца на кобылу, взвалили на плечи рюкзаки и отправились к зимовью с лошадьми в поводу. Путь случился нетрудным, и к ночи они уже услышали лай Тузи.

– Живой, урод! – обрадовался отец и заерзал в седле.

Две лошади и двое пеших подошли к запорошенному снегом зимовью. Тузя выскочил из-под крыльца, узнал своих, скакал, извивался лисьим телом и носился вокруг прибывших. Васька с Лизой помогли отцу спешиться, стали разгружать лошадей. Отец вошел в отсыревшую, выстывшую избушку, чиркнул спичкой, запалил растопку в печке и, не раздеваясь, присел на нары. Он был счастлив.

Васька с Лизой перенесли весь груз в избу, наполнявшуюся живым теплом и дымком, расседлали проголодавшихся лошадей, разгребавших снег копытами, хватавших зубами сухую траву, завели их в конюшню и бросили свежего, душистого сена. Не сговариваясь, Васька пошел разбить прорубь в ручье, Лиза – в дом. Все у них получалось слаженно и быстро. Отец с удовольствием лежал на нарах. Она стянула с него ичиги и поставила на плиту кастрюлю. Васька на крыльце обмел от снега сапоги, вошел с оцинкованными ведрами воды, поставил их в угол на лавку. Тузя под крыльцом неспешно грыз привезенные ему подарки.

– Хорошо-то как втроем! – просипел отец, шевеля бородой, и добавил: – Особливо в старости.

– Какой же ты старик? – озорно блеснула глазами Лиза. – Так и норовишь ущипнуть за холку.

– Да это ж я так, по-родственному. – Иван бросил на Ваську смущенный взгляд, но сын, занятый хозяйскими делами, никак не ответил на шутку и отец продолжил со вздохами:

– Эх! Мне бы старуху, да вы, да внуки, да зажить бы на заимке подальше от людской дури.

– Дело говоришь, дед! Но как делать детей у тебя под боком? – не унималась, подначивала Лиза между делами, радуясь, что добрались и зимовье целое.

– Как-то раньше жили вместе, и детей был полный дом, – рассуждал отец. – Неужто та жизнь уже не вернется? В новую, которую сулят по радио, как-то сильно не хочется. Помню, покойный дед, которого большевики обобрали, лежит, бывало, на спине на нашем топчане, слушает колхозный брехунок и посмеивается: «Все равно, – говорит, – все вернется к старому!» Еще помню: «Знашь, – говорит, – Ванька, чо тако старость? Это когда ты идешь вроде быстро, а тебя обгоняют, ты вроде ишшо быстрей, а тебя обгоняют и обгоняют. Вот, Ванька, это старость!» – С тоской взглянул на свои ноги в шерстяных носках.

– Как после перехода? – прервал его воспоминания сын.

– Болят, стервы ломаны, но терпимо!

– И то ладно! Поешь и отдыхай. Я коней напою, принесу двадцатку. Ты где патроны спрятал?

– Волков близко нет – видел лисий след. Разве Лисапед круги наворачиват? – сильней зачалдонил отец от воспоминаний. – Так ему коней не взять. Тузю задрать может, но пес шибко умный, хоть голова маленька. – Затем стал наставлять сына: – Настреляшь рябчиков, обдерешь на приман, после обойдешь саймы и насторожишь капканы. На зайцев петли выставь: следов много. Нынче только соболь в цене, остального губить не надо.

– Дачник медвежью шкуру просил! Будем добывать?

– А ну его! Разве шатун под выстрел подвернется.

– Я вам рябчиков так запеку, за уши не оттащишь! Меня Люська учила, – весело пообещала Лиза.

Уже на другой день началась обычная таежная жизнь. Отец с самодельными костылями обошел зимовье и конюшню, показал Ваське тайники. Сын пробежался по тайге, пока еще без лыж, поставил петли на заячьих тропах, настрелял с десяток рябчиков, кормившихся рябиной. Лиза натопила баню, сварила лапшу. После бани отец с сыном с пониманием взглянули друг на друга и ограничились чаем из листьев смородины. Две бутылки водки остались припрятанными, чтобы не дразнить девку. И потекла своим чередом спокойная и размеренная таежная жизнь.

Несмотря на внешние перемены, охотничьего азарта у Васьки не прибыло, удачливым в промысле он не стал. Отец удивлялся после его возвращения с путика переспрашивал, как ставил капканы, как клал приман, порывался идти на костылях и долго чесал затылок, когда Васька принес рыжую лису, на шкуру которой спроса не было. Попалась она в заячью петлю за хвост, Васька не додумался отстрелить его и убил зверушку. Дома он привычно ободрал, отмездрил, вывесил шкуру на мороз, мясо сварил для Тузи. Тот поглядел на хозяина долгим, удивленным взглядом и обидчиво заполз под крыльцо на старую телогрейку.

– Ишь, чо удумал? «Я не такой, как вы, своих не ем!» – посмеялся отец и выбросил мясо воронам.

Прошел месяц, окрепла зима, пора было ехать за отцовской пенсией и продуктами. Васька в стареньком тулупе стал седлать застоявшегося Федькиного жеребца, он весело крутился и нетерпеливо перебирал копытами, однако брюхо надул, чтобы ослабить подпругу. Но пастуха не провести, легонько пнул под промежность и надежно закрепил седло, привязал к нему рюкзак с мешками и веревкой, погладил жеребца по морде, перекинул через плечо старую отцовскую двустволку, обернулся, перед тем как вскочить в седло. Лиза, которая еще пять минут назад была весела, смотрела на него со скрытой обидой. Васька понял:

– Ну, иди, поцелую! – позвал.

Она просияла, заулыбалась, с готовностью подскочила к нему и повисла на шее. «Дите, хоть и на третьем десятке! – подумал он. – Избаловала ее Люська. Надо привезти сладостей». Две бутылки водки с прошлого приезда так и лежали в тайнике, раздражая отца. Даже после бани они не решались выпить, чтобы не дразнить бывшую алкоголичку.

Жеребец, скалясь и заворачивая набок морду, побежал по чуть приметному следу, сам выбирая путь, Васька то и дело сдерживал его, не давая перейти на рысь. Взошло солнце, зарозовел снег. День обещал быть погожим. Седок даже задремал в седле, мотая головой. Почти на середине пути жеребец резко остановился, чуть не налетев на пешего человека с ружьем, и радостно заржал. Васька вскинул голову и увидел Федьку. Друг двумя руками обнял конскую морду, ткнулся в нее лицом и всхлипнул.

Васька спешился, с недоумением разглядывая дружка. Лицо у него было мрачней и печальней человека, выходящего из долгого запоя.

– Куда? – коротко спросил Васька, предчувствуя что-то недоброе.

– К тебе, больше некуда! – глубоко вздохнул Федька. – Присядем, что ли? – Скинул с плеч ружье и солдатский заплечный мешок, бросил на него шапку. Густой жесткий волос тут же встал дыбом.

Они сели.

– Хана мне, Вася! – снова вздохнул Федька и замотал головой, обросшей густым шаром волос, обхватил ее руками. – Мента убил, нашего участкового. – Вынул из кармана и показал черный пистолет. – Уж лучше самому застрелиться, чем ждать, когда тебя поставят к стенке…

– Да погоди ты! Что случилось-то? – Васька пытливо всматривался в лицо друга, пытаясь предугадать, что он задумал.

– Побил я свою дуру первый раз в жизни, потому что подала на развод и написала на меня такую хрень, хоть стой, хоть падай, даже судья смеялась: пью, насилую, истязаю, извожу ревностью. Как не пошлепать? Несильно пьяный был, так, слегка. Она побежала к участковому, тот приволок меня к себе в кандейку, приковал наручником к трубе, стал бить дубинкой. Я свободной рукой, локтем, ему в дых. Он согнулся. Ну, думаю, распрямится – убьет. Ударил по затылку и убил! – глядя на пистолет, всхлипнул Федька. – Лучше бы свою дуру кончил. Ну, отсидел бы десятку, а то и меньше. Чего он в семейные разборки сунулся? Отстегнулся, забрал вот это, – качнул на ладони пистолет, – оделся, прихватил из жрачки что было – и к тебе. Найдут ведь по следу?!

– Найдут! – согласился Васька, торопливо соображая, чем можно помочь другу. – Поедем к отцу. Он тайгу знает лучше, посоветует, где укрыться. Времена нынче непонятные, попахивает гражданской войной. Вдруг пересидишь и выкрутишься. Что еще? В город? Так там быстро найдут.

– В город никак нельзя. Да и не к кому.

В обратную сторону жеребец вынес двоих, но устал, взмок, покрылся куржаком. Звонко залаял Тузя, высунув из-под крыльца лисью морду. Лаял без зла и опаски, на всякий случай. Вышла Лиза в накинутом на плечи солдатском бушлате, удивленно взглянула из-под руки против солнца на возвратившегося муженька.

Гостя накормили, напоили чаем, отец молча выслушал его, подумал, посоветовал:

– Со дня на день к нам приедут. Уходи в Серегино зимовье. Серега с каким-то бичом перестреляли друг друга. Васька Серегу прикопал, бич валялся у зимовья. Ну да тебе теперь не до костей, уберешь. В зимовье должны быть кое-какие продукты, мы дадим, что можем. На конях туда не проехать, надо тропу прорубать. Разве на вертолете прилетят. Да нынче их не слышно, разворовали, наверное. Если и прилетит – издали услышишь, спрячешься под деревьями. Там, повыше зимовья, на марьяне, старая землянка. Доберутся до зимовья – уйдешь туда и пересидишь. А Ваське обязательно надо в село завтра же. Придут к нам – скажем, был, ушел. Иначе никак!

Старый таежник все продумал: ни спорить не с чем, ни переспрашивать.

На рассвете Федька ушел в указанную сторону по засечкам, Васька снова сел на жеребца, но уже без ружья отправился в село. В том месте, где он сидел и разговаривал с Федькой, замел следы, потоптался, дал круг по тайге и вернулся к жеребцу, со скучным видом разгребавшему снег копытом. К дому они добрались в сумерках. К его радости, он был цел, печка теплая, на столе лежали учебники и тетради, под столом портфель, значит, дочка ушла недавно и бывает в доме постоянно. Васька подбросил дров в печку, поставил на плиту ведро с водой на поило жеребцу, кастрюлю – сварить картошку для себя. Спать лег поздно. Утром его разбудила дочка, одетая в школу. Он сбросил тулуп, которым был укрыт, сел на топчане.

– А у нас тут такое! – вместо приветствия затараторила Танюшка, скинула пальтишко, села рядом с отцом, стала ластиться к нему. – Милиция из города приехала, всех допрашивают, говорят, участкового убили.

Васька сделал вид, что слышит об этом впервые, проводил дочку в школу, насыпал овса жеребцу, подкинул свежего сена, растопил печку и отправился к почтальонке Люсе. Она встретила его приветливо и радостно, доставая ведомости и деньги, стала расспрашивать о сестре с таким счастливым лицом, что Васька подумал было, не возобновятся ли их тайные отношения, но в дом вошел коренастый мужик с густой проседью в волосах. Он жил на центральной усадьбе, прежде они встречались, но не пересекались и не здоровались.

– У нас гость? – спросил, отвечая на настороженный кивок.

– Это Вася! Я про него говорила, – улыбаясь, ответила ему Люся, и Васька понял, что все ее улыбки, ласка во взгляде не для него, а для этого мужика. «Ну и ладно!» – подумал с облегчением.

– Хорошо живет! – продолжил рассказывать о Лизе. – Ей нравится в тайге. Хозяйка хорошая, отец ее любит. Только мы с ним из-за Лизки совсем бросили выпивать. Боимся совратить на прежнее.

– Она хорошая и добрая, – все так же ласково заворковала Люся. – Ей бы мужа надежного и заботливого, глядишь, и вылечилась бы.

Васька покивал, сгребая деньги со стола:

– Вылечим! – уверенно заявил, вставая, кивнул мужику. Люся проводила его до двери, ни словом, ни намеком, ни взглядом не показывая, что помнит о тайных ночках.

Васька зашел в магазин Дачника, за прилавком стояла Зинка. Увидев бывшего муженька, знакомо язвительно сощурилась:

– Явился – не запылился! А тебя разыскивают!

– Кто? – Васька вскинул на нее настороженный взгляд и все понял без слов.

– Будто не слышал, что твой Федька учудил?

– Такой же мой, как и твой! – хмыкнул Васька. – В одном классе учились. – И добавил: – Слышал от Танюшки. Заходила утром перед школой.

– Из вашей избы домой только ночевать приходит, – проворчала Зинка.

В магазин зашли, видимо, выгодные покупатели, она переменилась в лице, заговорила с ними.

– Ты товар-то мне отпусти! – сдержанно потребовал Васька. – А то пойду в другой магазин. «Таперича не то, что давича» – когда одно сельпо на всю деревню.

Зинка раздраженно поджала губы, стала выкладывать на прилавок продукты. Васька расплатился, сложил все в рюкзак. Пока Зинка торговалась и разговаривала с покупателями, он долго перебирал одежду для Лизы. Выбрал, положил.

– Для алкашки? – фыркнула Зинка. – А водки что не берешь?

– Для жены! А эту отраву, – кивнул на ящик с бутылками, – пей сама.

Он успел донести рюкзак до дома. Вскоре к крыльцу подъехал милицейский уазик. Двое в форме вошли в дом, не здороваясь, уселись за стол. Один, мохнатые брови, нос картошкой окинул хозяина неприязненным, строгим взглядом, другой, молодой, рыжеватый, веснушчатый, добродушно улыбался.

– Колись, где дружок?! – уставившись в Васькину переносицу, сипло спросил бровастый.

Ничего другого он от них не ждал, к такому вопросу был готов.

– Откуда мне знать?! Вчера вечером только приехал, утром узнал про убийство.

– Значит, ничего не видел?

– Федьку не видел!

– И в вашей избушке он не укрывается?

– Когда выезжал – не было, – уклончиво отвечал Васька.

– И следов в лесу не видел?

– Ну, почему же? Видел!

Выяснив, где он заметил следы и в какую сторону, Хмурый все записал с его слов на чистый лист бумаги, приказал Ваське прочитать и расписаться.

– Он и твоего отца с сожительницей может кончить за булку хлеба, – сказал, поднимаясь. – Не выезжай никуда, вместе поедем!

– Машина туда не пройдет, – с серьезным лицом дурачился Васька. – Только на конях, и выезжать надо до рассвета, а то придется ночевать в тайге.

Гости снисходительно ухмыльнулись и вышли, а он нашел в чулане четыре крепких мешка, открыл подполье, в пару мешков насыпал по два ведра картошки, в другие – овса. Затем сходил в магазин и на оставшиеся деньги докупил продуктов, конфет, печенья, половину сладостей оставил на столе для дочери, остальное упаковал.

Милиционеры подъехали к его дому на следующий день, как и договорились, темным зимним утром. Они были на оседланных лошадях, прибранных у местных жителей, одеты в долгополые черные тулупы и валенки. У бровастого за спиной висел автомат. Васька оделся, вышел на крыльцо, вынес рюкзак, картошку и овес, стал седлать отдохнувшего жеребца, навесил на него всю поклажу из переметных мешков и повел в поводу через заснеженное поле по своему местами уже заметенному следу. Двигались они медленно, в том была Васькина хитрость. Вскоре милиционеры предложили погрузить часть мешков на их коней.

Васька умело закрепил свой груз, сам сел в седло. Жеребец пошел впереди быстрым шагом, кони – следом за ним, то и дело переходили на тряскую рысь. Уже поздно, в темени, раздался заливистый лай Тузи. Трое подъехали к избушке, на крыльцо вышли отец с Лизой и сделали удивленные лица.

– Встречайте гостей! – спешился Васька и стал снимать мешки. Лиза с отцом унесли их в дом.

Дальше все повторилось, как некогда с мужиком, обманутым Зинкой. Милиционеры, не привыкшие к верховой езде, нараскорячку вошли в избушку, один скинул с плеча автомат, отстегнув обойму, поставил в угол, оба сняли тулупы. Гости были в милицейской форме, при офицерских погонах, с оттопыренными кобурами пистолетов на боках. В пути по тайге они заметно очеловечились и подобрели, поздоровались с пенсионером, с женщиной и даже не потребовали у них документы.

Васька завел жеребца в конюшню, расседланным милицейским коням бросил свежего сена под стенкой, они весело захрумкали им, позвякивая вынутыми удилами, а он принес два ведра воды и поставил на горячую плиту. Лиза налила гостям в миски суп с зайчатиной, они достали из рюкзака колбасу, хлеб, бутылку водки. От ее вида глаза молодой женщины тоскливо помутнели, она вышла и затопила баню. Отец выставил на стол три кружки и на вопросительный взгляд гостей ответил:

– Они закодированные!

Сообщение было принято безоговорочно. Трое выпили и стали есть. Васька тоже поел и вышел. Вдвоем с Лизой они протопили баню, перенесли туда матрас с одеялами и уединились на ночь: ночевать впятером в избушке было тесно, да и не хотелось. Отец же просидел с гостями до полуночи.

Поднялись в избе поздно, милиционеры подкрепились колбасой, хлебом и чаем, надели свои тяжелые тулупы и ушли по Федькиному следу: как предупредил их отец, лошади сквозь бурелом и валежник пройти не могли.

– Указал след? – спросил Васька.

– Указал, сказал, что Федька переночевал и ушел с одностволкой двенадцатого, вроде на охоту, куда не говорил, когда вернется – помалкивал, про убийство тоже ни слова. Мы с Лизкой его ни о чем не пытали. Продуктов у него в мешке килограммов десять, еще пару булок хлеба забрал у нас.

Хотели тебя взять проводником, я им отказал. Коли Федька убийца, подставлять под его пулю единственного сына несогласный, да и ты не пойдешь против дружка, а по следу они и сами его вытропят.

Ничего лишнего отец не говорил, и, как предполагал, измотанные походом милиционеры вернулись вскоре после полудня. Бегать по тайге им было не по силам. Старик тайком посмеивался, Васька с Лизой опять ночевали в бане, ссылаясь на то, что надо присмотреть за лошадьми, и не солгали. Среди темной, безлунной ночи навзрыд залаял Тузя, кони шумно шарахнулись и заржали. Васька закричал: «Волки!» Милиционеры выскочили в подштанниках, один с пистолетом, другой с автоматом. Бровастик дал очередь в небо. Кони, похрапывая, стали успокаиваться. Только Тузя еще долго потявкивал, воротя лисью морду куда-то в сторону Федькиного следа.

Утром Васька пошел смотреть волчьи следы. Стаи не было, к зимовью подходил Лисапед. Что ему нужно – не понять: разве потешиться сладостным запахом коней? Гостям же Васька сказал, что подходили волки стаей и держать коней под небом небезопасно. Они согласились, что оставаться в тайге им нет смысла, опять исписали чистый лист со слов пенсионера, дали ему на подпись. После завтрака двое уехали в село по своему следу.

– Подстрекали кончить Федьку! – желчно усмехнулся отец, кивнув сыну. – Дескать, или он вас за горсть сухарей, или вы его… Ну-ну! Нам – превышение самообороны, им – медальки и звездочки. Уверяли, прикроют. Кого там! Средь ментов не бывает кентов. Сам служил в ГУИНе, знаю и Уголовный кодекс, и безвинно осужденных.

– Ну-ну! – поддакнул Васька, глядя вслед удалявшимся лошадям.

Зиму трое пережили спокойно. Федька приходил два раза с добытыми соболями, брал под них муку, сахар и снова уходил. Последний раз он навестил пастухов по тонкому мартовскому насту. Отец с сыном не выспрашивали, где тот скрывается. Сами тоже добыли десяток соболей. Васька в очередной раз съездил в село на двух лошадях, получил отцовскую пенсию, продал соболей Дачнику, дал денег дочке, присматривавшей за домом, взял хороший припас на весну и уже собирался возвращаться в тайгу, но вечером к нему пришла Федькина жена и попросила отвести к мужу. От былой стати заносчивой городской красавицы не осталось и следа: красные глаза, лицо, как с глубокого похмелья, то напряженное, то рассеянное, и говорила она, воротя нос в сторону.

– Соскучилась по Федьке! – сказала, глядя в сторону, и стала тереть лоб ладошкой.

– Я и сам не знаю, где он! – пытливо высматривая гостью, пожал плечами Васька. – Ну, довезу до нашего зимовья. Разве дальше сама, по его следам, если они еще остались.

– Найду как-нибудь! Ты только направь, – со вздохами и болью в голосе попросила женщина.

Утром она пришла одетой по-дорожному с котомкой, в которой позвякивало стекло. Васька отнесся к этому с пониманием: в их супружеских отношениях без бутылки не разобраться. Подумал он и о том, что вдвоем им скрываться будет легче, а тайга прокормит.

Всю дорогу женщина молчала, горбясь в седле. Не дремала, морщила лоб и все думала о чем-то своем. Понятно, о чем: как подставила мужа под расстрельную статью, хотя, говорят, ее отменили, и если менты не убьют Федьку в тюрьме в отместку за своего, он может отделаться пятнадцатью годами. Васька же, оборачиваясь к своей кобылке в поводу, с мешками и женщиной в седле, все гадал, на что она надеется: то ли разделить одиночество мужа, то ли уговорить сдаться. Но это уже их дело.

В зимовье женщина тоже вела себя странно: будто спала на ходу, время от времени просыпаясь, не понимая, где находится. Переспрашивала, если задавали вопрос, снова впадала в свои навязчивые мысли. Утром молча поела, поблагодарила, оделась, наверное, впервые подняла на Ваську мутные, невидящие глаза, звякнув стеклом, накинула на плечи котомку. Он понял ее без слов, пару часов вел по раскисшему следу до ложбины, по которой и след был четче, и сворачивать никуда не надо. Показал зарубки, женщина покивала, но, похоже, не слышала и не понимала, о чем он говорит.

«У них своя судьба! – подумал он, отпуская в тайгу то ли полоумную, то ли настолько опечаленную своей виной. – Тот самый случай, когда не предугадаешь, поможешь или навредишь».

Прошло три дня. Отец, опираясь уже на один костыль, пошел проверять, как сын прибрал на лето капканы. Васька с Лизой остались наедине. Вместо того, чтобы попользоваться уединением, она, глядя Ваське в глаза, со странной, ласковой и застенчивой улыбкой сообщила:

– Васенька! А я, кажется, беременна.

– Кажется или на самом деле? – грубовато переспросил он.

– На три недели задержка и соленого хочется: прямо за тарелку квашеной капусты в зад бы дала. У Люськи и капуста, и огурцы всегда вкусные…

Вернулся отец, стал ворчать на сына за неправильно прибранные капканы. Васька рассеяно слушал и не слышал его упреки, вскинул голову, перебил:

– Лизка вроде беременная, квашеной капусты просит.

Отец покряхтел, покачал облысевшей головой, сдержанно посоветовал:

– Раз просит, надо ехать! Чо бы раньше не сказать? Токо из села. Да чо там, езжай уж!

В тот же день, в сумерках, звонко залаял Тузя. Вскоре среди деревьев показалась Федькина жена. Она моталась из стороны в сторону, будто брела против ветра. Не доходя до зимовья, повесила на дерево заплечный мешок. Вид ее был хуже прежнего. «Баба явно подвинулась умишком», – подумал Васька и спросил:

– Не помирились?

Она рассеянно кивнула, не поднимая глаз, а когда ему удалось мельком заглянуть в них, окатило такой тоской и безнадегой, что он внутренне содрогнулся. А Тузя все лаял и лаял без злобы, но со страхом и обидой. Едва женщина приблизилась к двери – забился под крыльцо и продолжал оттуда брехать, так что Васька подхватил батожок, похлестал по ступеньке. Тузя понял и перешел на раздраженный рык.

От ужина Федькина жена отказалась, скинула сапоги, вытянулась на нарах, уткнувшись носом в стенку. Понятное дело, устала, отец с сыном решили, что она не уговорила Федьку сдаться властям. Поднялась женщина рано вместе с Васькой. Отец с Лизой поворочались, каждый под своим одеялом, укрылись поплотней и снова уснули. Васька пошел седлать жеребца, чтобы вывез в село двоих. Федькина жена, не поднимая мутных глаз, попила остывшего отвара, пожевала хлеб, глядя в одну точку.

– Поедем, что ли? – поторопил Васька.

– Поедем! – кивнула, обулась, накинула куртку, сходила за своим мешком, висевшим на дереве.

Едва она подошла с ним к крыльцу, Тузя залаял во весь голос, завсхрапывал, заперебирал копытами и покосился на нее жеребец. Васька хотел подсадить женщину за седло на старый армейский бушлат, но жеребец шарахнулся в сторону и даже взбрыкнул копытами. Васька выругался, ткнул его в морду кулаком, потом взглянул на заплечный мешок с большим, засохшим пятном крови:

– Медвежатина, что ли? – спросил раздраженно.

Она кивнула.

– Выбрось! Иначе придется идти пешком.

– Пойду пешком! – пробормотала, накинула на плечи мешок и, сильно сутулясь, побрела по конной тропе.

Васька с руганью сел на всхрапывавшего, топтавшегося жеребца, он опять взбрыкнул, закусив удила, завернул морду в сторону, не желая приближаться к бывшей хозяйке. Когда Васька поддал ему пятками под бока и направил в сторону женщины, кинулся с места в галоп. Всадник не стал его удерживать. Промчавшись минут пять, конь стал успокаиваться и перешел на быстрый шаг. Так, то и дело переходя на рысь, они выбрались из тайги и галопом пересекли поле.

Васька остановил жеребца возле дома. На двери висел замок, но ключ лежал на месте. Он расседлал коня, завел в конюшню, только потом отпер двери и вошел в дом. Здесь все было чисто и прибрано. На столе лежала стопка книг и тетрадей, печка еще хранила тепло. Васька затопил ее, принес воды из колодца. Не успел погреть поило для жеребца и сгоношить ужин, к воротам подъехал милицейский уазик, из него вышел Бровастик, видимо, служивший теперь участковым вместо прежнего. Вид у него был вполне доброжелательный.

– Ну, как там, в тайге? – спросил мельком. – Федька не появлялся?

– Не появлялся, жена его приходила! – ответил Васька, понимая, что скрывать это бессмысленно.

– У вас отсиделась или как?

– Ходила к Федьке одна, вернулась черней тучи. Хотел подвезти, но она с медвежатиной. Конь на дыбы, ни в какую ее не подпускает. «Брось!» – говорю. Не захотела, дура. Прется пешком.

Сообщение обрадовало участкового. Он заулыбался, задергался, спросил, где оставил бабу, и выскочил из избы. Заурчал под окном и отъехал уазик. А Васька сыпанул крупы в кастрюлю, подбросил дров в печку и побежал к Люсе за капустой.

– Ты уж не бросай ее, – обрадовалась она за сестру. – При тебе, может быть, и сложится все, – пропела своим чудным голосом, едва не роняя слезу. – Ты мужик крепкий, надежный, даст Бог, сможешь обуздать строптивую. – И громче окрикнула мужа в другой комнате: – Слышал? Лизка тоже беременна.

Она наложила полное ведро капусты и соленых огурцов.

– Постой! – Кинулась в комнату и вернулась с какими-то таблетками. – Пусть пьет! Ей полезно.

Дочку Васька так и не увидел, в магазин не ходил: не было денег. Переночевал, на рассвете стал седлать жеребца и, к немалому удивлению, к его дому на оседланном коне подъехал участковый с оттопыренной кобурой на боку. На этот раз на седло под зад был положен ватник.

– Опять к нам? – спросил Васька.

– Будем искать бабу. Бросил в тайге одну. Статья 127: «Оставление в опасности, повлекшее смерть» – до полугода лишения свободы.

– Что мне, пешком с ней идти? Может, назад вернулась, отсиживается в зимовье.

Они проехали больше половины пути и заметили дым костра у тропы. Скорчившись, у огня сидела Федькина жена. Она медленно обернулась к всадникам с замороженными глазами, из них текли слезы.

– Езжай давай! Сами разберемся! – поторопил Ваську участковый и спешился.

Васька пожал плечами, ткнул каблуками в бока всхрапывавшего жеребца и зарысил дальше.

Прошли март и апрель, Федька за продуктами не приходил. Какое-то нехорошее предчувствие мучило Ваську после встреч с его женой, некогда бойкой горожанкой, выставлявшей напоказ свои прелести и завлекавшей мужиков просто так, для форсу. Пока не вошел в полную силу гнус, он решил сходить в Серегино зимовье. Собрал в рюкзак килограммов десять продуктов и отправился с отцовским дробовиком на случай встречи с весенним голодным медведем.

Распускался лист, зеленела трава, но, не поднявшись в полную силу, еще не мешала ходьбе, и дошел Васька до знакомого зимовья, как в последний раз, часа за три до заката. Дверь Серегиной избушки была распахнута, чувствовалось, что она пуста. Васька осторожно приблизился: возле порога пробилась трава, подсказывая, что Федька не был здесь давно. Не было возле нее и останков Крысы.

Васька осторожно заглянул внутрь. Ничто не подсказывало о поспешном бегстве Федьки. Кастрюля и чайник на печке, охапка дров, замызганное красное одеяло поверх матраса – все Серегино на месте. Были даже кое-какие продукты, укрытые от мышей. Васька оставил рюкзак, обошел окрестности зимовья. Место, где Крыса прикопал Серегу, оказалось разрытым, явно медведем, но костей поблизости не было.

Васька стал подниматься по марьяне к старой землянке, про которую говорил отец, принюхивался к запахам, дыма не было. Среди камней показалась крытая дерном крыша. Дверь из тесаного лиственничного дранья тоже была распахнута. Это Васька увидел снизу. А когда поднялся вровень с ней – увидел обезглавленное Федькино тело в знакомой телогрейке, простреленной между лопаток, рядом валялась его одностволка, в землянке – ватный спальный мешок, три пустые бутылки из-под водки, две кружки.

– Федька, Федька! – пробормотал Васька над телом, мысленно винясь, что навел на дружка его продажную женку. Больше некому было напоить и убить. Видимо, проплаченную ментами голову муженька она и несла в мешке. Оттого так лаял Тузя и шарахался жеребец. – И сюда тебя спровадил тоже я. Но кто мог знать?

Хотелось поскорей уйти со страшного места, где нашли свою кончину уже три человека. Но бросить как есть тело товарища Васька не смог. Он подобрал заржавевшее ружье и спустился к зимовью. Уже темнело. Все, что успел до ночи, это отыскать лопату и приготовить ужин.

На другой день он провозился до полудня, раскапывая могилу среди камней. Углубился почти на метр. Этого было мало, но копать глубже не хватило ни сил, ни возможности: дальше шел сплошной гранит. Васька уложил обезглавленное тело, покрыл его спальным мешком, присыпал землей, заложил камнями, поставил крест из сухостоя. Надежды, что его не раскопают медведи, не было. Но это все, что он мог сделать для товарища.

Васька посидел рядом с холмиком, остывая от выступившего на теле пота, смахнул его с лица шапкой, встал, подхватил дробовик и, не оборачиваясь, стал спускаться к зимовью. Решив, что возвращаться домой поздно, он снова переночевал и на рассвете с тяжелым рюкзаком и двумя ружьями отправился домой.

Лиза встретила его ласково, балуясь, повисла на шее, отец тоже был весел. Пока Васька разоружался и раздевался, оба шутливо перебранивались вместо того, чтобы затопить баню.

– Старый-то без тебя клинья бил, прельщал.

– Кого там?! Дай, говорю, внучка пошшупаю, пора уж с дедом познакомиться, а она – про клинья…

Был теплый вечер, благоухал май отопревшей землей, из-под желтых листьев и прошлогодней травы лезла новая буйная зелень. Наконец-то складывалась в Васькиной жизни добрая семья, о которой он всегда мечтал. Ему так не хотелось портить этот радостный вечер, но отец уже раз и другой спросил про Федьку, кивая на принесенный дробовик, и надо было отвечать: не врать же для сиюминутной радости встречи! Он опустил свои волчьи глаза и тихо сказал:

– Похоронил, оттого и задержался! – Лицо отца резко посуровело, Лиза раскрыла недавно лучившиеся вприщур глаза и разинула рот. – Жена напоила, грохнула и отрезала голову. Наверное, менты вынудили за прежние грехи или проплатили.

– Стерва! – тихо выдохнул отец.

– Как могла, сучка? – всхлипнула Лиза.

– Вот так! – со вздохом ответил Васька. – Прихватил его одностволку, что ей валяться. А пистолета не было: скорей всего, она же и забрала. Подучили… Ну, что? – Тряхнул головой. – Баня будет?

– Так со вчерашнего заряжена, – хлюпая носом, выбежала из зимовья Лиза.

Отец сел рядом, переломил ржавую одностволку, заглянул в нечищеный ствол.

– Может, так и лучше для Федьки? А место там плохо, и до Сереги всяко разно было. Землянку на марьяне строил беглый из раскулаченных – расстреляли. После войны там скрывался дезертир, вроде как сам застрелился уже после амнистии… Да чо там? Завтра напечем блинов, помянем всех, и ладно… А жеребец, получатся, теперь наш. Надо как-то бумагу на него выправить.

Пора было браться за огород. Хотя в зимовье картошки возили и ели мало, но она давала семье заметный доход, покрывала расходы на муку и сахар. Последнее время перекупщики стали скупать ее даже за деньги. Все портили и сбивали цены алкоголики, отдававшие мешки за паленую водку. Волчатники спрятали в тайге ценные вещи, на рассвете сели на двух лошадей: отец на кобылу, Васька на жеребца, посадив Лизу за спину. Позвали за собой Тузю. Он отбежал от дома на сотню шагов, смущенно повилял пушистым хвостом, но за лошадьми не пошел.

– Не пропадет! – буркнул в бороду отец. – Мышей много, вода рядом.

Робкая весна уже переходила в буйное лето. Попискивали, щекотали лица комары, весело носились пташки, отовсюду лезла новая зелень. К обычным звукам тайги примешивался какой-то непонятный, прерывистый рык. Отец с сыном, прислушиваясь к нему, вертели головами. Наконец определили, что звуки доносятся со стороны села, но до него было еще полдня пути. После полудня выяснилось, что это за звуки, а к вечеру они выехали на страшное поле с торчавшими пнями, брошенным вершинником и растерзанной гусеницами и колесами землей. Где-то неподалеку валили лес, стрекотал трактор, урчали машины. Всадники остановились на краю вырубки, ошарашенные открывшимся видом, приглушенно и опасливо матюгнулись. Было ощущение, что воры перевернули и обезобразили их дом.

– Как жить-то дальше? – всхлипнул с виду в один миг постаревший отец. – Мне-то ладно, свое прожил по-людски, как вам?

К селу они подъезжали в поздних весенних сумерках. Здесь тоже были неприятные перемены. Возле дома Дачника стояли лесовозы, дорога под окнами разбита глубокими колдобинами. Но скромно светило окно родного дома. Заслышав лошадей, на крыльцо выскочила Танюшка в школьном платье, завизжала, запрыгала от радости, повисла на спешившемся деде, тот поморщился, застонал:

– Ты чо, мила? Удумала поломать старого? У меня ж спина больна. – Ткнулся бородой в румяные щеки внучки. – Ну, здравствуй!.. А я тебе гостинец от тайгуна привез, – полез за пазуху. – Говорил, помню Таньку, понравилась…

Но Таня уже висела на отце, потом по-свойски расцеловалась с Лизой.

Распрягли усталых лошадей, завели в конюшню, вошли в прибранный дом.

– Хозяйка! – похвалил внучку дед. – Живешь здесь или чо ли?

– Ночую, когда мамка на работе или в Федькином доме. Они с Семеном Егоровичем взяли его в аренду, под склад. Здесь лучше – с мимолетной грустью во взгляде кивнула на дом Дачника, заулыбалась: – Я без троек год заканчиваю!

– Молодцом! – похвалил ее Васька. – А я был матерым троечником.

Лиза уже гремела кастрюлей и чайником, Васька принес дров и разжег выстывшую печку, за стенами было тепло, она дымила. Дел хватало всем: приготовить ужин, дождаться, когда остынут лошади, напоить их. Только дед, огорченный разбоем лесорубов, умылся и прилег с дороги, отказавшись от ужина:

– Седни с нами останешься или к матери? – спросил внучку.

– С вами!

– Тогда ложись со мной. Эти нескоро угомонятся.

Дед первым лег и первым встал по давней привычке. Таня тоже поднялась рано и стала собираться в школу. Молодые, провозившиеся едва ли не до утра, еще досыпали, обнявшись, когда под окнами остановился колесный трактор. Васька зевнул, потянулся, подумал, что отец уже договорился о вспашке огорода, но трактор недолго потарахтел, газанул и ушел в обратную сторону. Вошел отец, веселый и возбужденный, увидел, что сын со снохой проснулись, просипел приглушенным голосом:

– Я плуг нашел, старинный, Машка хотела сдать на лом за копейки. Забрал. Сами будем пахать на конях себе и ей. А Федькин трактор отчего-то у бухгалтерши.

– Какая Машка? – протер глаза Васька.

– Кака, кака?! Твоя бывша, котору Зинка с под тебя турнула.

Маша с дочкой жила по соседству, их огороды примыкали один к другому. Забор между ними был плохонький, Васька убирал его, когда заказывал на вспашку трактор, иногда, чем мог, помогал своей бывшей, неудавшейся невесте.

– Это хорошо! – Опять зевнул. Разговор с отцом разбудил Лизу, она высунула голову из-под одеяла, протирая глаза, улеглась на мужнино плечо. – Добрая женщина, с такой что не жить, да отчего-то не складывается у нее судьба.

– Вдруг и сложится! – в полный голос рассмеялся отец, скинул ватник и кепку, мурлыча что-то под нос, густо намылил бороду и, загадочно глядя на себя в зеркало, стал править опасную бритву: вжик да вжик по старому кожаному ремню.

– Ты чего это, батя? Решил побриться?

– Надо подмолодиться, чо-то скис, а хороша жизнь на пенсии тока начинатся. – Он снова замурлыкал, выводя носом какую-то мелодию. – Ну, как? Помолодел? – обернулся к сыну. – Лизка! Подстриги!

Лиза взглянула на свекра и прыснула, ткнувшись носом Ваське подмышку:

– Будто кто сидел на роже всю ночь!

– Ну и дура же ты! – Ничуть не обидевшись, отец ополоснул лицо под умывальником, вытерся полотенцем, любуясь с одного, с другого бока, высматривал себя в зеркало.

– Чо жену-то не воспитывашь? – упрекнул Ваську, продолжая выводить носом одному ему понятную мелодию.

– Хорошо, что жить стало хорошо! – пристально глядя на отца, пробормотал Васька и спросил в упор: – Жениться надумал, что ли?

– Что бы и не жениться, коли девка хороша?

– Скажи хоть, кто?

– Машка с дочкой парник ладят и жалятся – тяжко без мужика. Говорю, так иди за меня, я – справный. А она: «Возьмешь, пойду, трудно одной».

Лиза снова подняла нечесаную голову, часто замигала, пристально разглядывая свекра, восторженная улыбка стала расплываться на ее пухлых губах.

– Она же лет на тридцать моложе?! – оживился Васька, стряхивая остатки сна.

– Так уж и на тридцать? Всего-то лет на двадцать пять, а то и меньше. Родилась, я уже был женат. Что с того?

Лиза снова прыснула, ткнувшись носом в Васькино плечо, прокашлялась, сквозь смех запела с хрипотцой:

– Чей-то не клеится? – так же в смех спросил свекор, уперев руки в бока. – Да я ишшо в полной силе. Быват, заткну уши, чтоб не слышать, как вы тискаетесь, а у самого ого-го, хоть об стенку трись.

Васька с Лизой громко рассмеялись, в лице сына мелькнула прежняя беззаботная улыбка, стертая выстрелом в волка-калеку. Лиза выскользнула из-под одеяла, полуголая, в одной сорочке, залепила свекру поцелуй в бритую щеку, отплевываясь от мыла на губах, и, кривляясь, допела:

– Ишшо как поцелует! – Фыркая, Иван стал ополаскивать выбритое лицо под умывальником. – Васька, воспитывай давай жену, по годам – баба, а по уму, что коза-недоросля, дите еще.

Все начиналось хорошо в самое нехорошее время. Отец с сыном поправили заборы себе и Маше, изгородь между огородами убрали, вспахали землю на лошадях старинным плугом, не потоптав ее шинами трактора. Начали дружно сажать картошку. Лиза то и дело толкала Ваську в бок локтем:

– Смотри-ка, какие счастливые, помолодевшие!

Отец и Маша во время работ переглядывались с радостными лицами. Смеялись Машина дочь, Лена, и Таня, перехватывая их взгляды. Все были счастливы. И тут над тайгой поднялось облако дыма, да еще в стороне зимовья.

– Ехать надо, спасать добро, – забеспокоился отец. – Ружья, припас, инструмент… Как без них? – Он старался уже выговаривать слова по-дикторски, не так, как говорили его отец и дед. Тане это не нравилось. Она передразнивала деда, но тот молодился перед молодой женой.

– Надо! – бросил лопату Васька. – Вы сажайте, я – один!

– Я с тобой! – схватила его за руку Лиза.

– Сиди дома! Куда тебе, – указал глазами на живот Васька.

– Не-ет! С тобой. Рожать рано, даже не видно толком, – обернулась ко всем и покрутила бедрами, показывая талию.

А Лена вдруг заплакала.

– Ты чего? – кинулась к ней мать.

– Тоже ребеночка хочу! Агрономчика уже редко дают. Растет!

– С ума сошла, девонька? – обеспокоенной пташкой застрекотала Маша. – Я тебя родила аж в двадцать четыре. Поздновато, конечно, но не в пятнадцать же?!

Лиза с пониманием засмеялась, стала целовать соседку в соленые щеки, успокаивать.

Но спорить было некогда, она все-таки настояла на своем. Они с Васькой побежали готовить лошадей, собираться в тайгу. Через час уже выехали. Поле пересекли галопом. На тропе Васька резко остановил жеребца.

– Стой! Не дело – рысить беременной!

– Да я хорошо себя чувствую! – заспорила было Лиза. Лицо ее от быстрой скачки весело румянилось.

– Пойдем шагом! – натянул уздечку Васька. Жеребец задрал голову и оскалился с недовольным видом, заскрежетав зубами по удилам.

Все острей и едче становился запах дыма. Вот они въехали на черную гарь. Пожар был низовым, прошелся по траве, сухим листьям и кустарнику, дымились пни и валежины, стала пропадать из виду тропа, менялось представление о расстоянии. Вблизи зимовья Васька закрутил жеребца на месте, разглядывая пепел под его копытами, потом спешился, подав повод Лизе.

– Гляди-ка, волки! Уходят парочкой! – Прошелся по волчьим следам, оставляя глубокие отпечатки сапог в пепле. – Чудно! Один, похоже, Лисапед. Неужели калека обзавелся семьей? – Прошел еще по следу и вернулся к топтавшемуся на месте жеребцу. – Уносят щенков. Видимо, логово сгорело. Да и что им в этой пустыне?

К зимовью они подъехали засветло. Бог милостив, ручей защитил от пожара избушку и баню, пал прошел мимо, но в направлении тайников, где были спрятаны инструменты, оружие и охотничий припас. В той стороне полыхало пламя. Васька бросил повод жеребца Лизе, спешился, срубил молодую березку, кашляя и морщась от дыма, стал сбивать пламя с сухой травы. Радовался, что успел и есть надежда сохранить в целости припас.

Горел ствол валежины, в которой была спрятана малокалиберная винтовка убитого Сереги. Сбить с нее пламя ветками не удавалось. Он нашел почерневшие ведра, бросился с ними к ручью. Краем глаз увидел, как Лиза управляется с лошадьми. Прибежал с водой, залил пламя валежины с выгнившей серединой, вытянул винтовку с обгоревшим прикладом, бросил ружье в безопасное место, кинулся отстаивать дробовики, спрятанные в камнях, порох, капсюля, дробь.

К нему подбежала Лиза с лопатой в руках. Хлюпая носом, стала сбивать пламя.

– Тузя-то где? – крикнула.

Только тут Васька вспомнил про собаку, которая должна была встретить их радостным лаем. Тузя молчал.

Пожар обошел места с припрятанными вещами и в надвигавшейся ночи яркой полосой подался в глубь тайги.

– И кони в конюшню не идут, – кашляя, продолжала жаловаться Лиза. – Храпят, на дыбки становятся.

Васька взял ее под руку, они вернулись в зимовье. Кони стояли возле избы, тревожно похрапывали и прядали ушами. Васька достал из рюкзака фонарик, пошел посмотреть конюшню. В свете луча из угла блеснули звериные глаза. Он подошел ближе, увидел двух жавшихся друг к другу волчат. Вышел, не запирая дверь, дал круг возле избы, высвечивая под ноги, нашел пышный Тузин хвост. Видимо, волчья семья челночила щенков от сгоревшего логова в иные места. Волк с волчицей оставили двух новорожденных в пустой конюшне, подкрепились Тузей, ушли дальше и должны были вернуться.

– Пусть здесь отстоятся! – кивнул на лошадей, присаживаясь на крыльцо. – Надо что-то поесть. Чаю бы заварить, да не хочется идти за чайником.

– Что там? – спросила Лиза, тревожно указав глазами на конюшню.

– Волчат оставили. Скоро вернутся за ними. Не ходи туда. – Он долго молчал, глядя, как Лиза режет хлеб и сало, потом, хмыкнув под нос, пробормотал: – Интересно, Лисапед кобель или волчица? Наверное, все-таки волчица. У них так, она выбирает пару.

– Как у людей! – грустно улыбнулась Лиза, жестом приглашая мужа к столу. – Не ты меня выбрал, я – тебя! Тоже калеку взял.

Васька заметил вдруг, что у нее обгорели пряди волос, крылышками свисавшие с висков до подбородка. Посветил в лицо. Она неприязненно зажмурила глаза.

– Да ты и брови опалила, волчица! Когда и где успела?

Ночью забеспокоились, захрапели лошади. Васька выскочил из зимовья с ружьем наперевес, поводил по сторонам фонарем, ничего не увидел, лошади стали успокаиваться, он вернулся в теплую постель, под бок к Лизе, и подумал, что волчья парочка, должно быть, забрала волчат. Но беда с пожаром оказалась предтечей другой. Утром Лиза торопливо скинула одеяло, села с изумленным лицом, сунула руку в пах и с виноватой улыбкой показала окровавленную ладонь.

– Неужели выкидыш? С чего бы? Несильно-то перегружалась.

Васька резко вскочил на ноги, выругался:

– И правда, Халбанур, башка еловая! Надо срочно выбираться, но как? – Стал тереть щетину на щеках. – Только верхами. Сделать носилки между лошадьми – не пройдут по тропе парой. Придется лечь на круп. Постелем матрас. Кобылка ходит мягко.

Завтракать они не стали, привезенный хлеб взяли с собой. Васька быстро оседлал жеребца, на хребте кобылы закрепил матрас, заставил Лизу лечь. Прихватил отцовские двустволки и вскочил в седло. Лошади шли шагом. Жеребец то и дело порывался перейти на рысь, грыз удила, задирал голову.

– Как ты? – Время от времени Васька оборачивался к Лизе. Покачиваясь в такт шагам кобылы, она лежала на спине, пустопорожними глазами смотрела в небо.

– Нормально! Ничего не чувствую, – отвечала, не поднимая головы.

А вокруг была безмолвная черная гарь с чадящим валежником. К вечеру они добрались до дома. Васька бросил повод дочке, снял с крупа Лизу, занес в избу, снова спросил: «Как ты?»

– Больно! – всхлипнула она, кусая пухлые губы. По ее щекам текли слезы.

Васька побежал к Дачнику, его машина стояла во дворе под пластмассовой пальмой. Сосед вышел на крыльцо в майке, из-под которой наволочкой свисал рыхлый живот, с укором и неприязнью зевнул, поскреб затылок под косицей, выслушал и отказался ехать ночью.

Васька не стал его уговаривать, бросился к Агрономам, которые возделывали свою землю, на зависть всему селу собирали неслыханные урожаи и торговали овощами на рынке райцентра. Третья машина была у Бульдога, который строил двухэтажный кирпичный дом и держал свой магазин, как Дачник. «Москвич» Агрономов стоял во дворе, но в окнах не было света. Молодой мужик, младше Васьки, вышел на стук с заспанным лицом, видимо, они тоже ложились рано. Выслушал, кивнул:

– Сейчас, оденусь! – Через минуту они уже ехали к дому волчатников.

Машина Агронома была приспособлена под перевозки: задних сидений не было. Это и лучше. У дома их встретили Таня, отец с Машей и ее дочерью, Люся с мужем. Положили Лизу на тот же матрас, на котором Васька вывез ее из тайги, укрыли одеялом. Как ни уговаривала Агронома Люся, он отказался взять ее в салон: из-за этого могла случиться задержка на посту ГАИ. Фары высветили разбитую лесовозами дорогу, «Москвич» тронулся, переваливаясь на колдобинах, как корабль на волнах бушующего моря. Лиза стонала, Васька дергался, старался ее разговорить, рассказывал Агроному о выгоревшей тайге, спрашивал, можно ли выжить в селе огородом.

– Выживаем! – отвечал тот. – Разбогатеть трудно, но жить можно. Вырастить урожай – полдела, даже меньше. Продать сложней.

– Что? Горожанам не нужны картошка, капуста, свекла?

– Еще как нужны! Но на рынке рэкет перекупщиков, драка за места. Милиция ни во что не вмешивается, дескать, свобода, демократия, общечеловеческие ценности.

Так, перебрасываясь фразами, они добрались до города на рассвете. Районная больница была закрыта. Васька стал стучать в дверь, из-за нее подал голос сторож.

– Уходи, ментов вызову!

– Вызывай! Женщина на крыльце умирает.

– Вызывай скорую!

– Так пусти к телефону?!

Сторож оказался при совести, внести больную в фойе не разрешил, но сам вызвал скорую помощь. Ждать пришлось долго, но она пришла. Лиза уже поскуливала и сучила ногами от боли. Врач с медсестрой осмотрели больную, положили на носилки и разрешили Ваське сопровождать жену. Агроном махнул ему рукой, сел в машину и отправился домой.

Лизу внесли в дежурную клинику. С чужим, отрешенным лицом она даже не взглянула на Ваську. Ее унесли, его остановили в фойе. Он просидел здесь до полудня. Вышла медсестра, назвала фамилию, он кинулся к ней с места, она сказала сухим голосом, что ребенка сохранить не удалось, но больная жива, утром выпишут. Васька шумно выдохнул, кивнул и пошел на вокзал, доспать и дождаться утра.

Лиза вышла к нему с отчужденным лицом, опушенным распущенными по плечам волосами. Молча они пришли на автовокзал, дождались своего автобуса, заняли места, ехали сидя. И лишь на подъезде к селу, когда машина стала мотаться на колдобинах, Лиза тихонько расплакалась, прильнув к его плечу:

– Может, так и лучше? Расплата за свои и родительские грехи. Что бы там родилось после моих улетов?! – Помолчав и похлюпав носом, она приглушенно вскрикнула с отчаяньем и мольбой: – Ты меня не бросишь? Врач сказал, у меня все в порядке, еще смогу рожать.

Васька прижал ее к плечу, стараясь казаться ласковым и улыбчивым, судя по лицу Лизы, это у него получилось плохо, и он смущенно прошептал ей на ухо:

– У нас еще будут дети. Я рос один и всегда завидовал многодетным.

Лиза недолго ходила расстроенной и насупленной, дел было много, и она с виду отвлеклась от своего горя, породнившись с Таней и Леной. Хоть и замужняя женщина, но больше ладила с ними, чем с Машей, и те относились к ней, как к равной. Все жили и работали дружно, Маша готовила еду на всех, девчонки и Лиза пололи и поливали грядки, мыли посуду, поили и купали лошадей. Васька исподтишка наблюдал за женой и чувствовал, что все больше привязывается к ней. Женщины из его прошлой жизни проходили, не задевая сердца, одна только Люся вызывала душевное влечение, и оно постепенно переходило на ее сестру. Васька иногда даже любовался женой, опять с хвостиком на затылке и крыльями прядей, свисавших с висков, снисходительно поучал, как дочку. Ни Таню, ни Лизу это не раздражало, будто обе были его дочерьми.

Двое мужчин, две женщины и две девчонки засадили огороды. Проклюнулась из пашни картофельная ботва, пора было готовиться к покосам. А сена на двух лошадей и жеребенка надо было не меньше двух стогов. Понимая, какая работа предстоит мужчинам, Маша, вздыхая и смущаясь, как-то сказала, что завела бы корову, если будет сено, а Вася с Ваней поправят разваливающийся скотник. Отец с сыном переглянулись и не ответили женщине.

Подходило время заготовки сена. Многие селяне уже не держали скот, но требовали свою долю в дележе покосов. Волчатник спорил с ними за лучшие места, Васька отбивал и затачивал косы, далеко по улице разносился их звон. Мимо калитки его дома, кряхтя и упираясь, два матерых алкоголика из бывших принудительных поселенцев, тащили по ухабам старинную конную жнейку. Проржавевшие железные колеса громко скрипели то и дело переставали вращаться.

Васька услышал их сквозь звон косы, перестал колотить молотком, резво выскочил на дорогу.

– И куда же вы волочите такую тяжесть?

– Магазинщик лом собирает! – задыхаясь и смахивая пот с лиц, неприязненно ответили собутыльники.

А Васька уже осматривал колеса, зубцы и цепь косилки, выпытывал:

– Где скоммуниздили экспонат? – Ему было досадно, что, прожив жизнь в селе, он не видел этой жнейки, а пришлые алкаши вдруг нашли ее. Комья земли и много ржавчины указывали, что ее откопали.

– Там другой нету! Не твое, отойди!

– Может, я перекупить хочу для музея?!

– Ставь ящик, и расходимся!

Что-то заметив в непроницаемом Васькином лице, другой тут же вякнул:

– Полтора!

– А не упьетесь?

– Осилим! Не сами, так помогут.

– Надо отца позвать, пусть посмотрит! – Васька побежал к соседскому дому.

Отец осмотрел жнейку и решил, что наладить ее можно. Денег на полтора ящика водки у них не хватило. Собрали, что могли, и Васька пошел к Агроному просить в долг: выпрашивать водку у Зинки или Дачника не хотелось. Агроном снова помог. Васька принес деньги, все разошлись, довольные сделкой. Отец с сыном заволокли жнейку во двор, весь следующий день возились с техникой, и не напрасно: смазали, расходили детали, заточили зубцы.

– Правду говорил дед, нутром чуял, – самодовольно бубнил отец. – Все равно все вернется к старому. – На века делали, – уважительно похлопывал по железу. – Не то что нынешние.

Вечером они запрягли в жнейку Федькиного жеребца, опробовали, техника работала. По такому случаю Иван захотел выпить, но денег не было. Маша раздобрилась, достала заначку, сама сходила в магазин. Здесь Зинка бойко торговала стеклоочистителем. Маша попросила бутылку с наклейкой.

– Дура баба! – попытался вразумить ее алкоголик с похмельным лицом и ловко выщипнул из Зинкиной руки флакон вроде одеколонного. – Это дешевле и спирт чище, чем в катанке.

Маша настороженно выслушала его, но потребовала водку, попробовала пальцами пробку, она елозила по горлышку. Попросила другую бутылку. Зинка, презрительно хмыкнув, поменяла товар.

Ваське тоже хотелось выпить по случаю удачи, но пришлось воздержаться из-за Лизы.

– Так ведь и вовсе стану трезвенником, – посмеялся, но компании отцу не составил.

В летний зной покосов на конечной остановке из рейсового автобуса вышел молодой человек в джинсах, словно испачканных известью, мода на которые еще не дошла до села, в цветастой тенниске и кроссовках. На его плече висел потертый солдатский вещевой мешок, под мышкой – свернутая телогрейка, что никак не вязалось с его щеголеватым видом. Бросались в глаза короткая стрижка и пристальный, будто немигающий, взгляд, не вызывавший желания разговаривать и знакомиться.

Молодой человек некоторое время постоял на месте, неторопливо оглядываясь по сторонам, плотней прижал к боку телогрейку, уверенно направился по ходу автобуса на другой конец села и толкнул калитку Маши. На крыльце ее дома в одной майке сидел Иван-волчатник с поблескивавшими на лысине каплями пота. На скрип калитки из сеней выглянула Маша, испуганно вскрикнула и окликнула дочь. Вышла Лена, взглянула на гостя, засмущавшись, стала одергивать платье.

– Ну, будьте здоровы, что ли! – настороженно проговорил тот.

– Север или чо ли? – поднялся навстречу Иван.

– Ой, да что это я?! – засуетилась Маша. – Проходи давай! – И Ивану: – Ленка весь срок писала ему письма. – И к дочери: – Что стоишь-то, как столб? Встречай жениха!

Лена засмущалась пуще прежнего, со стыдливой улыбкой поглядывая на гостя.

– Ну чо?! Проходи давай. – Иван снял с плеча Севера мешок, подхватил телогрейку. – Амнистия или УДО? Накрутили тебе тогда по полной.

– Амнистия! Расщедрилось новое правительство! – просветлел лицом и даже улыбнулся Север. Как-то виртуозно-легко вытащил свой мешок из рук Ивана, распустил затяжной узел и вынул две пуховые шали. Одну протянул Маше, другую Лене. Обернулся к Ивану: – Извиняй, батя, про тебя не знал.

За три года он мало изменился: был таким же невысоким и худощавым, как до суда, только среди русых волос четче обозначились залысины. Маша приняла его как брата и поселила у себя, Иван этому не препятствовал. Зато соседи, узнав, кто к ней приехал, восторженно ждали смешной развязки со скандалом и дракой.

После обеда Север отметился у участкового, тот пришел к Маше, спросил, добровольно ли поселила и собирается ли прописать у себя освобожденного по амнистии? Позыркал глазами по закоулкам двора:

– Работы в селе нет. В батраки, значит, определился Северьянов?

– В мужики, гражданин начальник, в му-жи-ки! – пометывая искры из-под прищуренных век, неприязненно оскалился Север.

– Что вяжешься к парню? – заворчал Волчатник. – Может, он мне родня…

– Ну-ну! – с каким-то намеком, прогнусавил участковый, пошевеливая густыми бровями, и ушел, не прощаясь.

Вечером Маша устроила маленький праздник. Васька с Лизой отметился, познакомился поближе, посидел за столом, почуяв запах спиртного, потащил жену домой.

В легком подпитии Волчатник с Севером пришли в магазин за второй бутылкой. Здесь царила Зинка в ярком цветном костюме и собирала селян не столько товарами, сколько рассказами об удивительной стране Турции, где побывала в отпуске, о морских пляжах, солнце и песочке, невиданных сибирячками.

Увидев вошедших мужчин, она осеклась на полуслове: уже слышала о возвращении Севера. Ее восторженное воспоминаниями лицо насупилось, она громко спросила бывшего свекра:

– Как жить-то будете с Машкой: по очереди или скопом?

– Скопом! – ответил старый волчатник и рассмеялся.

У Севера дрогнули губы и чуть обнажились зубы в презрительной усмешке. Двое взяли бутылку водки и вышли, не удовлетворив Зинкиного любопытства. Она же чертыхнулась им в след и продолжила рассказ о прекрасной Турции.

Уже на другой день Север с удовольствием работал на покосе. Задружная семья сгребала просохшее сено и сметывала в копны. Агрономы работали на своей земле. Любопытство разбирало и Лизу. Она с вилами в руках вертелась возле свекра, так и эдак намекая, что Север для Маши слишком молод, а для ее дочери староват: школьнице всего-то шестнадцать.

– Оказывается, я знал его отца! – ответил свекор. – В одном учреждении мотали срока: только я – служил, а он отбывал. Достойный был зэк и помер красиво, за правду… А Ленка после суда писала Северу письма и собирается за него замуж.

– Куда этой малявке? – удивилась Лиза. – А зэка Бровастик посадит, если станет жить с малолеткой.

– Посадит! – согласился свекр и ухмыльнулся, скривив выбритые губы. – Если докажет. Зато в селе ее уже никто не обидит, помнят, как Север наказал пидора. Того опустили уже в крытке, а в лагере сдали бараку: есть еще правда на свете, хоть бы и в местах исполнения наказаний.

Участковый через день-два приходил к Маше, всякий раз видел Севера трезвого и работающего и все гадал, отчего его кормят в чужом доме.

После распада совхоза Маша работала уборщицей в школе. Зарплату ей подолгу задерживали, а добиваться ее она не умела, поэтому жили они с дочкой бедно, перебиваясь огородом. Едва вошел в их семью сосед Иван-волчатник, зажилось легче и сытней. Повеселела Лена, прежде такая же замкнутая и стыдливая, как мать. У Севера деньги быстро кончились, они обесценивались едва ли не каждый месяц. Ваське с Лизой тоже пришлось думать, как жить дальше без тайги и отцовской пенсии. Она предложила поработать почтальонкой вместо сестры, пока та в декретном отпуске. Васька прикинул, чем может кончиться ее хождение по селу, и отверг такой заработок. Сам же подумывал, не податься ли к староверам в их крепкую деревню, которую ничуть не сломала перестройка. Без вмешательства партийных властей она зажила даже привольней. Но староверы не то что сбродные селяне, чужаков не принимали. Васька слышал, что надо лет десять прожить поблизости, чтобы войти в их общину, а это значит заново строиться на голом месте, распахивать целину, при этом как-то добывать пропитание.

Селяне предлагали ему пасти частный скот. Он подумал и отказался:

– С вас деньги надо выбивать: платить не любите! Мне это не подходит.

Надо было обзаводиться своим скотом, но денег на это не было. Север тоже искал заработки. Выбор был: строить дачи горожанам или свинарник, птичник и баню Агрономам. Решили пойти к Агроному. Люся родила двух мальчишек, ничем не похожих друг на друга. Лиза ожила, повеселела после выкидыша. Сестра боялась потерять работу и вскоре опять ходила по селу с сумкой. Лиза с Таней охотно возились с ее младенцами, с восторгами рассказывали о проделках малышей. Каждое утро Лиза сама забирала их у сестры и степенно, с важностью несла до дома на краю села. По пути обычно ее несколько раз останавливали вопросами:

– Лизка! Родила, что ли, от Халбанура?

– Не от вас же, алкашей! – презрительно отбрехивалась она, задрав задиристый носик. – И еще рожу пятерых.

– А не треснешь, без бутылки-то?

– Заштопают!..

Случилась тихая и теплая августовская ночь без рокота лесовозов, потяга из тайги накрывала село запахами выстывших пожарищ. Еще в сумерках рассвета кто-то тревожно застучал в окно. Васька в одних трусах высунул голову из двери.

– Капусту ночью вырубили! Что делать? – отчаянно вскрикнул Агроном.

– Буди отца! – Халбанур указал на соседский дом и через минуту выскочил одетый.

– Берите двустволку, езжайте, перекрывайте дорогу! – распорядился Иван. Машин ночью не было слышно. – И стал одеваться. Начал было одеваться и Север, ночевавший в сенях.

– Сиди и не высовывайся! – приказал Иван. – Без тебя управимся.

Он все понял, кивнул, оделся, аккуратно заправил кровать и лег поверх одеяла.

Васька с Агрономом уехали на «Москвиче» к выезду из села, Иван пешком отправился к пограбленному хозяйству. Агрономша сидела на крыльце и плакала, закрыв ладонями лицо. На вопрос только махнула рукой, указывая место за домом с торчавшими рядами кочерыжек. Волчатник обошел его вдоль забора, поманил женщину.

– Не реви! Полсотни кочанов бесследно не утащить. – И распорядился: – Беги к участковому! – Склонив голову, как ищейка, пошел по следу. Остановился он возле дома местных пьяниц, высланных в совхоз до перестройки и успевших урвать кое-какую долю после его раздела. Там еще спали. Иван присел на лавку на другой стороне улицы, поелозил ногой по вытоптанной земле, усеянной окурками и пробками. Село еще только начинало просыпаться. Сонно взлаивали собаки, поревывали коровы, орали петухи. Вдали заурчала машина. К дому пьянчужек подъехала газелька перекупщиков, часто навещавших здешних жителей. Одновременно к Волчатнику подошли бровастый участковый с оттопыренной кобурой на боку и молодая Агрономша, причитавшая:

– Месяца полтора могла бы еще расти. Не дали.

Перекупщики испуганно закрутили головами, но выезд им преградил «Москвич». Они быстро оценили ситуацию, успокоились и, посмеиваясь, посигналили.

На крыльцо вышел хозяин, позыркал на газельку, на «Москвич», на другую сторону улицы, с сидящими на лавочке, и все понял. Участковый поднялся не спеша, с ленцой, как кот с теплого места, направился к нему.

– Здесь, в сенях, все, – осклабился пьянчужка. – А что? Помог буржую снять урожай.

– Помог?! – выругался Агроном, выбираясь из машины. Хлопнул дверцей. – В конце сентября могли бы снять, – безнадежно махнул рукой, переговорил с участковым и перекупщиками. Пожаловался на упущенную прибыль.

– Грузи давай, помощник! – Указал бровями на газельку участковый.

Потея и хоркая, пьянчужка стал выволакивать из сеней мешки с кочанами.

– Больше бы не выросла, – съязвил, пытаясь сохранить бравый вид. – Ни у кого таких кочанов нет, а цена сейчас ого, не то что перед посолкой.

Васька с Агрономом стали помогать грузить ворованную капусту, к ним присоединились перекупщики. За последний мешок ухватилась жена пьянчужки, прокуренная бабенка с черными пеньками зубов за впалыми губами:

– Это наша! Не дам!

– Не ори! – прикрикнул на нее муж, сел на крыльцо, стирая пот с лица: – Раскумарил, начальник! – скривил губы, заискивающе поглядывая на участкового.

– Этот мешок – на себе в участок, в качестве вещественного доказательства, – приказал тот, хмуря мохнатые брови. – И колись, с кем капусту рубил. Одному за ночь столько не снять.

Газелька ушла, Агроном пересчитал деньги, вырученные за капусту, выщипнул и протянул несколько бумажек Ваське, тот мотнул головой, отказываясь брать плату за помощь. Пьянчужка с мешком на плечах, сутулясь и кашляя, семенил следом за участковым.

Бровастик не дал ход делу о капусте, но заставил алкоголика с подельником пилить ему дрова на зиму. Окончательно протрезвев, двое неспешно ширкали двуручной пилой под окнами милицейского участка, затем по очереди кололи чурки. Как-то окликнули проходившего мимо Ваську:

– Ты скажи Агроному, что ему эти дрова даром не пройдут. Заплатит!

Васька презрительно усмехнулся. Это была скрытая угроза и волчатникам, напрямую они угрожать опасались.

– Ты все-таки скажи! – неприязненно глядя, поддакнул другой, затушил окурок о голяшку резинного сапога и взялся за пилу.

Лиза была одна на кухне, когда к воротам Дачника подъехали две иномарки и в доме с пальмой заорала Зинка. Почуяв недоброе, Лиза заперлась в избе, раскрыла окно в огород и стала звать мужчин. Вскоре в дверь заколотила пятками Зинка.

– Помогайте, люди добрые, убивают!

Стряхивая с себя сенную труху, со скотного двора подошли трое мужчин с вилами.

– Что орешь? – угрюмо спросил Васька.

– Грабят среди дня! – взвыла Зинка, бросаясь к нему.

Север с Иваном, рассматривая иномарки, прислушивались к воплям Дачника и звону разбиваемой посуды в доме напротив.

– Беги к участковому! – посоветовал Васька.

– Не открывает, говорит, болен!

Двое молодцов спустили с крыльца Дачника с заломленными за спину руками и растрепанной косичкой. Следом вышли еще двое в кожаных куртках.

– Охтеньки! – хмыкнул Север и вышел за калитку. – Фока, что ли?

Один из бомбил обернулся, оскалился золотыми фиксами:

– Север? Когда откинулся?

Дачника затолкали в салон, машины тихо заурчали двигателями, Север с дружком мирно говорили о своих делах, Зинка с перепуганным лицом с недоумением крутилась возле них, ничего не понимая из тарабарщины, на которой они общались, дергала за рукав Фоку и что-то тараторила. Не оборачиваясь к ней, он брезгливо стряхнул руку, качнул ухом в ее сторону:

– Рычи мочалке, ее фраерок не по чину хвост задрал! – Затем, хлопнув дверцей, сел за руль. Другой автомобиль развернулся, и обе машины, западая на колдобинах, разбитых лесовозами, направились к выезду из села. Вступаться за соседа никто не собирался. Зинка, поойкав и покрутившись возле мужчин, поняла, что помощи не дождется, засеменила в дом с распахнутой дверью. Таня, прибежав с огорода, хотела пойти за матерью, но Васька остановил ее.

– Не наше дело, сами разберутся!

– Лесорубов крышевал начальник РОВДа, а барыга перестал платить, – помолчав, пояснил Север: – Я с Фокой в одном отряде… И раньше пересекались по малолетке.

Теплыми вечерами после работ Север с Леной сидели на лавочке под окнами ее дома и тихо разговаривали, бывало, до полуночи. Эти посиделки очень беспокоили Машу.

– Чует сердце – добром их разговоры не кончатся! – жаловалась Ивану, прислушиваясь к приглушенным беседам под окном. – Он хороший парень и Ленку спас от позора, но ведь зек и детдомовец.

– Среди зэков хороших людей не меньше, чем на воле, – сонно всхрапывая, пробормотал Иван. – Недовольно покряхтев, что жене не спится, изрек как о пустяшном: – Ну, станешь бабушкой, страшней ничего не случится. А может, добрая семья сладится. Парень-то хороший.

– Если бы так! – вздыхала Маша, беспокойно ворочаясь прохладной ночью. – Но детдомовец, семьи не знал… И моя выросла без отца.

Лена же с Севером, сидя на лавочке, шепотом насмехались над Зинкой, которая в ночи таскала на себе мешки из дома Дачника. Не спала она и другую ночь, перетаскивая товар из магазина в дом пропавших Федьки и его жены. Зинка заняла его, якобы спасая от разорения соседей, и пыталась оформить в собственность. Но о хозяевах не было никаких сведений, участковый о беглом убийце помалкивал.

Как-то резко и сразу возле дома Дачника перестали останавливаться лесовозы и теперь портили воздух возле кирпичного коттеджа Бульдога, а народ потянулся в его магазин на другом краю села.

Зинка же старалась не зря. Вскоре на грузовике приехала дочь Дачника, ничего не рассказывая об отце, предложила Ваське с Севером погрузить вещи за плату. Они с охотой согласились поработать, денег не хватало ни тому, ни другому. По ходу погрузки узнали, что Дачник в село уже не вернется, а его дочь продает бывший Зинкин дом. Север спросил, за сколько? Бабенка заломила неслыханную для села цену, напирая на то, что дом обшит сайдингом и оборудован евродверьми.

Во время этого разговора к Ваське подошел Агроном. Север оживленно торговался, предлагая женщине забрать обшивку и двери, чтобы сбавить цену. Не спрашивая новую хозяйку, мужики втиснули в кузов грузовика и пластмассовую пальму. Им стал помогать Агроном. Спросил, что стоят сайдинг и двери, вошел в дом, осмотрел их, предложил свою цену. Сторговался с новой хозяйкой и Север. Видимо, женщина очень спешила и согласилась на условия покупателей.

– Где же ты возьмешь такую кучу денег? – проводив машину, спросил дружка Васька.

– Деньги всегда есть, не у нас, так у других, – как-то отстраненно и неуверенно пробормотал Север.

– Будешь воровать?

– Никогда не воровал, – со злой усмешкой в лице обернулся к нему Север. – Баклан по судьбе! Всю жизнь мечтал иметь свой дом!

– Тогда как?

– В долг… – Помолчал, гоняя желваки по скулам: – Очень не хочется подсесть на братву.

– Агроном хочет строить новый дом, – кивнул Васька в сторону удалявшегося соседа. – Отчего не подрядиться? Может, даст деньги вперед?

– Работать где-то надо! – согласился Север. – Не сидеть же на халяве у Маши с Иваном…

Они оба были очень удивлены, когда Агроном без колебаний согласился дать Ваське большую сумму в долларах, но только на три месяца. Свои деньги дешевели с каждым днем. Втроем они сняли со стен дома сайдинг, вынули из косяков стеклянные двери, вставили прежние, вынесенные в коровник, и дом обрел былой сельский вид. Север был счастлив, он резко помолодел и стал похож на мальчишку. Новоселье праздновали своим кругом: семья Агронома, семьи Волчатника и Васьки, новый хозяин.

Закончив строительство свинарника и птичника на участке Агронома, Север с Васькой взялись за баню. Работали они по двенадцать часов, Лиза с Леной приносили им обед. Возвращались работники поздно, а потом до полуночи Лена с Севером благоустраивали свой будущий дом.

– Ой, боюсь, боюсь! – всхлипывала Маша, уткнувшись в плечо Ивану. – Он же зрелый мужик, ему баба нужна: понесет девка, не закончит школу. Ничего плохого про него не скажу, хороший, работящий, обходительный…

– Сама-то во сколь родила? – проворчал Иван.

– Поздно! На меня никто не смотрел аж до двадцати двух. Появился ухажер, бросилась ему на шею как перестарка и ни о чем не жалею: все-таки не одна, доченька у меня.

– Правильно говоришь, Север – мужик, не щегол, ему нужна семья, дом, а не развлекалово. Говорил ему, кабы не пришил тебе Бровастик 119-ю! А он мне: «Власть меняет статьи под себя. Сейчас, по 134-й, связь с шестнадцатилетней – богатенькому штраф. Предел до года. Ну а мне, без базара, меньше трешки не дадут»… Он умный! Умней нас!.. Глупость не сделает.

Север с Васькой уже подняли сруб из бруса и на другой день собирались класть балки. Но среди ночи в окно волчатников опять застучал Агроном.

– Сруб горит!

Трое мужчин и женщины с девушками бросились тушить пожар. Прибежали соседи Агронома, опасаясь за свои дома. Ночь была безветренной, недостроенную баню потушили, огонь не успел перекинуться на другие строения.

На другой день строители вместе с Агрономом осмотрели и разобрали обгоревший сруб. Обуглился он только с одного боку. Сам по себе вспыхнуть не мог: сырой брус ни окурком, ни спичкой не поджечь, явно плеснули на стену ведро солярки или бензина. Кто? Следствие проводить не было смысла. После кражи капусты алкоголики грозили отмстить и отмстили.

– Заявить участковому? – неуверенно спросил Агроном.

– И чо? – рассерженно возразил Иван. – Чобы опять менту дров попилили? Больше с них взять нече.

– Не надо заявлять, – скрипнул зубами Север. – Сами накажем!

Волчий оскал мелькнул и на Васькином лице:

– Кончить алкашей, чтобы людям жизнь не портили!

– Давно пора! – поддакнул Иван.

– Да вы что, мужики?! – испуганно водя глазами с одного на другого, заспорил Агроном. – Побить для острастки, и ладно!

– Побить? – усмехнулся Иван. – Они тут же побегут к Бровастику, опять дрова ему попилят, а нам – хулиганка, а то и тяжелые телесные!

– Мне-то не меньше пятерочки впарят, – растирая пальцами лоб, скороговоркой пробубнил Север, взглянул на руку, испачканную сажей, и стал вытирать лицо рукавом.

– Бог терпелив, все видит! – глубокомысленно изрек Иван. – Но нельзя Его без конца грузить. Всяка мразь так расплодится, жизнь не в жизнь станет.

Агроном из рассуждений своих строителей ничего не понял, вздохнул с тоской в лице:

– Если бы только это! – кивнул на обгоревшие брусья. – На рынке прессуют. Чурки вытолкали жену в самое плохое место, требуют плату сверх общей. Картошку рассыпали, весы пытались отобрать. Мент у них купленый, ни во что вмешиваться не хочет.

– Разберемся! – буркнул Север и вскинул на Агронома стылые глаза. – Купи у Зинки коробку стеклоочистителя, дай алкашам за мировую. Дескать, не жгите больше. С остальным разберемся.

Агроном удивленно сдвинул брови.

– Купи, купи и выставь! – мстительно поддакнул Васька.

Строительство бани решили отложить. Агроном с женой собрали в машину и прицеп овощи на продажу, Васька с Севером уехали в город автобусом. На рынок они пришли рано, Агроном с женой только-только заняли место. Васька с Севером отошли к пивному ларьку с высокими столиками, где уже толпились потрепанного вида мужички с похмельными лицами. Пива ни тот ни другой не любили, взяли бутылку вина, пластиковые стаканчики, легкий закусь. Север, не прикасаясь к выпивке, пристально наблюдал за рынком, наполнявшимся торговцами и покупателями. Презрительно усмехнулся:

– По лицам видно, у кого какой чин!

К их столику подошел насмешливого вида мужик, осклабив десны без передних зубов, указал глазами на бутылку:

– Похмелите, братаны!

Север мельком взглянул на него.

– Неси посуду!

Мужик, повеселев, вынул из урны помятый пластиковый стаканчик, поставил на столик. Север молча налил в него вина. Мужик с удовольствием выцедил его, постоял, тоскливо глядя на початую бутылку. Север с Васькой, не обращая на него внимания, выпили не чокаясь и продолжали пристально наблюдать за толпой, при этом изредка перебрасывались короткими фразами. Угощенный мужик походил среди других столов и вернулся с повеселевшим, нагловатым лицом:

– Ну, что на нее смотрите? – Кивнул на бутылку. – Наливай по второй!

Север, едва достававший макушкой до его уха, презрительно потянулся к нему, что-то шепнул. Мужичок резко ссутулился и с испуганным видом шмыгнул за угол. Север, даже не взглянув в его сторону, указал Ваське на кавказца важного вида:

– Тот вон, у них за главного!

Оба стали внимательно следить за инородцем, с важным видом обходившим ряды торговцев. Через некоторое время к нему подошел русский мужик в кожаной куртке с обритой головой. Кавказец изобразил на лице величайшее почтение, а Север дернулся, отставив недопитый стаканчик.

– Постой здесь!

Быстрыми шагами он подошел к мужику в кожанке, что-то сказал ему, хмурое лицо бритого посветлело, они отошли в сторону, недолго переговорили. Вскоре тот же самый кавказец, надзиравший за торгующими, освободил место, раздвинув торговцев у входа в рынок, подбежал к Агроному с женой, жавшимся в дальнем углу.

– Торгуй, брат! Скажи, кто тебя обидел, разберусь!

Решив проблему, Васька с Севером, оставили на столике недопитую бутылку, прошлись по хозяйственным магазинам, высматривая краски и растворители, купили две цилиндрические бутылки с метиловым спиртом. В городе им делать было нечего. Дожидаясь автобуса, они старательно соскоблили с бутылок наклейки.

– Однако крутые у тебя знакомства! – не удержался от восхищения Васька. – Ладно, хоть среди ваших есть порядочные люди.

– Крутые крышуют рынок и лесорубов, а братва у них в «шестерках», – с усмешкой ответил Север. На том их разговоры о городе закончились.

Они доехали до села и высадились в самом его начале. Автобус ушел к конечной остановке, дружки пешком отправились к себе мимо дома алкоголиков. По их виду, те уже опустошили упаковку стеклоочистителя и с помятыми лицами, исполненными важности, сидели на лавочке, возле скособочившегося дома.

– Из города, строители? – небрежно поприветствовали прохожих, при этом всматривались в них собачьими глазами с одной мыслью: есть ли у них что и дадут ли?

– Из города! – коротко ответил Васька.

– Везете что-нибудь?

– Везем! – Васька тряхнул пакетом, и в нем звякнуло стекло.

– Так налейте? А то Агроном напоил, а похмелить не спешит.

Васька вынул из пакета бутылку.

– Не жгите больше!

– Добазарились, не вопрос!

Север с Васькой пошли дальше.

– Не вопрос! – процедил сквозь зубы Север. – Почуяли слабинку, рэкетиры хреновы… Нацелились и нас доить. Многовато их развелось на воле!

– Много! – согласился Васька с мрачным лицом.

У Маши в тот день случились рвота и головокружение. Иван заставил ее лечь, стал отпаивать травами, утешал, что женщина на пожаре надышалась гарью. Рвота повторилась. Иван, обеспокоенный, побежал в фельдшерский пункт, привел сельскую медсестру. Та прослушала больную, измерила температуру, пожала плечиками под белым халатом, выписала какую-то микстуру.

Рвота и головокружение не проходили. Иван повез жену в городскую больницу автобусом, дождался ее после приема. Она вышла от врача с перепуганным лицом. Он вскочил со стула с побагровевшей лысиной:

– Чо тако?

– Ваня!.. Говорят, я беременная! Что делать?

– Тьфу на тебя, дура! – облегченно выругался Иван. – С такой мордой вышла, думал – рак. Чуть сердце не остановилось.

– Что люди-то скажут?! – жалостливо проканючила Маша. – Дочь – невеста. На старости лет ополоумели дед с бабкой.

– Тьфу на них! Это я дед, тебе до бабки ишшо дожить надо. – Веселея, заворчал: – Чо делать, чо делать? Рожать! Ишшо успею поднять, а ты совсем молода. Кого там? Сорок не старость: рожать и рожать, а ты про стыд. Выкормлю. Не сам, так Васька поможет, не бросит.

Они вернулись в село автобусом. Она в задумчивости, он веселым и возбужденным. Возле дома алкоголиков толпилось несколько сельских выпивох, дверь была распахнута, из нее вышел участковый, подозрительно шевельнул широкими бровями, провожая взглядом автобус. Позже на другом краю села узнали, что донимавшие жителей местные алкоголики сгорели от перепоя. Про Ваську с Севером никто не вспомнил. Они разобрали обгоревший сруб, что-то бросили на дрова, что-то обтесали и стали собирать заново. Агроном с женой каждый день ездили на рынок, радовались и благодарили своих работников за хорошее торговое место. Но длилась слаженная работа недолго.

Кончался август, желтел лист на березах и осинах. Север радовался, что у него есть свой дом, и переживал, что не смог достойно одеть к школе Лену. Среди дня прямо к дому Агронома, возле которого он с Васькой работал, подъехала иномарка, из нее вальяжно вылез Фома в кожаной куртке, с золотой цепью на шее. Они с Севером сдержанно поздоровались, отошли к машине, мирно переговорили. Север вернулся с озадаченным лицом и сказал Ваське:

– Придется тебе одному достраивать. Мне предлагают денежную работу на месяц: и за дом рассчитаюсь и Ленку одену.

Васька взглянул на друга и потерял всякую охоту отговаривать или спорить. Все было решено.

– Вот только Ленка со школярками ушла за брусникой, а ехать надо прямо сейчас. – Север вскинул глаза, ожидая совета.

– Постараюсь объяснить! – раздраженно мотнул головой Васька. – Но, сам понимаешь, девка молодая, глупая, горячая.

Север кивнул с затаенной печалью в глазах и сел в машину.

Васька вернулся домой, как обычно, к вечеру. Лиза с Таней пересыпали бруснику, рядом с ними на расстеленном одеяле ползали близнецы Люси. Были мир, покой и домашний уют.

– Полное ведро набрала! – весело встретила отца дочь.

– Молодчина! – обнял он сразу двоих, опустившись на колени. – Как Лена? Вернулась?

– Все вернулись, – сверкнула озорными глазами дочь и подхватила одного из младенцев, сползавшего с одеяла.

– Наверное, вам лучше, чем мне, поговорить с ней. Северу предложили денежную работу, надо было ехать сразу, а Ленка в тайге: ни попрощаться не успел, ни объяснить. Через месяц вернется с подарками. – Помолчав, добавил: – Чую, не обойдется без слез и скандалов: у ямщика кобылица изломана, у вдовицы девица – избалована.

Без слез не обошлось. Маша, увидев рыдавшую дочь, забеспокоилась, заголосила:

– Ой, Матерь Пресвятая Богородица! Чуяло мое сердце, сбежал женишок. Ты, поди, на сносях?!

Лена оторвала заплаканное лицо от подушки, с негодованием вскрикнула:

– Мама! Почему ты такая развратная?

– Как это развратная? – обиженно всхлипнула Маша, и слезы хлынули из ее глаз. – Семнадцать лет одна-одинешенька. Наконец дал Бог Ивана, и ты меня коришь?! – сморщила брови, торопливо соображая, может ли дочь знать о ее беременности.

– При чем здесь дядя Ваня?! Он мне очень даже нравится. Подозревают всегда грешные! – вскрикнула Лена, хлюпая носом. – Мы только целовались. От этого не беременеют.

– Слава тебе господи! – С облегчением вздохнув, перекрестилась Маша и стала гладить дочь по голове.

Иван, все еще веселый и возбужденный от новости, хохотнул в голос:

– Свекровка б… – снохе нет веры!

Первые страхи и обиды разлуки вскоре были Леной пережиты, высохли слезы, но вместо прежнего всегдашнего смущения в лице появилась мстительная злость. С таким лицом она пошла в школу, в выпускной класс, угрюмо и зло копала картошку и работала по хозяйству. Лиза с Таней как могли успокаивали и обнадеживали ее, но девичья обида не унималась.

Прошел сентябрь, густо полетела по ветру желтая листва. Заморосил октябрь, от Севера не было известий. Васька работал у Агронома на пару с отцом. Он уже и сам сомневался, вернется ли Север, а долг за его дом висел на нем. Баню подвели под крышу, сварили печку, опробовали. Иван, ожидая приплода, купил в долг корову. Семья была в больших долгах, и отец с сыном стали делать пристрой к дому Агронома. Работы по хозяйству у него было много.

Между тем менялось село, менялась жизнь. С помощью сельских жителей ремонтировалась церковь. При ненастланных еще полах в ней шли службы, собирая по большей части женщин. Совхозная пашня зарастала сорняком. Городское начальство стало межевать ее на участки, на что сельсовет только разводил руками. Горожане, будто спохватившись, торопливо строили дачи.

Упал снег. Иван запереживал, что из-за дел так и не побывал в тайге, два оставленных ружья ржавеют с прошлой зимы, а времена нынче лихие, оружие лучше держать под рукой. Магазин Дачника перекупил Бульдог. За его прилавком снова красовалась Зинка в белом фартуке. Он же теперь заправлял и лесовозами, которые везли и везли лес из тайги.

– Закончим стройку, съезжу и привезу! – пообещал Васька. Свалить на одного отца строительство он не мог. До снега они не успели подвести пристрой под крышу и теперь спешили сделать это хотя бы до морозов.

Под ноябрьские каникулы Лена привела в дом одноклассника, высокого худощавого парня, усадила за стол и с вызовом в лице объявила:

– Мой новый жених! Предлагает после школы зарегистрироваться, а пока жить гостевым браком. У нас в классе все дружат, некоторые уже спят вместе. Теперь это не возбраняется.

Маша удивленно хлопнула в ладоши и замерла с открытым ртом. Иван язвительно уставился на женишка:

– Сын землемера, что ли?

Парень кивнул, насмешливо и снисходительно глядя на лысого старика.

– Не курит, не ругается, как другие, много читает, – со злостью в голосе стала хвалить одноклассника Лена.

– Я его прадеда знал – говно, не человек, колокол с церкви сбросил, колхоз устраивал, всех справных крестьян по миру пустил, земля ему колючей проволокой, – отчеканил Иван, продолжая презрительно глядеть в глаза парня. – Деда знал – говнюк не лучше отца-коммунара, скот реквизировал. Отец – вор и конторский холуй, всем известно. И этот таким же будет! Нет моего благословения! – Ударил кулаком по столу.

Парень вскочил с бешеным лицом, схватил портфель и выскочил из дома. Через несколько секунд зазвенело стекло, в разбитое окно влетел обломок кирпича и завертелся по полу. Маша ойкнула, кинулась затыкать раму подушкой, Иван удовлетворенно рассмеялся металлическим голосом:

– Чо я говорил? Порода!

– А ведь такой продвинутый с виду, – как-то резко подобрев лицом и глазами, вздохнула Лена, задумчиво помолчала и всхлипнула: – А Сени все нет. Обещал вернуться через месяц.

Север вернулся на той же неделе во время школьных каникул. Сам в чем уехал, в том приехал, только поношенный офицерский тулупчик на плечах, но с двумя огромными сумками, которые бросил у двери. Лена, разрыдавшись, повисла у него на шее.

– Ну, никак не мог прислать весточку, – оправдывался он, поглаживая ее по спине. – Зато за все расплачусь, и еще останется.

– Хвост-то хоть не моченый? – грубовато спросил Иван. – Поди на крючке?

– Все чисто! Срок висит, ну, да это же надо исползаться, чтобы сняли, но участковый вязаться больше не будет… Ну, что ты? Я тебе подарки привез, – с ласковым лицом, каким его видели только при покупке дома, поцеловал заплаканные глаза, отстранился, скинул полушубок, вжикнув замком, вытащил из сумки и накинул на плечи Лены примятую меховую шубку. Девушка завизжала от восторга, подскочила к зеркалу. Север достал школьное платье и другое на выход. – Будешь у меня первой красавицей!

– Ой, ну зачем столько?! – с радостным укором взглянула на жениха Лена.

– Кроме тебя, у меня нет никого. Разве будущая теща с тестем?! – Расстегнул вторую сумку и стал одаривать близких людей. Не обошел он подарками и Таню с Лизой, не забыл даже про Люсю и ее близнецов. Все смотрели на него и удивлялись, каким радостным и открытым может быть его всегда насупленное лицо с настороженными волчьими глазами. Ваське и его отцу он подарил по дорогому охотничьему ножу:

– Держите, волчары, вместе с чеком! Всю дорогу мандражировал. Менты вяжутся, будто у меня на лбу пропечатаны две ходки. Боялся, опера ошманают… Чуть не в зубах вез товарные чеки.

Поздно вечером, после утихших радостей встречи, смущенно отводя глаза, Маша тихо спросила дочку с будущим зятем:

– Уж и не знаю, как вам стелить: вместе или врозь?

– Не вместе, но рядом! – ответил Север. – А завтра натопим свой дом и будем благоустраиваться: занавески, то другое… Чтобы как у людей. У меня этого никогда не было.

Испуганная хлещущим развратом из радио, телевидения, разговоров соседей Маша хотела только одного: поскорей пристроить дочь замуж за хорошего человека. Север искал крепкой семьи, многочисленной родни и как мог, порой на покрой банды, создавал это.

В начале декабря Васька все же собрался в тайгу. Брать с собой отцовское ружье, чтобы возвращаться с тремя, он поленился, подумал, что на гари теперь нет ни зверей, ни птиц. Пустыня. Под Федькину одностволку двенадцатого калибра, оставленную в тайге, патронов не было. При Серегиной мелкашке было с полпачки, если они целы после пала. Прикинул: на сильном жеребце день туда, день – обратно и ночлег в зимовье. Особо грузиться не стоило. А Лиза отчего-то сильно волновалась и не хотела отпускать его. Несколько раз переспрашивала, когда вернется.

– Овса беру на пару дней. Осталось ли сено на конюшне, не знаю. Хочешь не хочешь, надо поторапливаться. – Он обнял ее, скрытно раздраженный бабьей блажью, подпоясал отцовским ремнем старенький полушубок, вскочил на затанцевавшего жеребца. Застоявшийся за лето, тот с места пошел галопом, только серые комья земли полетели из-под копыт.

Снег уже ровно покрывал тайгу сантиметров на двадцать и скрывал мрачную картину пала. Черные обожженные березы, ели, кедры и сосны в желтых подпалинах молча корили за то, что всадник тоже был человеком, и Васька болезненно стыдился за всех тех, кто корысти ради губил лес. Давно не хоженая тропа едва угадывалась по просеке, не так часто перекрывалась валежником. Васька торопился, пускал жеребца то рысью, то переходил на галоп. Пару раз спешивался, вытаскивал из-за пояса со спины топор, прорубался, опасаясь, что к ночи может не успеть в зимовье. А цело ли оно, одному Богу известно.

После полудня, почаевничав у костерка, Васька в очередной раз вскочил в седло, сунул за ремень черенок топора и пустил жеребца тряской рысью, с полчаса они свободно двигались по просеке, вдруг конь резко остановился, захрапел, оглядываясь по сторонам.

– Волка учуял, что ли? – Васька раздраженно поддал пятками в бока.

Жеребец скакнул с места, взбрыкнул копытами, и тут Васька увидел их, прижимавшихся к снегам, серыми лентами мчавшихся среди черных деревьев. Кустарник летом выгорел, видно было далеко. Всадник удивился, что волков было не меньше десятка. Про такие стаи в тайге он не слышал. Потянув узду набок, резко развернул жеребца в обратную сторону, поддал в бока, отпуская в галоп. Но волки были уже близко, припадая к снегу, выбрасывая его из-под себя лапами, они мгновенно разделились на три равные группы, и Васька понял, что их больше десятка.

Вместо того, чтобы броситься в обратную сторону по следу, жеребец заржал, встал на дыбы, лязгнув подковами, так взбрыкнул и провернулся на месте, что Васька вылетел из седла, распластался в снегу, резко вскочив, выхватил из-за спины топор. Но волки даже не взглянули на него и погнали храпевшего коня. Он лягался, крутился, бросался то в одну, то в другую сторону вместо того, чтобы бежать по своему следу, и вскоре скрылся среди деревьев. Васька смахнул таявший снег с лица, понял, что помочь ему уже не сможет, да и для самого оставался один выход: ночлег в зимовье. Снег спутывал ноги, Ваське казалось, что он ползет по тропе.

Зимовье оказалось целым. Он подошел к нему в темноте долгой зимней ночи. Дверь была распахнута. Васька высветил спичкой порубленные на дрова нары, одеяла и подушки на полу, несколько пустых бутылок. Здесь явно побывали лесорубы. Но после всего случившегося и это была удача. Он на ощупь настрогал, изрубил полубревно с нар и растопил печку, слегка осветившую избушку. Потом так же в темноте выломал жерди из конюшни, разделявшие загон двух лошадей. Сырая, промерзшая избушка наполнялась теплом. Продукты остались притороченными к седлу жеребца, но под полом были припрятаны консервы: пара банок тушенки и сгущенное молоко. Он нашел их и порубил на дрова отодранную половицу. Нетерпимо хотелось пить. Кастрюля и чайник были спрятаны в стороне от зимовья. Он все-таки нашел их, набил снегом, вскрыл банку тушенки, поставил ее на печку, при мечущихся отсветах огня стал сооружать место ночлега на остатках нар.

Все складывалось не худшим образом. Вскоре на сале из консервы Васька соорудил коптилку, она ярче высветила стены некогда уютного жилья и жалко болтавшуюся на окне занавеску, повешенную Лизой. Растаял снег, Васька жадно напился еще холодной воды с запахом пыли, хвои и гари, съел разогревшуюся тушенку без хлеба и сухарей, скинул старенький овчинный тулуп и с удовольствием вытянулся на еще не прогревшихся одеялах. Тело слегка знобило, гудели натруженные ноги, гулко билась в голове еще не успокоившаяся кровь.

Спал он долго. Открыл глаза, когда уже светилось запыленное оконце. Взглянул на ручные часы – половина двенадцатого. Васька быстро обулся, нарубил дров поблизости от зимовья, растопил печку, слил в кастрюлю еще не застывшую воду из чайника, сунул топор за опояску и пошел искать ружья. Пришлось повозиться, прежде чем он нашел укрытые снегом тайники. Дробовик и мелкашка были целы, но изрядно поржавели, нашлись и малокалиберные патроны – полтора десятка. Латунные гильзы покрылись зеленым налетом окиси, кожа на ружейных ремнях была погрызена мышами.

Он вернулся к прогоравшей печке, когда последние лучи солнца скользнули по верхушкам деревьев и погасли. Выходить в ночь не было смысла. Васька подбросил дров в печку, тоскливо взглянул на последнюю банку тушенки и решил подкрепиться. Стал греть ее, чистить и расхаживать затвор винтовки, скоблить гильзы: всякая мгновенная задержка при возможном нападении волков могла стоить жизни. Следующий ночлег предстоял в тайге, а из еды оставалась только банка сгущенного молока.

При мутном рассвете утра он напился кипятка, приправленного сгущенным молоком. Заткнул дырки в ополовиненной банке, сунул ватное одеяло в мешок из-под комбикорма, сверху положил кастрюлю и банку молока, приспособил обрывки веревок под лямки заплечного мешка и вышел с двумя ружьями: одно за спиной, другое на груди.

Тускло светило солнце сквозь низкие тучи, было тепло и безветренно, как перед снегопадом. Сберегая силы, он продвигался, стараясь ступать в свои следы. Почти перед закатом был на том самом месте, где его сбросил жеребец. Вытоптанный снег покрывали брызги крови. С малокалиберной винтовкой наизготовку Васька пошел по путаному и размашистому следу копыт, еще издали увидел вытоптанную до земли поляну, грозно оскаленные зубы жеребца с обгрызенными губами и кособоко топорщившееся седло.

– Не ушел, лихач! – пробормотал, приближаясь к останкам. – Был силен, а умишка не хватило, – добавил с сожалением, может быть, с легким осуждением.

Туша была съедена почти полностью. Богатые грива и хвост втоптаны в грязный снег. Оставались только голова, подкованные копыта, разбросанные по сторонам, да часть мяса под ребрами, на которых лежал жеребец. В стороне, в неестественной позе, задрав лапы, валялся волк с разбитой головой. Седло, потник, подпруга из пожарного шланга были целы, хоть и сильно испачканы кровью. К удивлению и радости Васьки, оказались целыми притороченные к ним мешки с овсом и дорожной снедью.

Первым делом он отрубил топором кусок от промерзшей булки хлеба, настрогал ножом свиного сала, сунул их за щеку, другой ломоть с салом положил за пазуху подогреть. Расстегнул подпругу, легко вытянул ее из-под костей жеребца, забросил седло на сук лиственницы, овес оставил в стороне птицам и мышам. Присел на валежину, пережевывая оттаявший хлеб с салом, почувствовал на себе пристальный взгляд, резко обернулся, подхватив винтовку, и глаза в глаза встретился с настороженным взглядом волка. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом волк поднялся с лежки, неловко скакнул раз и другой, волоча по снегу отвисшее брюхо. Это был Лисапед.

Проковыляв десяток метров, волк снова обернулся, они с Васькой побуравили друг друга настороженными, испытующими взглядами, и Лисапед, не отрывая глаз от человека, снова лег, почему-то уверенный, что тот ему неопасен. Васька первым отвел от него глаза, отколол еще куски хлеба и сала, сунул в рот, поднялся, накинул на плечо окровавленный вещевой мешок, подхватил ружья, мешок с одеялом и зашагал к тропе. Сытые волки, залегшие где-то неподалеку от останков жеребца, не были опасны, но надо было отойти от них как можно дальше.

В сумерках Васька стал готовить ночлег: разгреб снег ногами, развел большой костер. Вокруг было много обгоревшего валежника, дрова доставались без большого труда. Закутавшись в одеяло, он переждал, передремал возле огня долгую зимнюю ночь. Снегопада не случилось, хотя днем и ночью мелкими блесками несколько раз начинали мельтешить снежинки. На рассвете Васька натопил из снега воды, заправил ее хвоей кедра, позавтракал хлебом и салом, повесил на дерево мешок с одеялом и кастрюлей, двинулся дальше по слегка припорошенному следу жеребца. Идти по нему было трудней, чем по своим следам.

Он пришел поздно, в темени ранней декабрьской ночи. Едва скрипнул калиткой, из дома выскочили Лиза с Таней, бросились на него со слезами. Лиза, рыдая, терлась лбом о пропахший едким дымом тулуп и колотила его кулаками по плечам:

– Обещал за два дня! Почему задержался? Мне же нельзя волноваться!

Васька обнял одной рукой жену, другой – дочь, подхватил их под бока и поволок к крыльцу. В доме был странный запах, тепло и многолюдно. Возле печки сидели отец, Север, Агроном и Люськин муж. Все удивленно взглянули на ввалившегося Ваську и, будто разом, с облегчением выдохнули.

– Ну и ладно! – поднялся Почтарь. – Пойду. Поздно уже.

Окинув Ваську радостным взглядом, поднялся с места Агроном. Север, улыбаясь, ткнул Ваську кулаком в плечо. Отец же, глядя на сына пристальным, неприязненным взглядом, резко спросил:

– Хватит сил помыться? Баня еще теплая.

Васька приставил к стене ружья, скинул полушубок. Трое гостей весело вышли из дома, не спрашивая, что случилось в тайге. Васька стал разоблачаться. Жена и дочь, все еще шмыгая носами от пролитых слез, помогали ему раздеться. Он устало тряхнул головой, перебросил через плечо чистое полотенце и только тут заметил, что под иконой бабушки горит восковая свеча. Она и придавала дому тот странный запах, который удивил в первый миг.

– Что за собрание? – спросил, кивнув на дверь, вслед ушедшим соседям.

– Чаво-чаво? – раздраженно ругнулся отец, по-псиному выплевывая слова, как сиплый лай. – Собрание, как собрание! Агроном цельный пятилетний план докладывал. Хочет объединить наши гектары, посадить картошку по-новому, технически. Опять же, куда ссыпать ее в зиму? Говорит, наладим брошенное овощехранилище. Почтарь: «Так забери нашу землю, все равно зарастает сорняком, а овощехранилище сделаем – хозяин объявится». Агроном про договор и сторожа. Север, понятно дело, – надо надежну крышу. Без нее сожрут!

Усталость валила с ног. Васька нахмурил брови, с недоумением глядя на злившегося отца, пожал плечами, пытаясь понять, с чего бы? Дочь и жена с недоумением переводили глаза с одного на другого.

– Думали, как тебя искать! – слезно вскрикнула Таня, с укором взглянув на деда.

Васька с пониманием кивнул, набросил на голые плечи тулуп, пропахший дымом костров, и вышел на крыльцо. Небо было чистым, ярко светила луна. Она и помогла добраться до дома в ранней ночи. Васька хлопнул дверью бани, вскоре к нему прибежала Лиза, стала поливать его теплой водой из ковша. Фыркая, оттираясь и снова намыливаясь, он спросил вдруг:

– А почему тебе нельзя волноваться?

– Так я же беременная! – обидчиво вскрикнула она и снова тихо заскулила, залопотала с покаянными слезами. – Не сказала сразу, боялась сглазить. А тут такое. – И уже спокойней, шмыгая носом, с умилением добавила: – Хорошо бы двойню, как у Люськи, и рожать легче и кормить. Только застучу ложкой студить кашу, Люськины, как волчата, друг на друга смотрят, едят с жадностью, только успевай всовывать одному, другому… Двойня – это хорошо! – прерывисто вздохнула пережитыми страхами. – А Жеребчик где? – спохватилась.

– Потом расскажу! – отмахнулся Васька, ополаскиваясь. Он вернулся в дом с мокрой головой и влажным телом. Отец все с таким же разъяренным лицом сидел у печки и ждал объяснений.

– Почему без ружья ускакал, лихач хренов? – спросил все так же резко и зло.

– Думал, на гари пустыня, ни птиц, ни мышей!

– Думал-думал! – передразнил отец. – Башка зачем дадена?

Васька стал рассказывать о случившемся. Отец слушал, мягчал, добрел, а после и вовсе зашмыгал носом, глядя под ноги и покачивая головой. Потом спросил, не поднимая глаз:

– Не со страху показалось, что стая така больша? В тайге сроду не сбивались больше пяти-шести!

– Не мог ошибиться! Когда разделились лавой на три захода, в каждом было не меньше трех. Это хорошо помню.

– Вот ведь! – со вздохом скрипнул зубами отец. – Тоже выживают как могут. То ли еще будет, когда выжгут и вырубят тайгу… А жеребец, считай, тебя спас. И не только тебя: кабы прибежал домой покусанный, Лизка с Танькой с ума бы сошли, а волки вернулись. Против такой стаи и с автоматом не выстоять! – Лиза с Таней опять тихонько заскулили и стали стелить постели. Отец поднялся, оделся, потоптался у порога: – Ладно! Машка поди извелась, все намаливается, пойду успокою. И напоследок, уже возле двери, добавил, пошмыгивая носом после пережитого:

– Надо обнестись заборами повыше: мне, вам, Северу, Агрономам, почтарям, жить подружней, и оружие держать под рукой, пока не передавили поодиночке. Идет она … эта приватизация плюс химизация всей страны.

– Выживем, батя! – уверенно ответил Васька, обнимая жену и дочь, припавших к нему с двух боков. – Или мы не волколаки.