Алика зарезали в начале мая рядом с прилепившейся к скале избушкой. Утром тело в окровавленной рубахе увидел чабан, проезжавший верхом по своим выпасным делам и решивший навестить травника. Он слишком близко подъехал и поздно сообразил, что Алик не пьян, а мертв, зачем-то окликнул его срывавшимся голосом и пугливо оглянулся, торопливо развернул коня, ругая себя, что угораздило именно в этот день оказаться в этом месте… Но следы подков были оставлены, и всякому местному жителю ясно, кем. Чабан направил коня берегом реки, к селу, где жил участковый инспектор, но по пути заехал на ферму кооператора Лехи-чушкаря, рассуждая, что ему самому незачем лезть на глаза начальству: Алик – русский и чушкарь русский, пусть сами разбираются и разговаривают с милицией.

Алексей проснулся поздно, в доме было душно от поднявшегося солнца, в комнате назойливо гудели мухи, под самым окном устроили шумную разборку голодные свиньи. Два дня он мотался по району, выбивая корма в отделениях здешнего совхоза, вернулся поздно на попутной машине. До конца квартала оставалось больше месяца, план совхоза по сдаче мяса не горел, а потому комбикорм под запись не давали, хотя обязаны были обеспечивать по договору.

Подъехавший к избе чабан постучал в окно плетью, склонился из седла лицом к запыленному стеклу. Дверь дома чушкаря запиралась на внутренний замок, сразу не поймешь – здесь хозяин или его нет, но возле порога был свежий Лехин след поверх отпечатков свиных копыт. Чабан поводил приплюснутым носом, разглядывая землю и уверенней застучал в окно. Алексей перевернулся с боку на бок, надеясь, что незваный гость постучит-постучит и уйдет, красть во дворе нечего. Чабан же брезгливо сплюнул от приторного свиного духа и стал тарабанить так, что стекло в раме заходило ходуном.

– Эу, Леха, открывай давай, Алика убили!

Алексей помотал коротко стриженной головой – не приснилось ли? Сел на край кровати, свесив жилистые ноги.

– Эу, Леха!..

Алексей отпер дверь, высунулся, жмурясь от солнца.

– Какого Алика? – спросил, зевая.

– Твоего, русского Алика, волчатника. – Чабан спешился, вошел в избу, сел на лавку и закурил. – Я утром был у него. Лежит у ручья совсем мертвый, дверь открыта. Недавно убили, ворон нет, кровь не черная. Надо милиция ехать… Человек – не собака! – Черные приуженные глаза чабана метнули уважительный взгляд на иконы, мол, мы с тобой не какие-нибудь безродные, имеем понятие. Гость приосанился, пристально глядя на Леху, дескать, мое дело – сообщить, дальше – твоя забота!

– Может, Алик пьяный? – без надежды в голосе спросил Алексей. – Загулял на Первое мая? С ним бывает.

Вместо ответа обожженные солнцем губы чабана чуть дрогнули в усмешке. Алексей опустил рассеянный взгляд к затоптанным половицам, торопливо перебирая в голове события последних дней. С озабоченностью в лице и облегчением под сердцем тряхнул головой – все это время он был на людях и вдали от Алика. С сидевшим напротив чабаном когда-то встречался, но имени его не помнил.

– Агай! Я утром приехал, еще не спал и свиней кормить надо! Съезди к участковому, расскажи, что видел!

Чабан от уважительного обращения задрал приплюснутый нос и степенно мотнул головой:

– Далеко ехать! Конь слабый, семья ждет.

– Агай! У любого спроси – Чушкарь сказал, Чушкарь – сделал! У меня есть бутылка спирта, она твоя.

– Ай, Леха, голова болит – умираю. Налей сто грамм? – Чабан плутовато сморщил нос и покосился на стакан с присохшими чаинками.

– К менту с утра с запахом? Скажет: Чушкарь чабанов спаивает, потом приедет, заберет твою бутылку, а другой нет.

Чабан не стал дожидаться угощения, чтобы не обидеть добрых духов, оберегающих очаг, отщипнул корочку от булки хлеба, бросил в рот, подвел коня к вросшей в землю кряжистой колоде, неловко забрался с нее в седло.

Алексей вытащил из-под половицы дробовик Виктора и свою одностволку, разобрал их, обернул мешковиной и унес в скалы.

За обещанной бутылкой чабан явился нескоро, участковый отправил его в район, а там заставили возить дрова для местной милиции. Участковый же приехал на уазике уже на следующее утро, с ним прибыли следователь и криминалист из района. Трое, не спрашивая разрешения, вошли в дом, Алексей за ними не последовал, сел на колоду, листая исписанную ученическую тетрадь, и дождался, когда гости вышли. К столу и чаепитию он их не пригласил, по местным традициям это было вопиющее неуважение, какое могло сойти с рук только чужаку. Алексей делал вид, будто ничего не понимает, а прибывшие – что свинопас, прилепившийся к совхозу, не достоин того, чтобы на него обижаться.

Участковый, круто заламывая бровь, с минуту побуравил Алексея испытующим взглядом, потом, немного смутившись насмешливых глаз Чушкаря, спросил суровым голосом:

– Кто убил русского?

– Ты – власть, разбирайся! – таким же тоном ответил Алексей и добавил резче: – И не строй глазки, я тебе не родственник!

У него изначально не сложились отношения с сельским участковым, поскольку, обходя его, он одаривал мясом председателя совхоза и начальника районного отдела милиции, а хотели этого многие: халявная свинина у местных жителей брезгливости не вызывала.

Глаза милиционера слегка опростились.

– Вас здесь только трое, русских… Может быть, подозреваешь кого?

– Алик со всеми хорошо жил, никому зла не делал, – тоже чуть мягче сказал Алексей, а про себя подумал: «А вот с языком, по пьянке, проблемы у него были…» Но об этом говорить не стоило. Подрагивающей рукой он протянул исписанную ученическую тетрадь: – Здесь все написано: где и с кем я был последнюю неделю, и кто может подтвердить.

– Ишь, какой грамотный! – Опять прищурил глаз участковый инспектор.

– Да уж, пограмотней многих! – скривил губы Алексей.

Тело лежало ничком. Левая рука была поджата к животу, правая, со сбитыми суставами пальцев, вытянута. Легкий ветерок, струившийся по пади, шевелил локон на виске Алика. Некогда светлая рубаха была черна от засохшей крови. Милиционеры небрежно пошарили в кустах, вошли в избушку и позвали Алексея, потрясенного видом мертвого соседа.

– Бывал здесь?

– Два раза в этом году!

– Как думаешь, что пропало?

Пропадать было нечему: пара серпов засунута за стропила, набранного из тесаных жердей потолка, алюминиевая фляга за печной трубой, замызганный спальный мешок валялся на нарах, на столе – черная от копоти посуда, керосиновая лампа с треснувшим стеклом, под нарами – пара резиновых сапог, продукты в мешках. Алексей пожал плечами:

– Нож складной был! Большой такой.

– На поясе нож. В чехле, – бесстрастно проговорил следователь.

В избушке смрадно пахло перестоявшей сивухой. Участковый откинул крышку двадцатилитровой алюминиевой фляги и оглядел всех с таким видом, будто раскрыл тайну убийства. Алексей ни к чему не прикасался, каждый шаг делал с опаской, обдумывая последствия: местным выгодно свести все к тому, что русские передрались между собой. Это все просто и всем понятно.

Оседланные кони, взятые для поездки у чабанов, беспокойно топтались возле ручья, храпели и прядали ушами, косясь на тело. Криминалист со следователем перевернули тело Алика на спину. Засохшая рубаха без пуговиц распахнулась, как надломленная скорлупа, Алексей, чуть побледнев, увидел раны возле сердца.

– Гляди-ка, сквозняк! – сказал по-казахски криминалист. – У тесака, должно быть, лезвие сантиметров двадцать пять…

«Двадцать четыре», – мысленно поправил его Алексей и с опаской подумал, что говоривший не так глуп, как это показалось на первый взгляд.

Следователь взял одну из лошадей под уздцы, чтобы погрузить тело, она рванулась в сторону. Криминалист, до сих пор не сказавший по-русски ни слова, матюгнулся без всякого акцента. Лошадь получила удар плетью по лбу и, подрагивая, послушно сдала задом к ручью. Участковый и следователь подхватили тело: один за ноги, другой под руки. Алексей, глядя на них, растерянно переступил с ноги на ногу.

– Помоги! – прикрикнул участковый и проворчал: – Еще иконы дома повесил.

Алексей вздрогнул, подскочил, брезгливо подхватил одеревеневшее, остывшее тело под поясницу, где не было ни крови, ни ран, помог перекинуть через седло.

* * *

После распада общины, тайно жившей в верховьях реки Байсаурки, Виктор на пару с Аликом всю зиму резал хвою эфедры и хорошо заработал. Получив деньги, он застрял в городе по своим делам, пообещав вскоре вернуться. Алик же, отгулявшись, приехал через неделю и спешно продолжил заготовку эфедры, до начала ее цветения оставались считанные дни. Виктор действительно готовился к возвращению на Байсаур, и надолго, поэтому хотел закончить все городские дела, но день за днем появлялись какие-то проблемы, которые нужно было решать. Его выезд подстегнул звонок междугородной станции. Звонил киргиз Богутек, приятель Алика, у которого Виктор пару раз ночевал, дожидаясь попутки или нерегулярного рейсового автобуса в райцентр. Звонил Богутек не иначе как из кабинета управляющего отделением совхоза, потому что его то и дело перебивала казахская тарабарщина на линии:

– Эу, Витька, Алик где? – кричал табунщик.

– В горах! – слегка удивившись звонку, ответил Виктор. – Недели две назад был у меня, вещи оставил…

– В морге наш Алик. Двадцать дырок! Вот, что сделали, сволочи…

– Кто? – еще не осознав услышанного, спросил Виктор.

– Эу, слышишь? Хоронить надо, холодильника в морге нет.

Алика хоронили в середине мая, на девятый день после гибели, когда в горах лютовали клещи, а в предгорьях цвела душистая джигида. Милиция вывезла труп в райцентр и в интересах следствия определила место захоронения вблизи селения, на заброшенном русском кладбище с облупившимися звездами на памятниках и покосившимися крестами. Все русские, украинцы, татары и немцы давно выехали из этих мест. Гробов здесь делать не умели. Богутеку удалось договориться в столярке с двумя уйгурами, они сколотили тяжелый ящик из сырых лиственничных плах.

По законам старой чикинды – профессиональных и пожизненных сборщиков, Виктор был наследником участка Алика, а значит, платил за все, на что не хватало денег, выданных на похороны заготконторой. Вскоре после похорон он накупил портвейна, водки и добрался маршрутными автобусами до ближайшего к Байсаурке селения. Отсюда попутными машинами можно было доехать до лесного кардона, но их не было, и он отправился пешком. Ближе всех к селению жил чикиндист Анатолий Колесников. У него была землянка в пойме реки, врытая в заросший осинником яр.

К счастью, травник оказался дома, и они с Виктором проговорили до полуночи. Анатолий от выпитого мрачнел, вздыхал, много курил, размышляя вслух по многолетней привычке одинокой жизни.

– Язык у Алика был хоть и незлой, но ехидный, – говорил, отводя глаза. – Бывало, по пьянке болтал лишнее… А жизнь как устроена? За первый удар – только перед Богом ответчик, за остальные кровью или сроком платить надо: двадцать дырок – не шутка!

Анатолий честно, в мужиках, отбыл в заключении семь лет за нож и имел свой взгляд на кровавые разборки. Жаловался, что Алик снится чуть не каждую ночь. «К чему бы?» – спрашивал, бросая настороженные взгляды на гостя. Виктору покойный приснился только один раз, и он, сознавая, что это сон, стал торопливо спрашивать: «Кто тебя убил?» Алик при этом рассмеялся и отмахнулся, как от пустого, а Виктор проснулся.

– Сами во всем виноваты! – неторопливо размышлял Анатолий. – После заключения мог в Новосибирске остаться или на Алтае – там тоже горы. А вот ведь зачем-то сюда вернулся… Ты посмотри вокруг, – распахнул дверь нетрезвым тычком кулака…

Землянка была мала, как конура: два на два с половиной метра. Кирпичная печь посередине, лавка и узкие нары на одного человека. За распахнутой дверью, во тьме, шумела река, струи свежего, влажного воздуха стекали по ночной долине, они несли с верховий запахи льда и снега.

– Ты только посмотри! – Анатолий вздохнул с сиплым, прокуренным стоном, повел рукой, указывая в темневшую даль. Со всех сторон долину теснили горы, контуры вершин белели во тьме, над ними поблескивали звезды.

– Это же узел, который сам черт не распутает! – Анатолий сплюнул за порог, обернулся к гостю, прислушиваясь к чему-то, и просипел: – Обман!.. Вдруг когда-нибудь сама собой здесь и появилась бы граница между севером и югом, между русскими и казахами: ведь это село наши староверы основали. Но бес как попало все смял, связал, и мы в том узле застряли, как вши в чужом грязном белье.

Он опять сплюнул, вывернул кирпич из печки, за которым был тайник, вынул пакетик с анашой и привычными движениями пальцев набил папироску.

– Ладно мы! – с болью взглянул на Виктора. – Мы тут все пропащие. Ты-то куда и зачем лезешь? На чикинде искони так: кто вовремя смог бросить – живой! Но кто бросил, а после вернулся – хана!..

Рано утром с тяжелой головой от выпитого Виктор ушел вверх по долине реки. От избушки Анатолия до фермы Алексея было часа четыре пешего хода, но он добрался туда лишь к вечеру, когда солнце багровой лавой заструилось по ледникам Прииссыкульского хребта.

Год назад, после распада колонии, Алексей, в отличие от растерявшихся друзей, загорелся новым делом, и Виктор помогал ему в строительстве хозяйства. Многое тогда было сделано наспех, в расчете на будущую достройку и отделку, но на том все и остановилось: как слепили дом, таким он оставался – ни крыльца, ни сеней, между тем уже выглядел постаревшим, осунувшимся, вросшим в изрытую и вытоптанную свиньями землю. Внове была лишь ветхая юрта, стоящая посреди двора, да изгородь из жердей, на которых сидели куры. По ту и другую сторону от нее – зловонный навоз, обгрызенный кустарник, грязь: не зная, не догадаешься, что здесь живет оседлый русский, а не животновод-кочевник.

Под истошный поросячий визг и обеспокоенное кудахтанье кур Виктор подошел к поскотине, из двери выглянул Лешка – хмурый, заросший рыжеватой щетиной в выгоревшей майке и обвисших рабочих штанах. Узнав Виктора, обрадовался, смутился и как-то жалко засуетился, разжигая примус, наливая воду в чайник. И вид его, и манеры не вязались с прежним, хорошо знакомым по колонии, щеголем и эрудитом.

Виктор поставил рюкзак на сухое место, так, чтобы не достали свиньи, сел на колоду. Алексей беззлобными пинками разогнал обступивших гостя животных и присел рядом.

– Что там, в городе?

Виктор смахнул пот с бровей, распахнул ворот рубахи.

– Перестройка! Все чего-то ждут, мечутся, что твои куры, орут: «Приватизация! Приватизация!» Телевизор включишь – какой-нибудь дундук молча пялится с экрана, люди думают – он их лечит. Короче, у всех мозги съехали…

Скатилось за горы весеннее солнце. От усталости дневного перехода, запахов реки и трав, удушливых испарений навоза кружилась голова. С модельной прической, еще не потерявшей укладки, в модной рубахе с темными разводами пота, в белых кроссовках Виктор смотрелся как нечто враждебно-чужеродное всему тому, что его окружало. Казалось, от него веяло беспечностью вальяжного, вечно веселящегося города.

– А у меня все по-прежнему! – вздохнул Алексей.

– Вижу!

– Только Светку с детьми отправил к матери… Свиноматок дикие кабаны перетрахали, потомство злющее, прожорливое, у иных даже подшерсток… Тут боишься, как бы самого не сожрали, за детей и вовсе страшно… Чего же мы здесь сидим? Заходи! Вот и чайник закипает, – вскочил.

– Погоди, дай отдышаться. – Виктор скинул рубаху, повесил на забор. – Я ведь второй день добираюсь… От Толика привет.

Алексей кивнул, ткнул носком сапога в высунувшееся из-под забора рыло и наконец спросил:

– Что там менты? Не нашли кто убил? – Не дождавшись ответа, кивнул на свиней: – Голодные, твари… Ох, и влип я с этой арендой. Хотел воли, попал в кабалу. Так-то вот! И продать не могу, и бросить жаль – сколько трудов и денег вложено… Прав был Алик: жил налегке, приличных штанов не имел. Так и надо в наше время. – Алексей помолчал и добавил тише: – В этих местах.

В доме пахло перепревшей картошкой. Старая побелка закоптилась, по углам висела паутина, и только на окне на легком сквозняке шевелилась занавеска, напоминая, что здесь когда-то жила женщина.

– Я все про себя, да про себя, – проворчал Алексей. – Ты-то как?

– Хорошо! – понимая, что интересует товарища, усмехнулся Виктор. – Людка замужем, беременна и вполне счастлива. – Хмыкнул, мотнул головой, в упор взглянул на товарища: – Возвращаюсь на Байсаурку основательно. Хорошо, что она у меня есть. Выхожу, так сказать, на новый виток.

Выгоревшие до белизны брови Алексея поползли вверх:

– Не понял… Надолго?

– Хотелось бы навсегда!

Алексей выругался отрывисто и приглушенно:

– Ну и ду-рак! Если колонией не смогли выжить, один – пропадешь… – Помолчал, задумчиво глядя в сторону, тряхнул головой: – А я сбегу при первой возможности, и навсегда: это уж точно!

– Куда? – усмехнулся Виктор.

– На Север! В Россию!.. Рос-сия! – слово-то какое. – В глазах Алексея блеснули фанатичные огоньки: – Кабы мог – сей миг и свалил бы, и свиней угнал. Но к северу перевалы для моего хозяйства непроходимые. Есть одна дорога, – кивнул по течению реки, на юг, – а там председатель, участковый, аренда, суверенитет. Все, что есть в районе, – по местным понятиям принадлежит здешней власти. Обложили, гады, загнали в угол! Всем дай, всех накорми… Говорят, мусульмане свинину не едят… Брехня! На халяву сало с салом жрут и в запас просят!

Чай в заварнике напрел. Алексей придвинул гостю кружку и замер с чайником в руке:

– А хочешь, я тебе все отдам? Живи! Если сможешь, когда-нибудь рассчитаешься. Не до прибылей. Бери! Лишь бы своему досталось! – Не дождавшись ответа, вздохнул и поставил на стол, жгущий пальцы чайник. – Чудишь! В одиночку или так озвереешь, что начнешь мочить всех подряд, или попадешь в кабалу, как я. Бежал бы, пока ничем не связан.

– Куда? – насмешливо взглянул на него Виктор.

– На Север! – с пафосом произнес Алексей.

– В отличие от тебя, я знаю Север не понаслышке, и в России работал, и по Сибири поездил. Голодуха там, о какой здесь не представляют. Народ носится по новостройкам ради заработков и нормального обеспечения. Да и с духовностью проблема… На всю жизнь запомнил рассказ о войне из «Родной речи» в первых классах школы. Мать на передовой подошла к раненому сыну, дала отхлебнуть воды из фляжки, но вдоволь напоила другого, незнакомого, чужого и легла рядом, бросив сына, закрывая чужого своим телом от пуль. Помню, как моя детская душа была этим возмущена. Но дальнейшая жизнь показала, что Россия больше заботится о приемных детях, чем о своих. Для родных от нее, как от мачехи, все по остаточному принципу. Разве, когда сама на краю, вспоминает о своих: спасай, дескать, Иван, больше некому!

К тому же здесь народ добрей и отзывчивей: среди ночи в любой дом в ауле постучи – поднимутся, чаем напоят, спать уложат на лучшем месте… Попробуй так в России. В лучшем случае пошлют… А то и обухом по тыкве… Алик нормально с местными жил и со всеми ладил. – Виктор расстегнул рюкзак, достал бутылку водки.

– Недолго прожил, – пробурчал, взглянув на иконы, Алексей… – Впрочем, неизвестно еще, как мы…

Виктор вспомнил голое тело на каталке, грубый шов от паха до горла, квадратики присоленной кожи, ошкуренные с ран и сохнущие на картонках. Мотнул головой и заговорил, разливая водку по стаканам:

– Левая рука у Алика изрезана, на правой казанки сбиты: явно отбивался от ножа, а свой так и не вытащил, не верил, что могут убить. Ему ткнули в живот и провернули лезвие. Дыра – с пятак. На спине против сердца – четыре дырки и еще несколько нераскрывшихся ран – уже мертвого кололи. Кто-то очень пугливый убивал, боялся, если не добьет, то Алик его кончит. Я спрашивал Тимоху, божился, что ничего не знает. Да и зачем ему? Торгует водкой и модными тряпками. – Виктор на мгновение умолк, уставившись в одну точку остекленевшим взглядом: – Там, в морге, когда обмывали и одевали, санитарка, старая такая татарка, прокуренная и сморщенная, как сушеное яблоко, интересно сказала нам с Богутеком: «Молодцы, что пришли помочь. Он вас не забудет!» Прикинь, в таком месте работает – и в бессмертную душу верит. – Виктор повел глазами в темный угол, завешанный иконами, где на лике Богородицы еще мерцали отблески прошедшего дня: – А может быть, и правда душа есть, и она бессмертна? – Не дожидаясь ответа, выпил за помин и, чувствуя, что какая-то важная мысль безнадежно упущена, раздраженно сказал: – Кто-то из хорошо знакомых убил, от кого Алик такого никак не ждал! Хоть бы какую зацепку найти…

– Есть зацепка! – глядя в сторону, приглушенно буркнул Алексей. – Только между нами… Помнишь, у меня был австрийский штык? Так вот, он пропал, и хватился я его недавно. Местные даже у своих близких ножи воруют: традиция. Обокрасть русского почитают за подвиг. Так вот, тем штыком убили.

– Отчего так решил? – вкрадчиво спросил Виктор, подливая водки в стаканы. – Разве ни у кого в округе нет длинного ножа?

– Чабаны и браконьеры длинными не пользуются – только туристы, и то «чайники», – пробормотал Алексей. – А они – народ вежливый. Да и с чего бы Алик отбивался от вооруженных незнакомцев кулаками?.. Будешь в избушке – посмотри, там возле крыльца тал растет, в метре от земли над тем местом, где труп лежал, на кожуре четкий отпечаток рукоятки штыка. Уж его-то трудно спутать с чем другим. Кто-то как замахнулся – так и припечатал… Спросишь, почему следователю не сказал? – поднял глаза Алексей.

– Догадываюсь!

– Правильно. Сидел бы сейчас и доказывал, что не хряк. – Он помолчал, морщась от застарелой обиды, заговорил, оправдываясь: – О многом передумал за эти дни. Ведь кто-то убил и ходит среди нас. Нож у меня могли взять только местные и двое или трое русских, знавших Алика. Толика Колесникова на несколько рядов проверили, Тимоха в городе, да и не было его здесь. Если бы он захотел отомстить Алику и заказал его, пришлось бы и нас с тобой убирать – слишком много знаем про его дела. Был тут еще один русский. Проходил мимо, пил чай у меня, рассказывал, что когда-то пытался резать эфедру на Байсаурке, но нашел окровавленную телогрейку, понес показать участковому, а тот проверил его самого, и оказалось, что он в розыске по алиментам. Посадили. Недавно освободился. То, что штык пропал, я хватился только после убийства. Первопроходец же ушел вверх еще при тебе, когда вы с Аликом работали, к вам, как понимаю, не заходил, про Алика ничего не говорил и не знал. Где шляется сейчас, не представляю. Вот и получается, либо он, либо местные, больше некому. Хотя… Не могу поверить, что среди здешних браконьеров и чабанов есть такой умный, кто убил и помалкивает: давно бы об этом все знали: они самогон-то тайком выгнать не могут, куда уж молчать об убийстве.

Стемнело. В проеме открытого окна показалась вечерняя звезда. Алексей скосил на нее глаза, вздохнул:

– Когда жили колонией, бывало, покажется в окне, – кивнул на планету, – скоро рассвет. Я по ней просыпался, как по часам. – Усмехнулся с грустью в лице и спросил: – Не жалеешь, что развалилась наша «хиппи-бенд»? – Пока Виктор собирался с мыслями, добавил: – А я иногда жалею. Головой-то понимаю, глупо жили и даже пошло, рано или поздно все могло кончиться хуже, но ведь было то, чего, наверное, никогда уже не повторится и до сих пор греет душу… Знаешь что?

Виктор взглянул на него и пожал плечами.

– Свой круг! Были и сволочи, но свои сволочи. Тебе еще предстоит понять, что такое гордое одиночество, если, конечно, задержишься… Одинокий и свободный – всегда слабый.

– Ну, ты даешь! Пожил со свиньями, стал коммунистом! – тихо рассмеялся Виктор. – Нынче партбилеты не помогают карьерному росту, да и не примут тебя в партию по недостатку классового атеистического сознания. Гляжу, в Бога ударился? Впрочем, сейчас это в моде.

Алексей протер стекло керосиновой лампы, зажег фитиль. Заплясали тени на стенах. Мутный коптящий огонек ярче высветил строгие лики в углу.

– Местные достали… Они – «Алла бесмолла», я – крестное знамение и «Отче наш…». Уважают.

– А если я с ними заодно: «Алла бесмолла»? – зевнул Виктор.

– Станут угощать возле порога. Простой народ выкрестов не любит, пусть примитивно, но чувствует в людях духовность и бездуховность. Даже чужая вера, чуждая, но культура вызывают уважение. Из всего, что я имел неосторожность затевать в этих местах, только два дела вызвали безусловное уважение соседей: постройка дома и приобщение к национальной религии. – Алексей сам налил водки в стаканы, бросил на гостя лукавый взгляд: – Тебе все это еще предстоит познать.

Виктор безучастно кивнул: учту, мол, повел подбородком в сторону икон:

– Нынче внедрилось модное словцо – имидж?

– Не совсем! – Алексей прищурился, разглядывая стакан на свет лампы. – Библию я давненько почитываю, но понимать начинаю только сейчас, в этой свинской жизни. И нахожу ответы на многие вопросы, в первую очередь – национальные, о которых мы не задумывались, кося под Запад. И вот пришло лихое время, а у нас вместо оружия марксистско-ленинский цитатник да слюнявые хипповские бредни заграничного происхождения.

– Будто эта тягомотина чем-то лучше, – раздраженно кивнул в угол Виктор: – Ударили по одной щеке – подставь другую; возлюби врага, лизни в зад палача своего, или как там? У мусульман хотя бы – око за око, зуб за зуб!

– «Око за око, зуб за зуб» – это как раз отсюда. – Алексей потянулся к полке над столом, снял толстую, потрепанную книгу со множеством закладок, раскрыл и прочитал: «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего; но люби ближнего твоего, как самого себя… Кто сделал повреждение на теле ближнего твоего, тому должно сделать то же, что он сделал. Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб…» – Алексей поднял глаза на Виктора: – Как раз то, о чем говоришь… – Перевернул страницу, пробегая взглядом текст: – Бросил на Виктора насмешливый взгляд поверх книги: – «А в городах сих народов, которых Господь, Бог твой, дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души; …Дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих, и дабы вы не грешили перед Господом, Богом вашим». – Он захлопнул книгу, положил на место и сказал терпеливым учительским тоном: – Вот тебе и взаимообогащение культур!.. Это вера воинов! Этими законами наши предки жили тысячу лет, а деды надумали все разом отменить и построить заново. Мы же и на тех и на других наплевали, истуканам поклонялись.

– Так ведь шутя, – повел плечами Виктор. – К тому же истуканы были исконно русскими, а на иконах сплошь евреи.

– Это как раз то, над чем я долго думал, – повысив голос, заерзал на месте Алексей, и Виктор понял, что задел за живое. Ему не хотелось полуночного разговора, он устал от пьянок и нетрезвых бесед.

– Иисус Христос – Бог, воплотившийся в человеческом теле. Может ли Бог, создавший русских, евреев, казахов, собак и свиней, быть кем-нибудь из них? Абсурд! Радоваться надо, что воплотился не в наших предках. Они поклонялись Богочеловеку и Святой Троице, а не еврею…

Виктор снова зевнул, безучастно мотнул головой, придвинул рюкзак, вытащил из бокового кармана пачку розовых десятирублевок, положил на стол.

– Все, что есть! В городе даже по нынешним неровным временам хватило бы на полгода, а здесь, если запастись продуктами, можно продержаться долго. Ты часто выезжаешь по делам, купи продуктов, сам знаешь чего. Если нужны деньги для дела – бери и трать по своему усмотрению. А я бы уже не хотел туда возвращаться.

– Круто берешь! – присвистнул Алексей.

При свете керосиновой лампы Виктор выглядел старше своих лет. Тени, как морщины, лежали на его лице, подчеркивая что-то зловещее и в то же время беспомощное. Почувствовав на себе пристальный взгляд товарища, он уронил голову на руки и пробормотал:

– Устал! От города устал, от людей… К черту!

Помянув с Алексеем Алика, Виктор не стал задерживаться на ферме, но рано утром, пока не поднялось солнце, ушел по скотопрогонной тропе, левым берегом реки, в избушку убитого друга. При поднявшемся солнце и набиравшем силу зное перешел ручей – границу участка Алика, теперь свою законную территорию, по крайней мере, до конца года. Монотонно шумела вода между камней, как год, как, наверное, сто лет назад. Виктор присел на камень, тот самый, на котором они частенько отдыхали с покойным компаньоном, и показалось ему, что Алик, покуривая и посмеиваясь, сидит рядом, просто он невидим.

Навязчиво вспомнилось, как спешили с Богутеком в райцентр на девятый день после гибели друга, когда разрешили хоронить, предупредив, что в морге нет холодильника. Думая, что тело раздуло, они с Богутеком выбрали в сельском магазине дорогой, просторный костюм, вполне приличный и для большого районного начальника. Такой добротной и дорогой одежды у Алика никогда не было, и оказалось, они напрасно купили самый большой, залежавшийся размер. «Он свеженький. Я кровь-то из него выпустила, – успокоила их санитарка, похожая на Бабу-Ягу и верящая в бессмертную человеческую душу… – А вы молодцы, что пришли. Он вас не забудет».

Виктор хмыкнул под нос, раздраженно мотнул головой, встал и одиноко зашагал по широкому полю у подножья скалистого склона гор. Поднявшиеся стебли тысячелистника цеплялись за джинсы. Запах набирающего цвет разнотравья кружил голову. Все выше поднималось солнце, на открытых местах становилось жарко.

Если не знать где лежало тело, можно было не заметить след почерневшей кровавой лужи у высокого крыльца: солнце, ветер и весенний дождь замыли оборвавшийся след человека. Как ни разглядывал Виктор тальник, разросшийся вблизи избушки – не высмотрел отпечатка рукояти штыка. Дверь в избушку была распахнута, но запах сивухи еще не выветрился. В черном от копоти казане иссыхало какое-то прокисшее варево. На нарах лежали два драных матраца, с лезущей из дыр ватой, в углу валялся замызганный спальный мешок. Мука, крупа, макароны – те продукты, которые они закупали с Аликом два месяца назад, по большей части были целы, что удивило Виктора. «Не разворовали!» – с уважением подумал о чабанах, кочевавших поблизости, суеверно опасавшихся вещей, особенно продуктов покойника. А вот стекла у керосиновой лампы не было.

Виктор вбил клин в рассохшееся топорище, попробовал пальцем заточку топора и пошел за дровами. В сотне метров от избушки был тайник. Вспомнив о нем, Виктор оставил топор на тропе, вышел к знакомой скале, отодвинул сухие листья. В укромной сухой нише под камнем лежала малокалиберная винтовка и патроны к ней, бинокль, порох, дробь, капсюля – все необходимое для охоты. Виктор взял винтовку, пачку патронов и бинокль, остальное положил на место и замаскировал.

Среди обычных дел по обустройству ночлега как-то незаметно зашло солнце, с верховий пади повеяло прохладой, и наступил вечер. Коптила керосиновая лампа без стекла, удушливо пахло горелой соляркой. Всякое место в избушке, всякий предмет вызывали навязчивые воспоминания: всюду был Алик, его голос, мимика, жесты. Как ни затянулось утомительное пьянство поминок, но Виктор понял, что просто так не уснет, поворочался на нарах, глядя на тесаные жерди потолка, сел, свесив ноги, нащупал в рюкзаке последнюю бутылку водки, поставил на шаткий столик. Бутылка вдруг качнулась и чуть не упала. Он чудом успел подхватить ее и ясно услышал, как облегченно матюгнулся Алик. «Допился!» – проворчал себе под нос Виктор, сковырнул пробку, нащупал на полке кружку, плеснул, хотел поднести к губам, чуть не пролил, зацепившись локтем за стол, и тупо уставился на нее. Затем, будто догадавшись, в чем дело, шагнул к печке, выплеснул водку на тлевшие угли. Синее пламя вырвалось из распахнутой дверцы. В трубе завыло и загудело. От случайного порыва ветра отрыжкой дрогнул полиэтилен на окне. Виктор опять сел на нары, минуту-другую побуравил початую бутылку неприязненным взглядом, но все-таки налил, выпил, и рассеялись тягучие тошнотворные мысли.

Все! Точка! Начиналась новая жизнь. Теперь у него была своя избушка в горах, свой участок, кое-какой запас продуктов и деньги, которые имеют свойство кончаться. Пока ему нужен был не заработок, а повод не скрываясь, жить в лесу. По большому счету ему уже не нужен был никто, разве Алексей, живущий на расстоянии полуденного перехода, и Виктор подумал, что давно стремился именно к такой жизни.

От ватного одеяла пахло Аликом. Виктор придвинулся к бревенчатой стене и стал впадать в болезненное забытье, в котором чудилось, что вдребезги пьяный товарищ храпит рядом на соседних нарах. «Лишнего плеснул в печь, – думалось в полусне-полубреду. – Душе без тела много ли надо?» И снилось, что на рассвете Алик поднялся первым, придерживая широченные в поясе брюки, в которых клали в гроб, прокашлялся и заковылял на тусклый свет гаснущей утренней звезды.

Рассвет был тих и нетороплив, как движение большой равнинной реки. На голубом небе комком не растаявшего снега висела луна. Виктор вышел из избушки, наклонился над журчащим ручьем, поплескал в лицо холодной водой и на миг почувствовал себя школьником в первый день каникул. Вытираясь своим полотенцем, он посмотрел на противоположный склон, на скальную башню, венчающую его, и решил, что следующую ночь проведет там.

До полудня он шел, мучаясь одышкой, быстро уставал и сильно потел. На полуденном привале, возле ручья, заварил смородиновый лист, перекусил, подремал на траве и поднялся новым человеком, полным сил, без следов похмелья. А когда по альпийским лугам выходил на знакомый хребет, перебрасывая винтовку из руки в руку, опираясь прикладом, как посохом, на душе было спокойно и радостно.

Вот и скальная башня. Возле нее, на песке, виднелись следы. Виктор слегка удивился тому, что Алик ходил сюда весной. А вот и новинка – бывшая лебедочная камера, с которой Алексей снял дверь, была отгорожена от «зала» бревенчатым срубом. «Наверное, Алик постарался. И для чего? – еще больше удивляясь, подумал Виктор. – Но, кроме него, никто не знал этого места». Посредине сруба – не то окно, не то дверь – рама из сухой рябины, обтянутая полиэтиленом. Вместо шарниров – лоскуты потрескавшейся кожи.

Чуть волнуясь, Виктор прошел через непомерно просторный бывший зал с высоким проемом и чистым небом над скалами, в пустоту, которая два года назад была обжита. Запах жилья так въелся в гранит, что не выветрился до сих пор, и явно попахивало дымком. Виктор осторожно потянул на себя раму – она подалась. Он согнулся вдвое и протиснулся внутрь. На месте бывшей печки, работавшей на солярке, стояла круглая жестяная чабанская, которую он принес когда-то с брошенной стоянки, рядом – подстилка из сухой хвои, на ней – знакомое одеяло с вылезшей из дыр ватой. Значит, Алик иногда ночевал здесь. В пещере было кое-что из посуды, незнакомый топор, пачка из-под муки двухкилограммовой расфасовки, той самой, которую они закупали весной.

Виктор хмыкнул, недоумевая, почему товарищ не сказал ему, что обустроил ночлежку в Башне, и выбрался на солнце. Снова его внимание привлек след резинового сапога. Виктор поставил рядом свою ногу в рифленом ботинке, отпечаток сапога был на треть меньше. Это слегка озадачило его: с некоторой натяжкой можно было допустить, что Алик ходил здесь в опорках из чужих маленьких сапог. Опорки эти Виктор искать не стал. Все равно, кроме своих, никто не мог побывать в Башне. А если кто-то случайно забрел, что с того?

Он рассчитывал остановиться здесь на ночлег, но было еще только три часа пополудни, погода стояла хорошая, можно было успеть осмотреть заброшенные огороды колонии. «Устраиваться – так с комфортом! – подумал. – Не таскать же на себе картошку».

Виктор надел просохшую на солнце рубаху, еще раз окинул взглядом просторный скальный грот, где когда-то был дом, и стал собирать рюкзак. Знакомым путем он спустился к озеру, побродил в лабиринте скал по заброшенным огородам колонии, нашел пару припрятанных лопат и рассмеялся: Лешка вывез отсюда даже ржавые гвозди, а лопаты почему-то забыл. Виктор внимательней осмотрел знакомые места, нашел ведро и тяпку. Сама судьба благоволила ему и его планам.

Земля давно оттаяла и просохла, можно было вскопать ее под посадки, но ему не сиделось на месте: хотелось по-хозяйски осмотреть доставшийся по наследству участок. Солнце стояло еще высоко, как в далеком детстве, день был ясен и долог. Он прошел узким каньоном до речки, впадавшей в Байсаурку, и, бесшумно спускаясь по мягкому, заросшему мхом склону, увидел внизу дым костра и оседланных лошадей. Выбирая укромные места и распадки, подкрался ближе, но из-под ноги сорвался камень, с грохотом понесся вниз. Люди у костра со спокойным любопытством оглянулись на шум. Никто не схватился за оружие, и Виктору ничего не оставалось, как спрятать под корнями ели свою малокалиберную винтовку и спуститься к костру.

Он подошел к людям в новеньком энцефалитном костюме, с модной стрижкой на русой непокрытой голове, солнце еще не обожгло его лицо, в прищуренных глазах мерцал спокойный холодок, на губах стандартная по случаю непонятной встречи полуулыбка – турист, и только.

Беззубый старик, сидя на корточках возле костра, пек на углях шипящий кусок кровоточащей печени, часто переворачивая ее тлеющим прутом. В его позе и движениях была высокомерная снисходительность учителя, решившего показать, как надо готовить, а не гордость повара за мастерство. Еще двое – мужчины средних лет, с круглыми чиновничьими животиками, лежали поодаль. Парень лет двадцати в белой киргизской шапочке почтительно наблюдал за приготовлением пищи.

– Ну, ни хрена себе гость! – приветливо прошамкал старик на хорошем русском языке. – Алик, что ли?

– Почти! – сдержанно ответил Виктор. – Мы с ним работали.

– А-га, слышал! Алик прошлый год давал мне патроны… Жакып меня зовут.

– Виктор!

Сидевшие возле костра неторопливо, с достоинством, пожали ему руку. Из кустарника вышел джигит с браунингом на плече.

«Подстраховались!» – подумал Виктор. Жакып понял его взгляд, заулыбался, тыча веткой в печенку.

– Нас местные инспекторы не любят.

– Из Киргизии? – спросил Виктор.

Кто-то кивнул. Один из чиновников пояснил:

– У нас леса мало. На юге – погранзона, на севере – перевыпасы… Где есть лес, там и дичь. Что ж теперь – одним казахам оленину есть? А ты из Алма-Аты?

Виктор кивнул, показывая, что эти проблемы его не касаются. Жакып что-то отрывисто сказал молодому браконьеру по-киргизски, и тот, расстелив брезентовую палатку, выложил на нее из переметной сумы лепешки, сахар, посуду.

– У тебя кружка есть? – спросили Виктора. Он пошарил рукой в рюкзаке, вынул черный котелок. – Садись, обедать будем.

Качались вершины елей, журчал ручей, дымок поднимался над кострищем. Сытная полусырая печень с горячим костным мозгом, чай с запахом мяты… Когда после еды Виктор вытирал руки о траву, ему показалось сном проведенное в городе время. Он – чикиндист, хозяин участка. Недавно похоронил друга. Киргизы, узнав, что Алик погиб, деликатно примолкли и вопросов не задавали: убившему судья – Бог и родственники убитого. Скорей всего, подумали о Викторе – убил, значит, была причина. Теперь скрывается, но это его, а не их дело.

Виктор распространяться о подробностях не стал, допуская, что убийца может сидеть возле костра. И это взаимное деликатное подозрение никого не оскорбляло, даже наоборот, вынуждало строже подбирать слова.

– Зимовать будешь? – спросил Жакып.

– Да!

– Один?

Он пожал плечами:

– Скорей всего, один.

– Я к зиме, может быть, перевалю в Казахстан. Трехлинейку возьму – самое лучшее оружие.

– Приходи, – кивнул Виктор. – Давно хотел поучиться настоящей охоте. – Вытряхнул чаинки из пустой кружки.

Видимо, Жакып ждал от него чего-то большего. Вздохнул:

– Тебе проще, ты здешний, а меня инспекция поймает – вздрючит на полную катушку.

– Могут! – согласился Виктор. – А ты не говори, что охотишься: заблудился, и все. Если сам о себе ничего не скажешь – я промолчу.

Старик заулыбался беззубым ртом, показывая пенек единственного и очень длинного зуба:

– Русских казахи тоже не любят… Тебе с нами водиться надежней.

Виктор промолчал, сдержанно улыбнувшись одними глазами. Киргизы, не торопясь, но очень слаженно и быстро разобрали сумки, подвязали их к седлам. Два джигита подвели к старику коня, подсадили Жакыпа в седло, вложили в его руку плеть. Тот важно, даже начальственно, махнул на прощание, и кони зарысили по тропе, к белым перевалам Иссыккульского хребта.

Виктор посидел возле затухавшего костра, поднялся на склон за винтовкой и решил остаться здесь на ночлег: лагерь обустроен, костер горит, вода рядом.

По одному и тому же месту люди в горах обычно проходят одним путем, выбирая его по силам и в соответствии со своей логикой. Ступив на звериную тропу, человек не сразу это понимает – тропа как тропа, и вдруг начинаются почти непосильные препятствия. Людская же тропа для зверя во всех отношениях удобна и привлекательна, если попутна и не настораживает опасностью встречи с самим человеком. Не любят звери человечьих троп, но иногда пользуются ими.

Виктор спустился по притоку до Байсаурки, хотел переправиться на другой берег, но в начале лета, когда от талой воды поднялись даже пересыхающие ручьи, это было не просто. Он сунулся было в воду и вскоре пожалел об этом, не удержавшись на ногах. Поскольку все равно намок, поплыл на другой берег, выбрался на сушу вблизи старой туристской стоянки, торопливо скинул мокрую одежду. Спички и патроны были в полиэтиленовом мешочке, поэтому не намокли.

Трясущимися руками он развел костер, обсушился. Почаевничав и отдохнув, собрал сырые вещи в сырой рюкзак, стал подниматься вверх по ручью, в надежде досушиться на солнце. Вскоре тропа затерялась среди кустарника. Какое-то время Виктор продирался сквозь него, раздумывая, не повернуть ли назад, невольно стал забирать вправо к крутому склону, заросшему ельником и мхом, и там опять наткнулся на сносную тропу. Сначала ему показалось, что это старый конный путь чабанов, но вскоре встретилась скальная преграда, которую лошади пройти не могли. Тропа оказалась звериной. Здесь было много козьих следов и груды засохшего помета.

Виктор миновал скалы, и его ботинки стали тонуть в мягком бесшумном мхе, среди которого тропа еле различалась. Вдруг впереди послышалось рычание, огромная тень мелькнула под деревьями, затрещали сухие ветки валежника. Впереди, в полусотне шагов, особняком росла раскидистая лиственница, на ее толстом суку, коряво торчащем в сторону от ствола, стоял медвежонок и с любопытством разглядывал человека.

Был тот случай, когда надо было уходить. Но куда? В непроходимую чащобу, из которой только что выбрался? Скользя, сдирая с камней куски мха, Виктор стал подниматься по склону. Задумка была простой – выскочить на скалы, где зверю его не достать, уйти по хребту и в удобном месте спуститься обратно к реке. Но возле скал затрещали кусты. Медведица преграждала ему путь вверх. У Виктора от такого поворота событий перехватило дыхание. «Спокойно!» – взял он себя в руки. Винтовка была заряжена, но затвор заперт со спущенной пружиной. Он торопливо передернул его, понимая, что в такой ситуации выстрел пулей малого калибра равноценен самоубийству.

Оберегая курок взведенного затвора ладонью, он взял правей прежнего курса, то есть почти в обратную сторону, показывая, что уходит от медвежонка. Медведица поняла его маневр. Опять под скалами затрещали кусты, и он увидел ее на открытом месте – огромную бурую толстушку с подслеповатыми глазками. Виктор выругался дрогнувшим голосом и скачками побежал вниз.

Преследовать его медведица не стала, но вынудила пойти по высохшему ручью и острым камням старой осыпи, густо заросшим травой и колючим кустарником. Торопливо продираясь сквозь них, Виктор часто оборачивался, поглядывая на склон. Там, под скалами, параллельно его пути тенью следовала медведица. Вскоре она отстала.

– Хорошая мамочка, – дрожащим голосом просипел Виктор. – Мать твою за ногу!

Он опять выбрался из пади, по которой хотел подняться и пошел к реке. Еще раз оглянувшись, рассмеялся. Предохранителя у спортивной винтовки не было. Виктор откинул затвор – патронник был пуст. Видимо патрон вылетел, когда он, торопясь, взводил винтовку. «Ну и дела! – пробормотал, расстроенный недостатком хладнокровия в критической ситуации. – Оказывается, ты еще и паникер?»

В начале июня Виктор вскопал огород и пошел на ферму, чтобы взять у Алексея семенной картошки. Продукты Алика еще не кончились, оставался даже сахар. Можно было подождать с посадкой еще с неделю, но он спешил, поскольку ботинки так безнадежно развалились, что пришлось подвязать проволокой подошвы. Ко всему он устал от одиночества, и беспричинная тоска стала томить.

Зной южного лета поднимался в горы. В низинах к полудню было уже очень жарко. Виктор заметно похудел, новая полевая одежда слегка обносилась и уже балахонила на нем, но была аккуратно выстирана и заштопана. Волосы на голове отросли и выгорели прядями, курчавилась светлая бородка, облупился нос, шелушились щеки. Зато глаза, будто ветрами отмыло, они блестели на почерневшем лице голубыми камушками.

За ручьем, отмечавшим половину пути до фермы, белые метелки тысячелистника поднялись выше колен. Здесь жара была злей и утомительней. Солнце припекало так, что Виктору пришлось вытащить из пустого рюкзака солдатскую панаму. Кошара перед фермой была заселена чабанской семьей. Вокруг расстилались поля, засеянные какими-то злаками. Напрямик, через поле, вытаптывая поднявшийся посев, клином мчалось стадо черных молодых свиней. Впереди несся сеголеток, в котором вряд ли осталась хотя бы четверть чистопородных, домашних кровей.

Возле кошары с подвывом и опаской залаяли чабанские собаки. Хозяйка с головой, плотно повязанной платком, истерично закричала, зазывая детей в дом. Стадо выскочило из посевов и помчалось к жилью. Женский платок высунулся и опять исчез в проеме двери. Мешок с комбикормом, оставленный у крыльца, зашевелился, как мяч, и пропал. Собаки выли и жались к стенам кошары. Свиньи не обращали на них внимания. Какой-то хряк в прыжке схватил баранью голову с кручеными рогами, положенную в тени, и высоко, чтобы не соблазнять собак, поволок ее за коновязь. Посмеиваясь, Виктор опустил бинокль, обошел стороной временное чабанское жилье. Зная Алексея как человека опрятного и хозяйственного, удивлялся – до какой степени тот запустил свое хозяйство.

Полуденный зной обжигал плечи сквозь рубаху. Голый до пояса свинарь валялся на раскладушке в юрте с поднятой кошмой над оголенными решетчатыми стенами и наслаждался чтением. Где-то лениво кудахтали куры, в кустарнике у реки повизгивали свиньи. Виктор подкрался к ферме почти незамеченным, громко свистнул. Захлопали крыльями, понеслись куда-то куры, громче завизжали свиньи, выбегая из лесу. Разомлевший от жары Алексей невозмутимо поднял голову и зевнул:

– А, это ты… Давненько!..

– Здорово, Чушкарь! – белозубо оскалился Виктор.

– Привет, бродяга!

– Там твои хряки устроили такой погром! – Гость кивнул в сторону кошары, думая, что озадачит хозяина.

Но Алексей злорадно усмехнулся:

– Поделом! Эти соседушки у меня трех подсвинков застрелили. Скоро со всей округи будут съезжаться: одни охотиться на моих свиней, другие мясо просить.

Алексей загорел до синюшной черноты, при этом его волосы так выгорели, что голова напоминала одуванчик. Он хмуро громыхнул канистрой, заливая керосин в примус, разжег его и поставил на голубую корону горелки чайник.

– Ну, здравствуй, здравствуй, – с любопытством стал разглядывать Виктора. – Не надоело скитаться? А знаешь, ты стал походить на Алика, – уставился на ноги Виктора в рваных, расползшихся по швам ботинках.

– Ты на себя прежнего тоже не очень-то походишь! – съязвил гость.

– Заходи сюда! В доме духота… А для тебя есть новость. – Алексей заговорщически ухмыльнулся. – Траву не резал? Не вздумай. Суверенитет, о необходимости которого так настойчиво талдычит радиостанция «Маяк», берет за горло не только глупых кооператоров, но и умных травников. Местное население возмущено: приезжают всякие неизвестно откуда, их траву собирают, а им ничего за это не дают. Как я понимаю, ваша контора со здешними властями делиться прибылями не желает, она – союзного подчинения. Вот и началось! У Толи Колесникова полмашины эфедры арестовали, выписали штраф на четыре тысячи. Толя платить, конечно, не собирается, да и нечем: рыбачит, стреляет зайцев, трет коноплю, тем и живет.

Виктор сел в тени, сбросил ботинки.

– Мне-то что с того? Такой поворот даже на руку – могу спокойно жить в горах, якобы ожидая перемен, если законы не дают человеку права жить в лесу просто так, потому что хочется.

– Думаешь, дадут? – усмехнулся Алексей. – Плохо знаешь местные порядки. Уже приезжал председатель, спрашивал про тебя. Я сказал, что ты известный художник, закончил полиграфический институт, книги оформлял. А он: зачем ему в горах скрываться? Пусть придет, пропишем и найдем работу. Так что готовь кисти, будешь писать плакаты в аулах типа «Партия женесенде!»

Виктор молчал, поглядывая на закипающий чайник, и Алексей эту заминку истолковал по-своему:

– И тебя загоняют в угол. Бежал бы, пока не поздно…

Виктор улыбнулся, зная, о чем пойдет речь дальше:

– А я был в нашей скале… Огород вскопал, – начал рассказывать о своих приключениях.

Вечером они резали поросенка.

– Чуни! Чуни! – на местный манер кричал Алексей, сзывая на кормежку свое беспокойное стадо. – Мать вашу! Уже неделю не подкармливаю… Чуни! Чуни! Чтоб вы передохли! – Рассыпал по земле полведра ячменя, который берег для кур. С визгом и хрюканьем со склонов, из кустарника доверчиво понеслись ко двору свиньи – белые, коричневые, черные, пятнистые.

– Без ружья не возьмешь! – Алексей вынес одностволку. – Вон того, пятнистого, долбани в шею. Ох, и замучил, проныра! Мешок хлеба спер.

С ружьем в руках Виктор, крадучись, обошел сбившееся над рассыпанным ячменем стадо. Пятнистый поросенок, будто почувствовал свой жребий, перестал толкаться, отошел в сторону, к кустам, встал боком к стрелку, дернул хвостиком, заверяя людей в своих добрых намерениях. Виктору показалось, даже морда кабанчика на миг преобразилась: на нее сошла печать духа и умиротворения. Прогремел выстрел. Поросенок упал, дергая копытами. Стадо шарахнулось врассыпную, но тут же вернулось к подкормке и с хрюканьем продолжило свои разборки. Алексей подбежал к подсвинку, пнул его, ткнул лезвием ножа в тугую щетинистую шею. Мгновение толстая кожа сдерживала острие, затем нож легко провалился в теплую трепетную мякоть, и густая струя крови хлынула на вытоптанную свиньями землю.

Пока хозяин относил в избу ружье, они обступили тушу собрата, слизывали кровь и подбирались к парящей ране.

– Отгони их! – крикнул Алексей, обернувшись. – Сожрут, не успеешь глазом моргнуть.

Наступили теплые вечерние сумерки. Зажглись первые, крупные, звезды. За ними осторожно стали высвечивать те, что помельче. Разделанная туша остывала под навесом, вареное мясо аппетитно парило на большом блюде, с которого когда-то ели всей общиной.

– Плохи твои дела! – вернулся к начатому разговору Алексей, позвякивая посудой. Он накрывал низкий казахский столик – достархан. Легкий ветерок с гор приятно продувал застоявшийся зной сквозь деревянную решетку остова юрты.

– Ну почему же? – лениво не соглашался Виктор, развалившись на войлоке. – Найти бы сапоги – и можно жить.

– Где? В скале? Мы колонией не выжили, а в одиночку с ума сойдешь… Пока я здесь, еще могу тебя прикрыть, но к зиме, даст Бог, разделаюсь со свиньями и сбегу. Одному же тебе – крышка… Так, может быть, вместе? Куда-нибудь на Алтай или Саяны. Там горы не хуже здешних.

Виктор рассмеялся:

– Ну и зануда! Я в отношении тебя тоже имею мнение, но не капаю на мозги, что вся твоя нынешняя маета – иллюзия. Ты не знаешь России, ты здесь родился и вырос. Поживешь там с годик, со всеми перессоришься, продашь последние штаны, вернешься, будешь радехонек и всем доволен. Ну, может быть, вместо свиней станешь разводить индюков. Лучше мест все равно не найти.

Алексей выскочил из юрты, вернулся с кипящим чайником, перебрасывая его из руки в руку, обжигаясь и рыча.

– Черта с два! Я слишком хорошо знаю нерусский мир, а вот ты ни шиша: порхаешь среди восточной экзотики. Горожанин… Чтобы здесь жить, нужно вместо души иметь желудок. Никогда русский человек, пока он русский, не примет Азию такой, какова она есть, а Азия не примет его. Еще вчера мы жили в СССР, в сущности, в Российской империи. Пусть на ее задворках, но дома. И отношение к себе имели соответствующее: с нами мирились, принимая таковыми, какие мы есть. Теперь все по-другому. Я кожей чувствую, как у местных меняется отношение ко мне. Надо быть уже совсем дерьмом, принимая правила, которые мне навязывают. Чтобы остаться здесь навсегда, надо или совсем уже себя не уважать, или презирать их всех, презирать так, как я не умею.

– Тебе что надо? – раздраженно спросил Виктор. – Ты сам-то понимаешь, чего ты хочешь? Земли в аренду? Она у тебя есть. Со свиньями не получилось, сам говорил, можно развернуться с индюками. И корма не нужны. Воли хочешь? Давай заново отстроимся в Башне. Деньги нужны – сей мак, Тимоха на корню купит. Даже этого не надо. Сходи пару раз в Киргизию через ледовые перевалы и доставь опиуху в Алма-Ату – риск минимальный, прибыли дурные. Ну, совсем надо быть дураком или неудачником, чтобы попасться на таком деле. А на те деньги ты любого местного бастыка[2] купишь: сам говорил – здесь все продаются… И корма тебе будут доставлять вовремя и свиней караулить. Где ты еще найдешь такое место? Там, в России, надо начинать все заново, а нам скоро по сорок лет. Вышел срок. Что-то нужно уметь, чего другие не умеют, чего-то достичь, чего другие не смогли. Ну, так купи себе весь этот район – времена-то вон какие… Казахи против тебя ополчились – ты к киргизам, они за перевалом… – Виктор скрипнул зубами, взял себя в руки, спокойным тоном попросил: – Найди мне что-нибудь из обуви. – И, не дожидаясь приглашения, взял с подноса сочный кусок свеженины. Алексей залил кипятком заварник, наконец-то отставил в сторону жгущий пальцы чайник и разлегся у стола на местный азиатский манер.

– Как мясо?

Виктор промычал, восторженно мотая головой. Алексей не спеша выбрал ребрышко с грудинки, попробовал, проворчал, мол, можно было и еще поварить. Пропустив последнюю просьбу Виктора между ушей, тихо и вкрадчиво спросил:

– А тебе что надо в жизни кроме сапог?

– Пожить спокойно и подумать, – высматривая следующий кусок, ответил Виктор.

– О чем?

– О том, как это так случилось: всю жизнь подавал надежды, за что ни брался, вызывал восхищение, да вот на этом как-то и застрял. Десять лет назад был хорошим оформителем и сейчас не хуже, но и не лучше, но становлюсь невостребованным: спрос на книги проходит. Так хоть бы по зверью стать специалистом к сороковнику-то, что ли: изучить повадки, понять образы… Из того, что прошлый раз отснял, – только пару слайдов опубликовали. Я другие и не показывал. Прихожу к знакомому художнику. Авторитет. За бугром печатается, импортную аппаратуру имеет, не мне с моим совковым «Зенитом» чета. Я думал, его удачам способствует мохнатая рука в Госкомиздате, но он показал мне один-единственный снимок алтайского медведя. Я посмотрел на него и захотел свою мазню сжечь. Талант, знание предмета и кропотливая работа – вот что было на его снимке.

– Таланта, значит, тебе не хватает? – ухмыльнулся Алексей.

– Таланта никогда много не бывает, но есть еще жизненный опыт, которого не хватает явно, – вздохнул Виктор. – С медведицей недавно столкнулся. Ну, она меня пугнула, конечно. Да и я… Не то чтобы воздух портил, но коленки дрогнули. А потом появился сюжет: медведица с медвежонком, как Богородица с младенцем… Прикинь! Да на такой гениальный кадр год жизни потратить не жаль.

– Кощунствуешь, сын мой, да что с тебя, нехристя, взять. Узнаю свое поколение. Нет бы Библию почитать. Куда там, нам ведь достаточно вдохновения. – И вдруг жестко отрезал: – Не сделать тебе гениального кадра! Да и вообще чего-нибудь общепризнанного.

– Это почему же? – сверкнул глазами Виктор.

– Создать что-нибудь на общечеловеческом уровне можно, проживая только среди своего единокровного народа, и только ради него, – многозначительно поднял палец. – Это один из главных выводов «свинского» периода моей жизни. Великий пример – Иисус Христос! Чужие народы при земной жизни готовы были признать его богом, а он ради своего, предавшего, неблагодарного на кресте распялся, за что и был признан многими народами.

– Опять за свое! – раздраженно поморщился Виктор. – Достал со своей Библией. Шизуешь!

Алексей не услышал его и продолжал:

– Нет под луной ничего отвратительней человека без родины и национальности. Более того, человек этот, если так можно назвать кишечно-полового космополита, не способен создавать духовные ценности.

– Да что ты говоришь? – усмехнулся Виктор. – Насколько я осведомлен, именно такие «гении» в подавляющем большинстве выставляются, публикуются огромными тиражами у нас, в Москве и за бугром.

– Что с того, что выставляются и публикуются? – с непробиваемой байской самоуверенностью возразил Алексей. – Для этого необязательно быть талантливым, важней – предприимчивым. Умрут, и закопают их тиражи вместе с ними. Какая это, к черту, духовность? Это заработок, халтура!

– Короче, философ! – раздраженно оборвал разговор Виктор, досадуя на свою невольную откровенность. – Все равно ты в этом ни бельмеса не понимаешь, а туда же! Скажи лучше – обувь даешь?

– Отрастил, блин, лапу, – проворчал Алексей. – Да в этих краях от Сотворения ни у кого таких не было, народ здесь конный, на ноги слабый. Есть у меня антивибрационные ботинки твоего размера. Завалялись со времен работы в партии. Но там след… Про заколдованного медведя что-нибудь слышал от чабанов?

– Болтали что-то, да я не понял…

– Как брату по крови открою великую тайну. Этот медведь – я! Зимой местные ухари начали охоту на моих свиней, ну и достали. Я вспомнил про ботинки с толстенной подошвой в три пальца толщиной и вырезал на ней подобие медвежьей лапы. Здесь все хорошие следопыты, подойти к зимовью или к юрте неопознанным трудно. А я с таким следом быстро выследил своих «друзей», стыдить не стал, потихоньку «конфисковал» ружье и бычка, возместив убытки. Если местные узнают, особенно про бычка, – мне конец… Или тебе, если я не сознаюсь, что ботинки мои.

– Покажи! Размер-то какой? Ходить можно?

– Да кто его знает, какой размер?! Большой. Я в них обутыми ногами влажу. Завтра покажу, далеко спрятаны.

– Лучше сегодня, – стал настаивать Виктор, – а то до утра буду мучиться и сомневаться.

После сытного ужина, развалившись на кошме, друзья неторопливо попивали чай. Поддавшись настойчивым просьбам друга, Алексей убрал посуду и уже в полной темноте, с фонарем, ушел в пойменный лес. Вернулся он нескоро, с мешком, перепачканным землей.

– Что так далеко запрятал? – удивился Виктор. – Не пулемет ведь.

Алексей озабоченно покачал головой:

– Живешь сам по себе, не знаешь, какие слухи ходят про медведя-шатуна с быка размером. Честно говоря, страшно отдавать: черт знает, чем все обернется.

– Раз другой обуви нет, что же делать?

– Понятно, – почесал затылок Алексей. – Может, что-нибудь придумаем – срежем подметку…

Прежде чем показать обувь, он запер дверь, занавесил окно и убавил свет керосиновой лампы.

– Ого! – Виктор подхватил причудливого вида обувь, повертел в руках. Это были странные ботинки: не из кожи и не из резины, а из чего-то вроде пластика, который долго не выдержит скальных осыпей и долгих горных переходов. Подошва действительно была очень толстой, а на ней вырезано жалкое подобие медвежьей лапы, больше похожей на человеческую ступню. Виктор расшнуровал ботинок, сунул ногу и сладостно смежил веки:

– Это же мой размер! Зачем испортил прекрасную обувь? Я ее у тебя покупаю за любые деньги, – снова повертел ботинок возле лампы, выискивая фирменное клеймо. – Плачу как за новые! – И спросил насмешливо: – Неужели чабаны верят, что это медвежья лапа?

– Ну почему же не верят? – обиженно проворчал Алексей. – Я, конечно, не художник, но здесь точность ни к чему: медвежий след ни с каким другим не спутаешь – расстояние между когтями и пяткой никто измерять не будет. Важен символ.

Он постелил Виктору на полу и пригасил керосиновую лампу так, что фитиль едва тлел, чудно очерчивая в доме предметы и их тени…

– Надо было унести ботинки, – пробормотал. – Ты их хоть в рюкзак положи, что ли. Вдруг принесет кого нелегкая, у меня будут большие неприятности.

«Чем ближе к городу, тем больше проблем», – думал Виктор, засыпая.

Алексей вдруг хохотнул в полутьме и приподнялся на локте.

– А что, если вырезать след голой человеческой ступни?

– Зачем? – пробурчал Виктор.

– Ты наделаешь следов вокруг моей фермы, а я в городе намекну кое-кому про снежного человека. Заявится толпа энтузиастов, поживет здесь, пока то да се, я им своих свиней скормлю.

– За полгода не сожрут, – пробормотал Виктор. – Они же у тебя плодятся, как тараканы. – Слова Алексея разогнали сон, и он спросил, зевая: – Неужели так трудно продать мясо? Дефицит ведь…

– Витек! Все просчитано, – вздохнул Алексей. – Местные сожрут, если отдать даром. За деньги – они мусульмане. На мясокомбинат живым весом сдать – транспортные расходы, налог, долги за корм, и я останусь должен. А считают они так: весной пропадала в совхозе картошка – привезли, вывалили возле избы, когда меня дома не было, и до сих пор уговаривают подписать накладную по цене отборной картошки. Мясо – подлый товар… Живьем привезешь – где-то содержать надо, здесь забьешь – перекупщик будет сбрасывать цену, пока бесплатно не отдашь, чтобы только не протухло. А что делать? Не буду же я за прилавком стоять. И о чем думал, когда завязывался на эту авантюру? Так же, как ты – дефицит… Мол, только привези – с руками оторвут. Кое-кто из знакомых покупает, когда привожу в город, и то чаще всего в долг, с недовольным видом – мол, мог бы и подарить, раз свое. Кровососы! Одичали бы уж напрочь или разбежались – и то выгодней.

– А что, дельная мысль! – помолчав, снова рассмеялся он.

– Ты про что? – спросил Виктор, не поднимая головы.

– Про снежного человека, – пробормотал Алексей и тут же всхрапнул.

Утром, спрятавшись от людских глаз в тугаях, Виктор, по назойливому требованию Алексея, при помощи ножа, стамески и наждачной бумаги вырезал на подошве ботинок босые человеческие ступни.

– Ух ты! – восхищенно выпучил глаза Алексей, разглядывая его работу. – Талант! Аж мороз по шкуре…

– Все? – самодовольно спросил Виктор. – Ботинки мои?

– Твои! – кивнул Алексей и добавил: – С медвежьей легендой, слава богу, кончено, начинаем проработку легенды о карамаймуне – то есть о снежном человеке. Карамаймуном будешь ты!

* * *

Избушку под скалой Виктор запирал на тяжелый навесной замок, купленный Аликом, и ключ прятал в том же месте, что и погибший друг. Поднимаясь по ущелью, он сначала увидел крышу прижавшегося к скале зимовья, затем дверь с замком. Казалось, все в порядке, но что-то насторожило его. Он остановился, осмотрелся: след подков на тропе, вытоптанная площадка возле крыльца, несколько конских куч, вспорот полиэтилен на окне.

Сначала Виктор подумал, что кто-то сделал это из любопытства, чтобы заглянуть внутрь. Отпер дверь, удивился, что банка со спичками лежит на полу, рядом чайник – как после землетрясения. Вроде бы ничего не пропало. Спускаясь к воде с чайником, нашел тальниковый прут с крючком из проволоки. Этим приспособлением кто-то пытался вытащить его вещи. Виктор даже рассмеялся. Внизу, в пойменном лесочке на берегу Байсаурки, пасся гурт телок, и стояла палатка. Других людей в округе не было. Похоже, по соседству поселился «крысятник», да еще и глупый, а значит, он придет в другой раз: у таких людей и зверей одинаковые повадки.

Караулить избу Виктор не стал, прятать продукты и посуду – тоже: убережешь от людей, не убережешь от дождя, мышей и белок. Напротив вспоротого окна закрепил доску с жирной надписью «Вор» и ушел на огороды. Через несколько дней, когда испортилась погода, он вернулся. Вскоре дождь кончился. Белые брюхатые облака поползли по склонам, над ущельем робко заблестело солнце, можно было снова уходить на огороды, но со стороны реки донесся глухой перестук подков – кто-то ехал по тропе. Виктор спрятал под нары новые ботинки, надел свои подремонтированные вибрамы. Незнакомый мужчина – по виду гуртовщик, подъехал верхом к ручью. Чуть смутившись ледяных глаз хозяина, что-то пробормотал о том, что живет рядом:

– Мимо ходишь, в гости не зайдешь…

– Не звали, – ответил Виктор неприветливо. – А тут еще какой-то шакал в окно лазил, не знаешь, кто?

Всадник еще больше смутился, и это задобрило Виктора.

– Заходи, – сказал приветливей. – Чай пить будем.

Всадник спешился, привязал коня, по крутому крыльцу забрался в избушку. Среднего роста, коренастый, с мелкими острыми чертами лица, на котором зубы чуть выступали вперед, делая его чем-то похожим на сурка с хитроватыми глазками.

– Рядом живем, помогать друг другу надо, как без этого в горах? – проговорил гость с сильным акцентом.

Виктор кивнул, посмотрел на вспоротый полиэтилен и усмехнулся: «Уже помог».

Выпив полкружки чая, отщипнув кусочек лепешки, гость непринужденно развалился и стал рассказывать о себе, зазывая русского на ужин, и Виктор согласился пойти к нему.

Симбай – казах из Киргизии, с Иссык-Куля, имел в районе влиятельную родню, потому и перевалил в Казахстан с киргизским скотом, взятым на откорм в аренду. Жил он в просторной брезентовой палатке с женой и помощником-киргизом. По-русски говоря, был пастухом. Симбай взял на откорм годовалых телок – турпаков, поэтому среди местных чабанов назывался турпачником. Его жена – проворная, смешливая бабенка лет тридцати пяти, сносно говорила по-русски, поплевывая за печку, рассказывала о житье-бытье, будто они с Виктором были близкие родственники.

Он разлегся на почетном месте. Симбай сел за достархан, свернув ноги калачиком и выпрямив спину. Когда достархан был накрыт и все почтительно примолкли, он поднял ладони, задрал приплюснутый нос и забормотал молитву. Лица домочадцев торжественно окаменели. Виктор, слегка обескураженный, поймал на себе мимолетный плутоватый взгляд хозяйки, вспомнив наставления Алексея, снял панаму, приосанился и размашисто перекрестился. Все трое с любопытством взглянули на него и рассмеялись, будто все предыдущее было шуткой.

Симбай много говорил о прежней жизни, о двухэтажном доме на Иссык-Куле, рассуждал о свободе: «Зачем все это, если нет воли?» По его словам, аренда была попыткой переиначить жизнь. Узнав, что Виктор годом моложе его, он заговорил еще свободней. Гость не спорил: слушал, кивал, поглядывал из-под прищуренных век голубыми льдинками глаз и не мог понять, как относиться к этому человеку: то ли пройдоха, то ли мужик с детским разумом?

– На праздник в село поедешь? – спросил Симбай.

Виктор отрицательно мотнул головой, он знать не хотел ни городских демонстраций, ни местных праздников.

– А мы бы съездили… Посмотри за скотом. Работы мало: вечером загнать на тырло, утром выпустить. Я тебе коня заседлаю.

– Нет проблем! – кивнул Виктор. – Если не дольше чем на три дня.

– Тогда приходи завтра к восьми часам сюда!

Что-то не понравилось Виктору в том, как была произнесена последняя фраза, да и в лице турпачника.

– Нет! Заседлаешь коня и приведешь его ко мне, а я посмотрю за скотом.

Теперь задумался Симбай. Возразил, не мотивируя:

– Нет, лучше ты приходи сюда!

Виктор усмехнулся, его смутные подозрения подтвердились, он ясно почувствовал социальную нишу, отведенную ему Симбаем.

– Я не батрак, я бич! – улыбнулся, пародируя Алика и шевеля пальцами босых ног. Его прищуренные глаза поблескивали холодком льда.

Ни Симбай, ни подпасок коня утром не привели, но уехали в село, оставив скот на поляне, а заседланного коня возле палатки. Через два дня с тяжелым рюкзаком Виктор шел вверх по ущелью и видел в бинокль, как вернувшиеся турпачники собирали разбредшихся телок. Может быть, он и пожалел о том, что пошел на принцип, подумав, что турпачник, скорей всего, не столько хитрый, сколько наивный.

Хотя Виктор и наслушался от Алексея всяких страхов про медведиц с медвежатами, которые в эту пору невероятно агрессивны, его странным образом тянуло в глухую и труднодоступную падь, где произошла случайная встреча со зверем. Именно там хотелось поставить зимовье, подальше от чабанов и турпачников. На лесистом склоне, сотней метров выше старой туристской стоянки, под корнями упавшей ели была почти ровная площадка метра три на три. Корни при падении дерева так вырвали дерн, что образовали три стены. Виктор расчистил место и соорудил под ними просторный балаган, обложив его мхом и дерном для тепла и маскировки, с брошенной чабанской стоянки приволок ржавую трубу и лист жести, из которого сделал печку. С хорошим спальником в таком балагане можно и зимовать, вот только вода далеко, за ней надо было спускаться на тропу к туристской стоянке. Туда Виктор и ходил, стараясь не оставлять следов, но однажды случайно наткнулся на свой хорошо сохранившийся след и в первый миг ему стало не по себе – у воды отчетливо отпечаталась едва ли не полуметровая босая человеческая ступня.

На полное благоустройство балагана ушло четыре дня. Теперь можно было жить по соседству с медведицей, не опасаясь непогоды, и Виктор отправился к ней налегке: взял продуктов на два дня, спальный мешок, кусок полиэтилена вместо палатки и кофр с фотоаппаратами и сменными объективами. Он легко выбрался на узкий хребет со звериной тропой среди скал и деревьев. Просматривая сверху падь, поднялся выше леса, но так и не обнаружил медведицу.

Вторую половину дня он пролазил среди черных скал, но и там не встретил зверей. Зато наткнулся на грот, в котором при нужде можно было переждать непогоду. Влез в него на четвереньках, осмотрелся. Пространство чуть больше одноместной палатки. На скальном полу подстилка из еловых веток. Виктор обернулся к выходу и снял с выступа несколько длинных ворсинок, затем еще и еще. Похоже, это была берлога. В ней он и заночевал, а утром, не разводя костра, залил водой из родника сухари в котелке, присыпал сахаром, тем и позавтракал.

И снова он напрасно прошлялся весь день. Только к полудню следующего заметил шевелящееся темное пятно. Сел, достал бинокль, долго подсматривал картины жизни медведей. Она была настолько мирной и семейной, что даже нагнала на него тоску. По людским понятиям медвежья семья была неполноценной, и мать-одиночка с детенышем своим видом словно укоряла Виктора за то, что один раз он был женат, а другой – долго жил с женщиной, вроде бы любившей его, но семьи создать не смог. И сама медведица в непринужденной обстановке совсем не походила на злобного хищного зверя. Скорей – на милую, чуть неуклюжую толстушку, чем-то напомнившую одну знакомую, добродушную и распутную девицу, о которой осталась светлая память со студенческих времен.

Виктор наблюдал за медведями в бинокль, пока не зарябило в глазах. С горных вершин струился прохладный ветерок и ненавязчиво теребил его отросшие волосы. «Задерет – так задерет! – накатила вдруг шальная мысль. – В конце концов, это не самая позорная смерть!» Он повесил на шею «Зенит» со слайдовой пленкой и приближающим объективом, второй фотоаппарат сунул за пазуху, осторожно спустился по крутому склону, вышел под ветер и стал подбираться к медведям по высокой траве с вытоптанными лабиринтами и черными «минами» медвежьих экскрементов. Несколько раз, следя за зверьми, он заползал в эти кучи и брезгливо отирал ладони о траву. Сначала их запах раздражал, потом перестал восприниматься.

Медведи поедали сочные зеленые дудки. Виктор, лежа на животе, очистил стебель, пожевал – горько, через силу проглотил, вскоре началась изжога: избалованный человеческий желудок не принимал звериной еды. Хотелось горячего чая.

Ветер дул от них и даже доносил терпкие дикие запахи зверинца. Виктору удалось подползти к медведице шагов за пятьдесят, на хороший выстрел, но не снимок. Стиснув зубы, он пополз дальше. Оставалось метров двадцать пять – тридцать. Видны были даже испачканные зеленью травяного сока черные губы медведицы. Был тот случай, когда мог бы помочь телевик, но его не было, а с тем, что имел, на снимке мог получиться лишь контур зверя. К тому же простой, случайный снимок медведя, каких тысячи, мало что значил.

Нужно было подползать еще ближе и ждать, ждать, пока звери не впишутся в композиционный замысел. Но медведица насторожилась, задрала голову, шевельнула черным носом, рыкнула, медвежонок прижался к ней, и Виктор почувствовал себя мальчишкой, пойманным подглядывающим за женщинами. Он стыдливо поднялся в полный рост и скинул панаму.

– Здравствуй, Машка! – сказал дрожащим голосом.

Она пристально взглянула на него строгими, колючими глазками, а он при этом почувствовал себя дурак дураком.

– Разрешите представиться, ваш покорный слуга…

Медведица рассерженно мотнула головой и зарысила вверх по ручью. Остановившись, на миг обернулась, и Виктору показалось – усмехнулась совсем как женщина, мягко отвергавшая ухаживание.

Добравшись до балагана, он два дня ел, отмывался и отстирывался. Настроение было прекрасным, несмотря ни на что, ему казалось, что свидание удалось. Рано или поздно он надеялся приучить медведицу к своему присутствию. «Закадрю Машку!» – самонадеянно посмеивался, вспоминая сцены знакомства с лохматой «дамой». Раздражали отросшие волосы, под бородой чесались щеки. Он наточил нож, кое-как побрился и подрезал пряди на ощупь. Погода стояла ясная, безоблачная, в задымленный балаган, где мыши начали обычный разбой, лезть не хотелось, и он ночевал под открытым небом: засыпая и просыпаясь при свете звезд.

Свежий ночной ветер пробежал по лицу. Виктор открыл глаза. Гасли звезды, на востоке чуть алела полоска ледников. Ночью сверху приползло белое облако, запуталось в скалах, изодралось и повисло над руслом реки. Поднялось солнце, клочья тумана вспыхнули, заискрились розовыми бликами. Из пади выплыл плоский огненный диск, растворился над кустарником, оставив двух головастиков в серебристых скафандрах. Виктор приподнялся на локте, протер глаза, затряс головой – видение не исчезло. «Проси пуховый спальник и сапоги, – пискнул в голове жлобский голосок, – и денег, денег!»

Один из пришельцев отстал от другого метров на десять, а тот, прихрамывая, ковылял по тропе к ручью, туда, где обычно Виктор набирал воду. Вдруг пришелец завопил, как ужаленный, отскочил в сторону, вполне по-человечьи и даже по-русски выругался.

Что там случилось возле ручья, Виктор сверху видеть не мог, но по доносящемуся топоту понял, что «головастики» бегут по тропе. Где-то там, под скалой, испуганный голос просипел:

– У-у, е-е-е! Кудашкин даже ракетницу не дал!

Виктор сплюнул, приходя в себя, торопливо сунул ноги в ботинки и поскакал наперерез. Пришельцы оказались слабее, чем он рассчитывал. Спрятав ботинки, ему пришлось просидеть на тропе минуты полторы в одних трусах. Уже мурашки поползли по коже, когда сквозь шум воды послышались тяжелое дыхание и треск кустарника.

У того, кто бежал первым, колпак сполз до самого носа. Виктор даже ноги с тропы убрал, чтобы бегущий не наступил на них. Но «пришелец», подбежав почти вплотную, резко остановился, замахал руками и хрипло заверещал. Второй, наскочив на него, сшиб товарища с ног, и оба повалились в колючий кустарник.

Тот, что бежал первым, с руганью сорвал колпак и поднял голову с нормальным лицом человека северной расы. Виктор в спортивных трусах сидел возле тропы, с любопытством наблюдая за странными людьми. Ветер шевелил промытые, клочками срезанные волосы, ноги были босы.

– Вы что, космонавты? – спросил, таращась на пешеходов.

– У-у, е-е-е! Ты откуда взялся? – пролепетал «пришелец».

– Живу здесь! – Только тут Виктор сообразил, что ранним утром на горной тропе выглядит так же нелепо, как и они. – Палатка у меня там! – махнул рукой в сторону. – Физзарядку делаю.

– Спортсмен долбаный! – необидно, со слезой в голосе проканючил «пришелец», выползая из-под товарища. – Плот у нас разбило, вещи утонули. А это, – ткнул пальцем в колпак серебристого скафандра, – подписались испытать новые костюмы для летчиков… Два дня не евши… Чабану кричали-кричали, что мы – люди, а он, как вчистит на коне… Хлеб-то хоть есть?

– Найдется! – посмеиваясь, сказал Виктор. – Наверху. Вы пока костер разведите, я принесу.

– Чем его разводить? – всхлипнул пришелец. – Все унесло: плот, вещи, спички. В чем были, с тем остались.

Второй, приходя в себя, прыснул сквозь сжатые зубы.

– Что балдеешь-то? – обернулся говоривший и тоже захохотал. Виктор рассмеялся за компанию, босиком сходил за котелком, преднамеренно затоптав прежний след своих ботинок, принес чай, сахар, несколько лепешек и три куска вареного мяса. Завтракали вместе.

– Там твой след, что ли? – спросил плотогон, с удивлением поглядывая на босые ступни Виктора.

– Мой! – ухмыльнулся он.

– Ну и лапа… Нет, большая, но человечья. А там, как глянул, е-мое, чудовище! Ты бы хоть лапти себе сплел, что ли!

До села и до первой автобусной остановки было километров пятьдесят, без привычки за один переход не дойти. Поколебавшись, Виктор рассказал, как найти его избушку и где лежит ключ. Советовал переночевать там.

Пришельцы ушли. Вскоре Виктор пожалел о том, что не проводил их, поскольку медведицу он не нашел, попусту прошлявшись еще три дня. Гости переночевали в его избушке, утром ушли, прихватив топор, кастрюлю и пачку сахара. Топор за ненадобностью бросили в километре ниже избушки, кастрюлю – возле фермы, а сахар оставили на перилах моста неподалеку от села…

– Эй, хозяин! – Виктор забарабанил кулаком в крепкую дверь фермы. – Сдох, что ли?

Сдох не сдох, но мог уехать – и не на один день, мог все бросить и укатить в город. Это было бы ударом ниже пояса, поскольку Виктор еле дотянул до фермы: в запасе не осталось ни сухарика, парой километров выше жилья пришлось снять ботинки и идти в опорках без задников. Что делать, другой обуви не было, а босиком далеко не уйдешь.

Виктор сел на жердину заваливающейся изгороди и стал думать, что делать. Его обгоревшее на солнце лицо приобрело кирпичный оттенок, волосы отросли чуть не до плеч, курчавилась короткая борода по щекам. В таком виде и в город-то выбираться стыдно.

Алексей вышел из леса с удилищем в руке, подстриженный, выбритый, ухоженный.

– А ты на Алика стал походить! – заговорил издали. – Еще возле кошары тебя заметил, ну прямо покойничек пилит в гости… Царствие ему небесное. Как живешь?

– Вот так! – Виктор тряхнул отросшей гривой. – Бритву сдуру не взял, а подстричь можешь только ты.

– Не надоело одному шляться?

Гость неопределенно хмыкнул, пожал плечами.

– Когда сапоги достанешь? В город ездил?

– Завтра и поеду, раз ты пришел. Не на кого было оставить свое свинство.

– Привези продуктов, одежды да сапог две пары или даже три. Машина за мой счет.

– Толика встретил? – спросил Алексей, отпирая дверь.

– Нет!

– Значит, разошлись. Он пошел к тебе долги отдавать. Говорит, занимал четвертак, когда ты у него ночевал… Закурился мужик, и явно не махрой, по-моему, у него уже и с мозгами что-то не того… – Алексей тряхнул головой и, переменив тему, насмешливо взглянул на друга: – Прокурор с председателем тобой интересовались. Браконьерили где-то в твоих местах, спустились к зимухе, на ней замок, а вид жилой. Такой факт сильно возмутил местное начальство: ни прописки, ни разрешения, еще и дома не сидит, когда большим людям приют нужен. Потребовали от лесника, чтобы тот сломал избу, а он им показал акт на выписку сухостоя для строительства временного жилища. Алик местную кухню хорошо знал. Позаботился.

– Ну и что теперь? – настороженно спросил Виктор.

– Ломать пока не будут. – Алексей сделал нажим на слове «пока». – Приказано явиться к участковому.

Виктор внешне никак не отреагировал на сообщение. Не дождавшись чая, схватил ломоть хлеба, намазал толстым слоем масла, стал с жадностью есть, оглядывая стены. Перемен в доме не было, разве исчезла паутина по углам, на промытых окнах висели свежие занавески, значит, приезжала жена. Как оказалось, неделю назад Алексей отправил ее в город и ждал Виктора, чтобы оставить на него хозяйство.

– Как твой гениальный кадр: медведица в образе Богородицы? – поинтересовался, гремя посудой.

– А никак, – прошепелявил гость набитым ртом. – Предлагал попозировать… Не захотела, несовременная, однако, дама. Сельпо! – И, прожевав, серьезно спросил: – У тебя рыбий жир был. Не выбросил?

– Нет. Но он старый, прогорклый.

– Сойдет. Есть одна идейка… Сапоги бы!

– Ты что, действительно, к медведице пытался подойти?

– Пробовал, да что толку, она за тридцать метров муху слышит. Это какую же аппаратуру надо иметь, чтобы снимать с сотни метров?

– Ты приближался к ней, с медвежонком?

– На тридцать метров подпустила, потом ушла.

– Ты что, умишком ослаб или от природы глуп? – повысил голос Алексей. – Медвежатник хренов. Почитай, что об этом пишут умные люди.

– То я не знаю, кто пишет книги и как их пишут, – проворчал Виктор. – Два раза подходил, и, как видишь, даже не пожеван… Тьфу! Тьфу! Тьфу! Почему бы ее не приучить к моему присутствию?

– Да она законного муженька, отца своих детей, после гона на свою территорию не пускает, а оператора-дрессировщика прямо так и возлюбит?! Оторвет башку – и будет тебе «гениальный кадр»! Ну, Россия-матушка! – простонал Алексей, закатывая глаза. – Такому, как ты, мужику пополнять бы генофонд нации, а он с медведями путается… Отчего мы, русские, такие дурные?

Алексей уехал на следующий день с попутной машиной. Перед отъездом как сумел подстриг гостя, и Виктор остался на ферме: кормил кур, отъедался, отсыпался, читал журналы, подобранные Алексеем, но никаких особых ужасов про повадки медведей не вычитал. Из собственного опыта и рассказов Алика он знал, что ни один нормальный зверь не бросится на человека, если есть возможность мирно разойтись.

Неподалеку от фермы Виктор подстрелил зайца, ободрал, пропустил мясо через мясорубку, смешал со сливочным маслом и рыбьим жиром, закупорил смесь в толстую бутылку из-под шампанского и выставил на солнце. Когда-то с Аликом они делали такую приманку для лис. Как знать, может быть, и медведицу заинтересует это приворотное зелье.

На ферму часто приезжали чабаны. Разговор то и дело заходил о шатуне-медведе и о карамаймуне – снежном человеке, – следы которого стали встречаться в долине. Некоторые гости уверяли, что это оборотень. Какой-то странный зверь два раза приходил на кошару Шаутена и задрал лошадь. По другой версии – у этого чабана собрались охотники, всю ночь пили водку, утром скот заволновался. Охотники послали разобраться самого молодого джигита, тот вышел на крыльцо с дробовиком и выстрелил в темноту дуплетом. Утром нашли убитого коня.

Через неделю Виктору стало невмоготу от жизни в перенаселенном месте. Гости раздражали, бесконечные разговоры и чаепития обрыдли. Он почувствовал, что может сорваться, испортить отношения с местным населением, чего ни ему самому, ни Алексею делать не следовало. Уклоняясь от встреч, утром он кормил кур, завтракал яичницей с лепешками, запирал дверь и уходил куда-нибудь, прихватив удочку или ружье. Алексей задерживался.

Вот и на этот раз, проснувшись до восхода солнца, Виктор не спеша позавтракал и отправился на реку рыбачить. Недалеко от фермы он высмотрел омут, где всегда был хороший клев. Здесь река входила в скальный каньон, место было укрыто от случайных встреч и глаз. Виктор забросил удочки, растянулся на камнях, наслаждаясь покоем и одиночеством.

Прошло часа полтора, может быть, два. Азартный утренний клев закончился. Поднялось солнце, и Виктор, изредка поглядывая на покачивающиеся поплавки, спрятался в тени. Вдруг на противоположном берегу реки раздался крик. Виктор поднялся, высматривая, откуда донесся странный звук, увидел всадника на высоком яру, тот смотрел вниз и размахивал руками, подавая кому-то знаки. Кому он кричал, Виктор видеть не мог.

В сотне метрах выше по течению река врывалась в скальную теснину, пенистые волны разбегались в стороны и бились об отвесные берега. Не успев успокоиться и выровняться, чуть ниже того места, где Виктор закинул удочки, река еще сильней сжималась скалами и здесь, перед новым препятствием, чуть ли не в середине русла, часть воды поворачивала вспять. Это было очень удобно для ловли рыбы на удочку, так как возле берега течение водоворота было несильным, но там, где ему противостояла отшлифованная волнами скала, булькала и клокотала воронка, задирая стоймя плывущие ветки.

И вот из белого пенящегося вала пробкой выскочила человеческая голова. Всадник на другом берегу пришпорил коня и галопом промчался за поворот реки. Над гребнем следующей волны мелькнули руки. По течению плыл человек. Он, наверно, очень устал и потому не греб к берегу, а просто держался на воде. Не использовать полсотни метров относительного затишья и пологого берега, на котором сидел рыбак, мог только сумасшедший.

Виктор схватил удилище, по пояс влез в холодную воду, нащупал под ногой прочный камень, уперся в него ступней и выставил удилище. Плывущему нужно было сделать всего лишь один взмах руками, и он бы ухватился за конец, но того пронесло в метре от конца удилища, и он не сделал ни единого движения в его сторону. Плывущий был русским – Толей Колесниковым. Мгновение он и Виктор почти в упор смотрели друг на друга. В мокрых глазах Анатолия не было ни страха, ни растерянности, Виктору даже показалось, что он насмехался над попыткой помочь ему.

Еще мгновение – и течение пронесло его мимо. Воронка сначала медленно, затем быстрей и быстрей стала втягивать плывущего в свою пасть. С нечеловеческой силой, как куклу, мотнула вокруг себя, но вместо того, чтобы попробовать выбраться из водоворота – нырнуть или выгрести в сторону, – Анатолий чуть не по пояс высунулся из воды, как-то странно скалясь, задрал к небу правую руку со сжатым кулаком, ребром левой ударил по локтевому изгибу. В следующий миг он крутнулся и ушел под воду с головой. Все это походило на глупую рискованную шалость.

Пока Виктор выбрался на тропу, пока обошел прижим – прошло минут пятнадцать. Если Анатолий не вынырнул за порогом и не сушится на берегу, то его должно было унести за поворот реки, куда ускакал кричавший чабан. Виктор постоял, слегка потрясенный случившимся, не сомневаясь, что пловец преднамеренно отказался от помощи, что он узнал его и подал знак. Но что хотел этим сказать? Непонятно! Про невозвращенный долг, что ли?

Постояв, Виктор раздраженно сплюнул и побрел к ферме жарить рыбу. Анатолий прожил в этих местах больше десяти лет и не мог погибнуть глупо, как выбравшийся за город турист. Скорей всего, он сорвался с переправы, может быть, просто плыл, чтобы остудиться от полуденной жары и нырнул в водоворот, зная, где будет выброшен. Каскадер драный!.. Так думал Виктор на пути к дому.

Ночью не было сна, дурные мысли лезли в его голову, в сарае то и дело слышалась возня. И вот уже совсем странно свиньи шарахнулись во двор, стали приглушенно повизгивать. Волк стаду одичавших свиней нестрашен. Может быть, к свиноматкам пришел дикарь-любовник? Виктор поворочался с полминуты и встал, не столько из опасения, сколько из-за бессонницы, вынул из банки с соляркой факел, поджег его и, прихватив заряженную одностволку, вышел из избы.

Свиньи жались возле загона и внутрь не заходили. Черная полоска волока с поблескивавшей струйкой крови тянулась от сарая в тугаи. Виктор пошел по ней и увидел мелькнувшую тень человека или зверя, выстрелил с одной руки, прижав локтем приклад к бедру, бросил факел на землю, перезарядить ружье было нечем. В нескольких шагах лежал мертвый подсвинок с кровоточащей дырой на шее.

– Эй ты, урод! – Его рука, привычно скользнув по поясу и не обнаружив на месте ножа, беспомощно сжалась в кулак.

Виктор сбегал в дом, схватил нож и патронташ, вернулся к догоравшему факелу, подхватил его, походил кругами среди кустарника – подсвинка не было. Он сделал еще несколько кругов, но, так и не найдя его, вернулся к загону. Затем несколько раз ходил в известном направлении – ни убитого подсвинка, ни брошенной второпях гильзы. Выругался:

– Хоть бы луна!

Было темно – хоть глаз коли. Подсвинка могли забрать вернувшиеся воры, могли утащить и сожрать собратья. Ничего не оставалось как бросить на землю погасший факел и вернуться в избу. Виктор, поставив у изголовья заряженное ружье, пригасил лампу и лег, прислушиваясь к возне за стеной.

Алексей вернулся через две недели, привез муку, крупы, макароны, подсолнечное масло, похохатывая, вытащил из мешка пару преогромных галош, при этом шутил, что, если их надеть на ботинки, след будет вполне человеческий – будто карамаймуна обули. После города товарищ был весел.

– Нет твоего размера – хоть заищись. Заказал знакомым продавцам болотники и литые резиновые сапоги. Обещали помочь… Куда, к черту, отрастил лапы, – снова загоготал. – На заказ шить надо. Пошляйся пока в антивибрационных. Кому какое дело, что след у них необычный: не медвежий – и ладно. Я уже намекнул кому надо, что в моих местах бывают странности: еле отвязался от одного корреспондента, который про домового писал. Приедут, никуда не денутся. Облапошим «чайников», продадим свиней и… «Пора на север!» – пропел с пафосом.

Кроме продуктов, одежды и галош Алексей привез ящик водки, ставшей в городе большим дефицитом, в селах ее тем более не было. Перетаскав груз в избу, он запер дверь на ключ.

– Бежать надо, – стал поторапливать Виктора. – Скоро явятся гости, начнут выпытывать и вызнавать, что привез. Не дай бог, кому-нибудь из местных сто грамм нальешь – после до утра не выпроводишь и на всю округу обиды – одному дал, другому нет… Азия!

С бутылкой и закуской друзья ушли в укромное место на берегу Байсаурки. Кончался знойный день. Зашло за вершины хребта солнце. По долине реки заструилась отрадная прохлада. Скромно попискивали комары.

– Ну, будем здоровы! – Виктор с жадностью выпил, отдышался и притих, ожидая первой хмельной волны. Напряжение последних дней и недель, раздраженное уныние и беспричинная тоска мало-помалу стали отпускать.

– Говорят, уныние – грех! – крякнул, шумно занюхивая выпитое душистым огурцом.

Алексей же долго рассматривал свой стакан, примеряясь к питью:

– Водка тоже от беса, но иногда чертовски приятно посидеть за бутылкой и поговорить с близким человеком. – Неприязненно заглянул в стакан, вздохнул и выпил залпом.

– Я тут без тебя пробовал Библию читать: так, с пятого на десятое, – похрустывая огурцом, начал Виктор. – Одно понял: где сидишь, там и сиди – не дергайся. Начальство не ругай и местных придурков не осуждай. Для Бога что эллин, что иудей – без разницы.

Алексей передернул плечами, посопел, морщась от выпитого, пожевал перо лука и повеселел:

– Во-первых, не эллин – в смысле грек, а еллин – еврейская диаспора, живущая среди язычников, как мы с тобой среди казахов. Теперь чувствуешь, как смысл меняется? Для Бога нет разницы между русским, живущим в России, и русским, живущим в Казахстане. И тех и других он любит одинаково. Но любит нас с тобой, а не моего соседа Шаутена – вот в чем дело!

Виктор хмыкнул, не зная чем возразить, а возразить хотелось, вальяжно вытянулся на спине, закинул руки за голову, повеселевшими глазами глядя в сереющее небо. Сгущались сумерки.

– Скажи еще: Иисус Христос – такой же националист как ты? – пробормотал.

– Вот именно! – заводясь, громче заговорил Алексей. – И патриот, и националист! Великие книги надо читать внимательно, над ними думали лучшие умы два тысячелетия сряду!

Виктор беззвучно затрясся от смеха:

– Ну, поехали, кухонная интеллигенция! Наливай по второй, пока дух на подъеме.

– Над чем балдеешь? – с ноткой обиды в голосе задиристо вскрикнул Алексей. – Нам скоро по сорок лет, это – срок, а мы не знаем, на чем стояла тысячелетняя Русь. Плакать надо. Что мы строили там? – Кивнул в сторону верховий реки и белеющих вершин. – Русскую общину? Вот! – сложил кукиш и поводил перед носом друга. – Потому и построили хипповский кибуц. И так будет до тех пор, пока не вернемся к истокам, к вере предков. И Ветхий, и Новый Заветы пронизаны одной сквозной идеей – идеей единения нации по крови и духу: брату своему прости все и прощай всегда. Не может или не хочет отдавать долги – терпи через семь лет, но иностранцу – ни обид, ни оскорблений. «Проклят, кто тайно убивает ближнего своего», но не врага. Вот, что стоит за новозаветным «не убий»! Ты только прикинь: Иисус едва успел родиться – на него начались гонения от единокровников. Он должен бы ненавидеть свой народ, но ценой своей крови и мук давал ему шанс спастись, хотя бы через покаяние: в первую очередь иудеям, потом – еллинам, потому что свои. Уже потом благодетельствовал всем остальным.

То-то сейчас по радио и телевидению всякий петух орет: «Патриотизм – последнее прибежище негодяев!» Боится расплаты сволота! Встретился я со знакомым, который недавно ездил в Россию, побывал там в каком-то городе, считая себя уникальным и редким специалистом, а ему говорят – не можем квартиру дать без очереди. Так он в возмущении: без оркестра, видите ли, встречала родина блудного сына.

Алексей вдруг осекся, помрачнел, налил водки в стаканы и пробормотал:

– Сейчас на место коммуняк лезет такая мразь… Правильно писатель Распутин сказал на съезде, что под русским имперским флагом опять пытаются похоронить историческую Россию.

– Ну вот! Приплыли! – Виктор поднял стакан, чокнул его краем другой, стоящий на земле. – Куда ж ты дергаешься, милый? Давай, я тебе помогу развести индюков. Мусульмане будут довольны.

Погоняв желваки на выбритых скулах, Алексей сверкнул глазами и поднял стакан.

– Допекут – поеду в Москву и пристрелю какую-нибудь русофобствующую падлу. По крайней мере за свой народ. Уж этого-то вера отцов мне не запретит.

Виктор цыкнул сквозь зубы, макнул луковым пером в соль на тряпице.

– Да ведь нас, русских, Россия, за которую ты на крест лезть готов, откровенно кинула. Двадцать пять миллионов бросила на произвол судьбы за ненадобностью. – Он пожевал, морщась от соли и горечи, добавил: – Впрочем, если Иисус для тебя идеал…

– Я и сам голосовал за суверенитет, – вздохнул Алексей, – но не потому, что хочу жить в суверенном Казахстане, а для того, чтобы в России нерусских стало меньше. А уж мы-то как-нибудь выберемся. Спецназ забрасывают на территорию врага и, если подразделение не выходит в срок, снимают с довольствия…

Виктор снова раздраженно сплюнул.

– Черте что в башке, – приглушенно выругался. – И как только Светка с тобой живет? Кстати! Черного поросенка в загоне зарезали. Пока я вора искал – туша пропала. То ли свиньи сожрали, то ли местные промышляют.

Алексей покачал стриженой головой:

– На местных не похоже. Где-нибудь в куширях пристрелить, загнать в свою кошару – это они могут. Но чтобы ночью, в чужом загоне… Таких здесь нет… Конопля созрела, из города приезжают наркуши и мелкие торговцы, прячутся в горах… Скорей всего, они. Одним поросенком больше, одним меньше… Пустяки.

На другой день Алексей договорился с чабанами, взял у них пару лошадей, чтобы Виктор увез продукты в свою избушку под скалой. С этим припасом можно было безбедно продержаться полгода, а то и до весны. Цены на продукты росли, деньги убывали быстро. Цены на меха тоже росли, и нужно было охотиться. К тому же охота на волка, вечного врага скотовода, была уважаема и почетна в глазах местного населения.

– Тут без тебя осенило, – загружая лошадей, обратился к другу Виктор. – Поскольку ты собираешься все бросить или продать, то солярная печка тебе ни к чему. Дай ее мне. На верхотуре солярки осталось тонны полторы, установлю печку где надо и буду обогреваться. Мне надолго хватит.

– Забирай! И трубы к ней возьми.

Большую часть продуктов Виктор оставил в избушке, часть перевез в балаган, печку с трубами спрятал под Башней. После фермы он чувствовал себя отдохнувшим, с хорошим настроением стал готовиться к зиме: в середине сентября насолил грибов, насушил барбариса, накопал картошки, ссыпав ее в известную ему пещерку, служившую когда-то погребом. С ведром отборного картофеля в рюкзаке вышел к своему балагану, отдохнул и утеплил его. Затем несколько раз он поднимался по глухой пади, но медведицу так и не встретил: она куда-то ушла вместе со своим постреленком.

В середине октября, ночью, как-то неожиданно, без заморозков, закружил снег. За полночь, разбуженный странным чувством, Виктор открыл глаза и увидел неестественный свет, наполнивший балаган, высунулся наружу: звезды, луна, бело вокруг. Упускать такой денек было глупо, ведь у него кончилось мясо. Он растопил жестяную печку, согрел чай, наспех позавтракал в темноте, натянул галоши на ботинки, стараясь не оставлять следов, осторожно спустился к тропе, разулся, переправился через реку, затем, уже не беспокоясь о следах, пошел вверх по пади.

Не прошел он и часа в предрассветной утренней полутьме, как заметил отблески костра. В нос ударил запах гари. Крадучись, Виктор подобрался к бивуаку. Ветер дул сверху, собаки не подавали голоса. Возле затухающего огня дремали знакомые браконьеры-казахи из села. Неподалеку от них паслись расседланные кони.

Охота была испорчена. Ладно бы только охота. Местные все равно обнаружат его след и по своему природному азиатскому любопытству не поленятся проследить, откуда он взялся. А след может вывести к тайному балагану.

То ли сменился ветер, то ли Виктор сделал неосторожное движение – собаки учуяли постороннего и с лаем бросились в его сторону. Дремавшие браконьеры зашевелились, закашляли, посматривая в сторону разъярившихся собак, но от костра не отходили, видимо, решили, что собаки загнали на дерево какого-то зверька. Охотники подбросили в огонь дров, кто-то прикрикнул на собак, но они залаяли еще яростней.

Виктору нужно было выходить к костру и как-то объяснить свое появление в этом месте в столь раннее время или… Шальная мысль пришла ему в голову. Он сдернул с ботинок галоши и, ступая в свой след, пошел в обратную сторону. Расчет был прост: пока браконьеры поднимутся и заседлают коней, он будет на скалах, где слабым на ноги всадникам его не догнать, и, таким образом, уведет след в сторону от балагана.

План был хорош, да только собаки попались дурные – давясь лаем, подступали все ближе, окружали, угрожая покусать. Особенно яростным был пес с обрезанными ушами. «Этот у них за главного!» – решил Виктор, изловчившись, огрел его прикладом по морде. Пес завизжал, отскочил в сторону, бросился на двух сопровождавших его собак, вымещая на них оскорбление и боль.

Вскоре собаки отстали. Виктор вышел к реке. Здесь, на камнях, его прежние следы были почти незаметны. Показался край солнца. От теплого ветерка выпавший ночью снег исчезал на глазах. Виктор потоптался на месте, отвлекая преследователей от неприметных отпечатков галош возле своей переправы, и зашагал к скалам глухого ущелья, выбирая заснеженные места, чтобы отпечатки были поотчетливей. Он со смехом оборачивался, прислушиваясь к погоне. В свете осеннего утра преогромные следы босых ног впечатляли.

Охота не удалась, но день был прожит не зря: в верховьях глухой пади он обнаружил следы Машки и медвежонка. Как оказалось, территория медведицы занимала не такую уж большую площадь, и найти ее было вполне возможно, но Виктор не стал отвлекаться, спустился в балаган, предварительно высмотрев в бинокль, куда ушли следы конников. Здесь он торопливо перекусил, не разводя огня, бросил в рюкзак несколько лепешек, уложил пару фотоаппаратов, замотанных в свитер. Подумав, прихватил бутылку с пахучей смесью и, чтобы она не выветрилась в пути, решил намазаться непосредственно перед встречей.

На знакомую парочку он вышел без особого труда. Медведи неторопливо копали какие-то корни, но место, которое они облюбовали, меньше всего подходило для наблюдения: ближе чем в семидесяти – восьмидесяти метрах укрыться было негде. Виктор понюхал, пожевал один из недоеденных корешков – ничего, даже сластит. Пробираясь ближе, то и дело натыкался на полосы и лужи: похоже, что у его мохнатых друзей было расстройство желудков. Виктор решил, что, по звериным понятиям, это не столь серьезный казус, чтобы откладывать свидание на следующий год.

Ему удалось подползти незамеченным к обломку скалы, лежащему на склоне. Прячась за ним, он достал бутылку, с приглушенным хлопком выдернул пробку. В нос ударил не такой уж противный запах прелых шкур. Без брезгливости Виктор вытряхнул на ладонь перебродившую массу, местами натер ткань ветрового костюма, шапку. Смазал даже ботинки. Заткнув бутылку, спрятал ее меж камней. В животе как-то странно заурчало, и отрыгнулся желудочный сок с привкусом разжеванного корешка. Виктор сунул «Смену» в боковой карман, повесил на шею «Зенит» с приближающим объективом и стал ждать. Он просидел за камнем больше часа, но медведи нисколько не приблизились к нему. Запах, на который он рассчитывал, то ли не доносился до них, то ли был им безразличен.

Вечерело, солнце уже золотило Башню на противоположном хребте. Нужно было возвращаться ни с чем, а эта встреча, скорей всего, последняя в этом году, со дня на день медведица и подросший за лето медвежонок залягут в зимнюю спячку. Виктор не мог ждать дольше и не хотел откладывать съемки до весны: перекрестился, поплевал через плечо и пополз на четвереньках, но не напрямую, а со стороны, будто хотел незамеченным пробраться мимо.

Пожалуй, ему удалось скоротать почти половину расстояния до зверей, но этого все равно было мало. Он опасливо попытался поймать их в объектив, приподнялся, и в этот миг был замечен. Без того колотившееся сердце застучало так, что в ушах загрохотала барабанная дробь. Нужно было что-то предпринимать, и Виктор стал ползать на четвереньках, делая вид, будто ест иссохшие на корню побеги.

Медведица раздраженно зарычала и сделала несколько скачков в его сторону. Виктор понял, что она выходит на ветер, и стал отползать к склону с мелкой осыпью, но медведица подскочила к обрыву, отрезав путь к отступлению, пошевелила черным носом и даже сделала вид, что совершенно равнодушна к самозванцу, вроде бы даже что-то понюхала, сорвала, пожевала. Он даже не успел по-настоящему испугаться – с кошачьей легкостью она метнулась в его сторону и сшибла мохнатым боком. Запах дичины ударил в ноздри. Виктор вскрикнул, приземлился на четвереньки, с ужасом услышал, как хрястнул о камни дорогой объектив, и, сдирая кожу с ладоней, кувыркнулся вниз по осыпи.

– Ну и дура! – Остановившись, поднялся на подрагивающих ногах и покрутил кровоточащим пальцем у виска.

Медведица сверху, как показалось, с любопытством взглянула на него, фыркнула и мотнула лохматой башкой, как лошадь.

Дешевенькая «Смена» была целехонька, а вот на «Зените» объектив был помят, но разбираться было некогда. Виктор не решился вернуться к камню за рюкзаком, сунул фотоаппараты за пазуху и побежал вниз по пади.

Ночью снова падал снег, на этот раз тяжелый и пушистый. Пришла зима. Через день он вернулся к месту последней встречи с медведицей. Рюкзак лежал под снегом нетронутым. Медвежьих следов на склонах не было. Судя по всему, искать их не было смысла, да и не хотелось. Впрочем, ему уже ничего не хотелось: беспросветный приступ хандры подкатил к самому горлу. Чтобы как-то избавиться от него, он отправился вниз, в избушку. Что там неудавшийся кадр, испорченный фотоаппарат, глупая жизнь! Хандра волочилась следом, заползала в самые светлые уголки души, пакостливо оскверняла даже то, что прежде казалось святым.

* * *

– Ну, наконец-то! – Алексей радостно ткнул Виктора кулаком в бок. – Я, грешным делом, уже подумывал, не случилось ли что. А у меня такие дела разворачиваются… Даже корреспондент из Алма-Аты приезжал. Здешние чабаны рассказывают, что на них напал «карамаймун» ростом метра три. Собак – руками чуть не разорвал, колхозного коня увел. На днях должны приехать энтузиасты из какого-то общества. Будут ловить снежного человека… А тебе я сапоги привез.

– Водка есть? – угрюмо спросил Виктор.

– Есть! – удивленно поднял брови Алексей.

– Наливай! – Виктор сбросил рюкзак, снял куртку, сел за стол.

– Что, прямо сейчас? Подожди, хоть закуску приготовлю…

– Ничего не надо. Наливай! – Виктор придвинул к себе граненый стакан. – Полный лей, не жмоться!

– Не жалко, но странно как-то, – пробормотал Алексей, достал початую бутылку и налил стакан до самых краев.

Виктор, не отрываясь, выцедил все до последней капли. Шумно вдохнул, скользнув тусклым взглядом по чистому столу, смежил веки, сосредоточенно наблюдая, как растекается зелье по телу. Алексей нарезал крупными ломтями хлеб, положил на тарелку кусок свиного сала. Обветренной рукой Виктор потянулся к закуске.

– А я тебе сапоги купил! – снова сказал Алексей настороженным голосом. Не дав гостю прийти в себя после выпитого, достал из-под койки болотники сорок седьмого размера и пару резиновых литых сапог.

– Уж эти-то ты сможешь надевать с толстой портянкой. Продавщицы говорят, что обуви большего размера не бывает, сорок восьмой – это чемодан, – попытался шутить.

– Сапоги – это хорошо! – розовея, пробормотал Виктор и наконец вымученно улыбнулся. – Помыться бы, – почесался, яростно запуская пятерню под свитер.

– Это мы мигом. Нагреем воды, отпарим, отмоем, ты ведь у нас был чистюлей. – Лешка завертелся, хватаясь за все разом. Виктор тупо наблюдал за ним, неторопливо пережевывая горбушку с салом, и с облегчением чувствовал, как отступает лютая, звериная тоска, а жизнь обретает смысл. Неверной рукой он налил себе еще четверть стакана.

– Уф! – облегченно мотнул головой. – Надо с собой водки брать, а то так и шизануться можно… Старый стал, что ли? Ни в городе такого не бывало, ни в общине.

– Год такой! – гремя посудой, поддакнул Алексей. – Страна разваливается, чикинда мрет… Толю Колесникова нашли вскоре после того, как ты ушел вверх. Утонул. Чабаны говорят – в водоворот затянуло.

– На моих глазах, – помолчав, хрипло выговорил Виктор и отодвинул стакан. – Как тебя видел его в водовороте.

Алексей уставился на него с перекошенным лицом, синяя вена набухла на лбу.

– Самоубийство? – спросил одними губами.

Виктор пожал плечами:

– Я думал, он шутит.

– Самоубийство! – прошептал Алексей, присев на порог. – Я так и думал, – вскочил, лихорадочно замахав руками, торопливо заговорил: – Когда попадаешь в воронку, у тебя два пути к спасению: вытянуться в сторону от оси – и центробежная сила выбросит из водоворота, или сложить руки под головой и нырнуть поглубже, – с каким-то нездоровым азартом стал изображать позы, поднимая и вытягивая мозолистые руки. – Как делал Толя.

Виктор, нетрезво ухмыльнулся, поднял руку со сжатым кулаком, левой ладонью хлопнул по локтевому суставу. Глаза его протрезвели, губы удивленно искривились: вдруг сам догадался, что означает этот жест.

– Это он мне, что ли? – спросил с недоумением.

– Нам, – свесив голову, простонал Алексей. – Отсюда каждый выбирается по-своему… По крайней мере, Толя не сломался… Но это не путь: самоубийство – большой грех! Все равно что бросить божий дар в лицо самому Господу… Спаси и помилуй! – перекрестился, забегал по дому с окаменевшим лицом и остановился в дверном проеме, глядя мимо Виктора.

– Наверное, Толя хотел всех нас обмануть и самого Господа: дескать, упал случайно в воду, попал в водоворот… Отчего мы все такие глупые? – искренно всхлипнул и вдруг мотнул головой с выстывшими ледяшками глаз, выкинул вверх сжатый кулак в том же непристойном жесте: – Вот им всем! Я выберусь иначе, чего бы это ни стоило!

Странности товарища не удивляли Виктора, Алексей всегда тяготел к позе, любил выражать свои чувства с пафосом, но на этот раз в его лице было что-то настолько беспомощное и отчаянное, что Виктор, крякнув, снова придвинул стакан и выпил, прохрипев сквозь спазм:

– Ты не пробовал смотреть в ствол взведенного ружья? Очень успокаивает.

Энтузиасты из общества «Снежный человек» прибыли на автобусе после полудня, погожим зимним деньком. Следом за ним пришел грузовик с продуктами и снаряжением. Слегка поправив печь, энтузиасты расположились в пустующем чабанском зимовье рядом с фермой. Вместе с ними приехал на уазике председатель совхоза и помог гостям устроиться в совхозном здании, но к свинарю-кооператору не зашел. Алексей, ходивший знакомиться с горожанами, вернулся слегка озадаченный и даже опечаленный.

– У них такие продукты – будто отоварились в цековском магазине, и это когда все по талонам и по блату. Что им моя свинина? Разве для экзотики… Говорю, полудикое мясо по десять рублей за килограмм. Разве это цена, когда бутылка водки стоит уже полсотни?.. Да из дикаря такой шашлык можно приготовить – на мармелады-шоколады смотреть не захотите… Гляжу им в глаза, а в них калькуляторы: мырг-мырг – расход-приход… Короче, режем поросенка килограммов на тридцать, даем на пробу. Дальше видно будет.

Старший из прибывших ловцов – бородатый мужик, узкоплечий и широкозадый – меньше всего походил на авантюриста или ученого и, если бы он не носил бороды, то смахивал на бюрократа средней руки, амбициозного, истеричного, или, может быть, на художника-авангардиста. «Бородатый Винни-Пух», – сразу окрестил его Алексей.

Виктор, пропьянствовав на ферме два дня, отмылся, постригся и побрился, помог Алексею зарезать и разделать поросенка, потом кабана. Кооператор вскоре повеселел: прибывшие хоть и считали, что их уникальное занятие предполагает восхищение и одаривание окружающими, попробовав дешевого свежего мяса, стали покупать его все в больших количествах.

Алексей то и дело сновал с фермы на кошару. Виктор тоже засобирался знакомиться с туристками, но друг уперся:

– На тебе, на твоем инкогнито, построен весь мой план и все надежды с этим связаны. Выпьешь там у них, начнешь девиц лапать, как Алик, хвастаться возвышенными чувствами к медведице, вдруг и босые ноги предъявишь на обозрение. Не совсем же они дураки – соберутся и уедут… Дай мне хотя бы месяц. Я тебе другим разом из города какую-нибудь девицу привезу.

Виктор, затребовав еще одну бутылку, согласился, что друг прав, но задерживаться на ферме не захотел: засобирался к себе, чувствуя, что на душе полегчало. Ночью снег чуть припорошил горы. Утро обещало быть солнечным.

– Последняя услуга, – попросил Алексей, помогая ему надеть рюкзак. – С твоими ногами пройти несколько лишних километров – пустяк, а для меня подмога. Ты так ненавязчиво оставь где-нибудь босой след, чтобы заинтриговать этих мудрецов.

Виктор ушел на рассвете в новых резиновых сапогах с теплыми портянками, унося ботинки с галошами в рюкзаке. «Ну вот, – думал, неторопливо шагая по заснеженной тропе, – охотничий сезон, к которому готовился с самой весны, начался. После следующего снега можно проверять капканы и петли». Добротные сапоги почему-то казались ему неудобными, хотя в этих местах все ходят в такой обуви круглый год. Через несколько километров, у ручья, на границе своего участка, Виктор переобулся в растоптанные ботинки, надел поверх подметки с человечьим следом галоши и веселей зашагал к избушке.

Он отдохнул в домике Алика под скалой, достал из тайника малокалиберную винтовку и ушел вверх по берегу Байсаурки, в места, где были расставлены петли и капканы. От холода вода в реке была прозрачней, камни под ней пестрили сочными красками. Причудливые кристаллы выросли на сугробах у берегов, легкая дымка висела над загустевшими разливами перекатов. Пришло время, когда ни зверю, ни человеку не отделаться от своего следа.

Охотник вошел в пойменный лес и почувствовал, как посветлело на душе: воздух стад чище, небо голубей. Впереди две раскидистые ели, вывернутый из земли корень, за ним поставлен капкан. Сначала Виктору показалось, что снег вокруг чист и нет никаких примет проходившего зверя, потом высмотрел в бинокль пятно на снегу из непонятно откуда взявшейся земли и сидевшую на дереве ворону.

Еще недавно в этом лесу охотился Алик. Здесь, под пнем, он каждый год ставил капкан и каждую весну раздраженно совал в его взведенную пасть свою дубинку. Капкан с готовностью срабатывал, подскакивая, впиваясь дужками в древесину. Добыча снова всю зиму ходила мимо, но Алик со странным упорством надеялся поймать волка именно здесь. Лес напомнил о нем, о живом человеке, а не о мертвеце с разинутым ртом, с перепачканными гипсом зубами, с которых снимали слепок. Казалось, образ, переселившийся в этот лес, продолжает жить своей обособленной и независимой жизнью.

На этот раз в капкане сидел волк. Он не прятался и не выказывал себя: лежал на брюхе, преспокойно грыз свою лапу, зажатую капканом, и, не мигая, смотрел на охотника. Взгляды человека и зверя встретились. Виктор почти сразу узнал светло-карие, почти желтые глаза, с запрятанной в глубине насмешкой, прислонился плечом к дереву, поднял ствол винтовки, постоял с минуту, но стрелять не стал.

Кровь густеющей струей сочилась из культи. Волк со знакомыми глазами зализал ее, неспешно поднялся на три лапы, скакнул раз, другой, обернулся. «Ну, разве можно так?» – сказали его глаза.

Весной, после расчета за нарезанную зимой эфедру, Виктор, задерживаясь по издательским делам, снял комнату у знакомых, и Алик во время своего последнего наезда в город остановился у него, несмотря на то что сам жил на птичьих правах. Алик, как всегда, запил, стал раздражать хозяйку квартиры и всех, кто здесь жил. Виктору он тоже быстро надоел, но Алик, стосковавшись по общению, не мог пить и веселиться, не мешая другим.

– Научите своего друга пользоваться унитазом, – сжав побелевшие губы, холодно заявила обычно приветливая хозяйка. – В конце концов, я не могу жить в таких условиях, когда седло постоянно обрызгано!

К радости живущих в этой квартире, Алик вскоре засобирался восвояси, но все медлил, все откладывал уход, еще больше раздражая жильцов: то принимался штопать штаны, то шапку не мог найти. Уже и сам не в силах ждать, когда за ним закроется дверь и в комнате устроится привычный порядок, Виктор начал приборку. Алик, уже одетый, с драным рюкзачком на плече, бессмысленно топтался у двери и виновато предлагал помощь.

– Сам сделаю! – отмахивался Виктор, азартно елозя мокрой тряпкой по полу.

«Ну, разве можно так? За гостем, и замывать пол? – сказали тогда глаза друга. – Да еще в дорогу!» Смысл взгляда, значение приметы, через которую суеверно переступил его компаньон, Виктор понял после похорон. Алик шагнул за дверь. Покалеченный зверь неторопливо скрылся за елками. «Ну, разве можно так?» – обернулся напоследок всем торсом с негнущейся волчьей шеей.

«Почему не стрелял? – спросил себя Виктор. – Садистская забава котов – мучить добычу?» Он беззвучно спустил пружину затвора, потоптался на месте и побрел дальше, не ответив на свой вопрос.

Прошла неделя, опять потеплело, оттаяли альпийские луга, маралы, круторогие горные бараны, ушли на открытые пастбища, за ними побрели хищники. С охотой Виктору не везло, но это его не расстраивало – продуктов хватало, балаган был утеплен и оборудован жестяной печуркой, внизу сошли лавины, затрудняя доступ в промысловые места, и появилось приятное чувство защищенности. Целыми днями Виктор бродил по округе, высматривая незнакомые укромные места, добывая себе на обед то зайца, то тетерева.

Он мог и дольше не возвращаться за продуктами в избушку под скалой, но тело стало чесаться, отросшие волосы раздражали, одежда до зловония пропахла потом и дымом – надо было помыться и выстирать белье.

Ручьи с холодами обмелели и покрылись льдом, обмелела и Байсаурка, найти брод было не трудно. В избушке под скалой хранились запасные сапоги, купленные Алексеем. Снег был неглубок. Подумав обо всем этом, Виктор надел ботинки, натянув поверх них галоши, прихватил с собой пару лепешек, грязное белье и ушел вниз. Но случилась неприятность: провалившись в сугроб над заметенным ручьем, он утерял одну галошу, а когда хватился ее – нужно было возвращаться, и не на сотню метров. Он снял с ботинка другую, сунул в рюкзак и пошел дальше, рассчитывая забрать потерю на обратном пути.

По привычке он подходил к избушке осторожно, прячась за деревьями и кустами. К этому обязывали и ботинки с причудливым следом босых ног. Замок висел на своем месте, окно и дверь не были взломаны, но кто-то приходил сюда – на тропе были следы. Казалось, в сумерках наступающего вечера струился запах опасности. Метрах в двадцати от избушки прямо над тропой висела палка копченой колбасы. «Вот чудики!» – подумал Виктор, догадавшись, что здесь побывали энтузиасты из общества по отлову снежного человека. Он потянул на себя твердую, душистую колбасину… Вдруг что-то хлестко ударило по ногам. Прижатый к земле ствол рябины резко распрямился, захлестнув петлю на ноге, а справа раздался гулкий выстрел, и в небо взлетела красная ракета.

Выругавшись, Виктор высвободил ногу, отцепил трос от дерева, скрутил его кольцами и положил в карман. «Ну, держитесь!» – пробормотал, хищно кривя губы. Ему было очень стыдно, что его так просто перехитрили какие-то «чайники», эрудиты-болтуны серийного выпуска. Ему даже почудился хохот Алика. Не заметить примитивной ловушки мог только городской придурок.

Через час-другой должны были явиться ловцы снежных людей. Не в силах пережить позор встречи, Виктору надо было возвращаться в балаган или подняться в Башню: там, по крайней мере, была печка и все необходимое для ночлега. Перспектива сидеть всю ночь возле костра его не устраивала. Он выбрал Башню еще и потому, что очень хотелось посмотреть сверху, что будет происходить возле его избушки под скалой.

Рано вышла полная луна, было светло, но не настолько, чтобы разглядеть следы. Подходя к Башне, Виктор почувствовал волнение. Что-то опять насторожило его. Он прислушался, медленно втянул ноздрями похолодевший к ночи воздух и ощутил в нем явный запах дыма. Кто-то был в гроте.

Виктор вставил патрон в патронник, без звука задвинул затвор. Следы ботинок уже ничуть не смущали его. Осторожно ступая по наметенному снегу в скальной полости, он прокрался через бывший зал, держа палец на спусковом крючке, потянул на себя дверцу. Она легко поддалась. В печи тлели угли, и мигала коптилка. На матрасе, лицом вверх, как покойник, лежал человек. Виктор приглушенно свистнул – человек не дрогнул. Тогда он влез в теплый натопленный грот и сел возле печки.

Человек вяло шевельнулся, попытался сесть, изможденное безбородое лицо при свете коптилки походило на сплошную коросту, воспаленные глаза сонно мигали, в них силилась явиться мысль.

– Ты кто? – спросил Виктор, держа ружье на коленях.

– Кабан!

– Не очень-то похож, – усмехнулся он и добавил: – Зубы мелковаты.

Шевельнув отвисшей челюстью, плавным движением существо вынуло откуда-то два ножа:

– Клыки!

Виктор на миг растерялся, не понимая, есть ли угроза в его голосе. На всякий случай выбил ножи из вялых рук, завернув их за спину, обшарил доходягу и матрас под ним. Другого оружия не было. Тогда он освободил руки. Человек покорно опустился вниз лицом, ткнулся лбом в матрас и засопел. Виктор шагнул в свой угол, сбросил куртку, аккуратно расстелил ее и прилег. Ноги гудели от усталости. Он поднял один из ножей. Это был основательно сточенный австрийский штык Алексея.

– Эй, ты! Давно здесь? – спросил, ткнув доходягу стволом в бок.

– Давно! – пробормотал тот, не поднимая головы.

– Где штык взял?

– Нашел!

«Придет в себя, поговорим», – решил Виктор, вытащил из рюкзака колбасу, снятую возле избушки, отрезал кусок, положил под нос доходяге. Тот шевельнул ноздрями, лизнул, попробовал откусить, но снова замер с открытым ртом.

Обшарив камеру, Виктор нашел два пакета муки, точно такие, как Алексей привез из города летом, макароны, в той же упаковке, что хранились и у него в избушке под скалой.

– Эй, земляк!

Доходяга молча посапывал. В жестянке у печки был чай из трав, в сковороде – какая-то затируха на постном масле. Виктор брезгливо понюхал – резкий, но приятный запах. Колбасу он есть не стал – мало ли чем могли нашпиговать ее ловцы снежных людей. Погрыз безвкусную, засохшую лепешку, запивая настоем из жестянки, подцепил ножом поджаренную зелень со сковороды, положил ее на кусок лепешки. Зелень была вкусной. Подкрепившись, Виктор хотел приготовить нормальный ужин. Для этого надо было сходить за водой, но его охватило странное ощущение не естественной усталости, а лени и приятной дремоты. Он через силу спрятал ножи, едва доплелся до первого сугроба, набил снегом котелок, вернулся в теплую, необычайно уютную камеру, сел напротив печки и уставился на огонь.

Пошлость прошлого, бессмысленность настоящего, все то, что тяготило после приступа хандры, отслоилось, как короста от зажившей раны. Его жизнь показалась ему величественной и полной таинственной значимости. Пожалуй, впервые он был доволен прожитыми годами и не хотел быть никем, кроме как самим собой. Виктор с замиранием сердца ощущал эту свою необычную роль в этой великой жизни с сияющими над скалой звездами. «Как же я прежде не догадывался об этом?» – с удивлением думал, глядя на огонь, и, шевеля губами, читал полузабытые стихи, находя в них такие глубины чувств и переживаний, которых не понимал в прежней своей жизни.

Он снял с печки закипевший котелок, отставил в сторону, разулся, вытянул ноги, прижал к животу ружье и отдался нахлынувшему чувству: к черту макароны, суету с ужином – нечасто бывает возможность ощутить присутствие духа и его близость… Ему показалось, что чуткая дремота подступила только на миг, но, открыв глаза, он увидел доходягу в замызганной телогрейке и в знакомом овчинном жилете Алика. Тот раздувал огонь в печке, его трясло от холода.

– Оклемался? – миролюбиво спросил мужичок. – Вчера по-крупному раскумарились. Надо мельче и ровней держать кайф. – Заглянул в сковороду и пробормотал: – Как раз на двоих осталось… Сейчас для начала почаюем, без этого никак нельзя.

– Что у тебя в сковороде? – приходя в себя, спросил Виктор и припал к котелку с тренькающими льдинками в студеной воде.

– Оставь попить! – потянулся к нему доходяга. – Сушняки!

– Это что? – опять кивнул на сковороду Виктор.

– Кашка из конопли, – пробормотал тот, отрываясь от котелка и тяжело дыша. При дневном свете, проникавшем сквозь дверь-окно, затянутое полиэтиленом, он выглядел еще затасканней, чем при свете коптилки. – Хватит до лета. Я запасся. Целый мешок насушил.

– Давно здесь живешь? – спросил Виктор, кутаясь в свою куртку.

– С осени!

– А это у тебя откуда? – выложил штык.

– У Алика взял… Как ни приду – все замок. Наверное, бухает в городе.

– Убили его в мае этим вот ножом, – кивнул на штык Виктор.

Ни удивления, ни печали не появилось на одутловатом лице.

– Убили? Я с ним траву резал прошлый год. Или позапрошлый – забыл. Резал, в общем. Потом меня посадили, теперь здесь живу… С весны или с осени.

Неловкими руками наркомана-хроника он поставил на печь жестянку со снегом.

– Где твоя кружка? Нету? А вчера как пили чай?.. Как-то же пили. Что-то я забыл.

– Ты продукты где берешь? – пристально взглянул на него Виктор.

– У Алика. Он разрешает и ключ мне дал. Прихожу, а его все нет… Ну, давай еще по ложечке. Не хочешь? Зря вчера помногу, надо ровненько кайф держать.

Виктор пожевал остатки лепешки, поднялся. Мужичок аппетитно погрыз сухой колбасы, заел ее двумя ложками кашки и снова заклевал носом. Виктор взял винтовку, рюкзак и вышел. Был солнечный полдень. Протерев лицо снегом, он хотел прервать прекрасный сон, но ощущение чуда и таинства не проходило. Если бы не брезгливая память о дохляке, его грязной посуде, он был бы вполне доволен ночлегом. Виктор вышел на открытое место, вынул бинокль, стал рассматривать свою избушку и ее окрестности.

Дымила труба, какие-то люди рубили дрова у ручья и, по-видимому, готовились к ночлегу. Надо было как-то выкуривать их из собственного дома. Сначала Виктор хотел сходить в балаган, переобуться и вернуться на правах хозяина, потом пришла в голову озорная мысль. Он пошел к навесу, где колонисты устанавливали генератор. Там когда-то была большая жестяная воронка, сделанная Алексеем. Помнится, весной она еще валялась под навесом и нашлась, даже снег не пришлось разгребать. Нашлась и консервная банка. При помощи ножа и плоскогубцев, которые носил с собой для работы со стальными петлями, Виктор изготовил свисток в виде наконечника, надевающегося на горловину, сунул воронку с жестянкой в рюкзак и хотел уже отправиться вниз, но вернулся в камеру. Переступив через спящего доходягу, он отсыпал из мешка над его головой несколько горстей сухой конопли, плотно затворил за собой окно-дверь и, не оборачиваясь, зашагал вниз.

Вся группа в избушке под скалой не разместилась. Ночевать там остались две девушки и три парня, остальные после ужина подались в кошару, где у них был основной лагерь. Вокруг избушки, где был замечен свежий босой след и сорвана петля, они развесили приманку, фотоаппаратура была наготове. Оставшиеся в избушке знали свои обязанности и были морально готовы к встрече с неизведанным.

Темнело. Полная луна светила сквозь облака, как прожектор в тумане, на открытых участках неба кучками высыпали звезды. В избушке, попугивая девиц, парни рассказывали туристские байки, подступая к страшным историям. Вдруг заскрипела крыша под чьими-то тяжелыми шагами, и раздался жуткий стон. Все замерли. Стон повторился, прозвучав еще громче и пронзительней.

– Эт-та не волки, – стуча зубами, как печатная машинка, прошепелявил кто-то в избушке. Из щели между косяком и дверью высунулся ствол дробовика и прогрохотал дуплет. Но стонущее существо на выстрел не отреагировало: завыло и залаяло так, что жестяная труба задребезжала в камертонном отражении.

Вскоре, пронзая тьму лучами фонарей, энтузиасты повели девиц по тропе, обходя свои же ловушки.

– Так-то лучше! – пробормотал Виктор, спускаясь со скалы, к которой прилепилась избушка.

Замок с двери был аккуратно сорван, горела лампа. Возле печки в котелках томился еще не остывший ужин. «Фу-ты ну-ты – плов с морковью и приправами, кисель…» От одного только запаха у Виктора текли слюни, и закружилась голова. Первым делом он напился остывающим киселем, потом подкинул в печку дров. В трубе завыло, да так, что и у него самого мурашки побежали по спине. Пришлось влезть на крышу, вынуть, подвешенный на тросике ревун. Спустившись в избушку, он доел неземного вкуса плов, запил остатками киселя и долго еще вспоминал его кисловатую сладость.

Спрятав ботинки и надев сапоги, он ждал возвращения энтузиастов к утру, но их не было. Падал снег, укрывавший прежние следы и браконьерские грехи. Виктор помылся, выстирал и высушил над печкой белье – никто к нему так и не пришел. Тогда он приспособил ревун под крышей так, что тот звучал при ночном ветре с гор, затем собрал рюкзак, надел сапоги и рано утром ушел в свой балаган под корнями упавшего дерева.

Снег падал и падал, кружил в замершем без движения воздухе, ложась на следы, превращая их в чуть приметные лунки. Виктор шел по старой скотопрогонной тропе, мысленно ругал себя за то, что отправился в снегопад. Что за дело ему до чудиков, нагло влезших в его избушку? У Лехи было время для продажи свиней. Ну и хватит!

На его пути были три лавиноопасных кулуара, ежегодно перекрывавших тропу. По свежему снегу пересекать их было небезопасно, но возвращаться не хотелось, он спешил в свое укромное одиночество, унося память об ощущениях, пережитых при ночлеге в Башне. А кругом было так бело, будто молока в глаза налили. И с этой белизной отслаивалось с души все преходящее и суетное: «кабан», энтузиасты и даже Алик. Их образы растекались в сознании, как облака на альпийских лугах, исчезали и снова сгущались в свое расплывчатое белое подобие.

Идти становилось все трудней, Виктор все чаще останавливался. Постояв на месте, восстанавливал дыхание и двигался дальше. Не было в этой белизне ни гор, ни волчатника Витьки: лишь снег и одинокая мысль, плывущая в безмерном пространстве. Память о теплом балагане и сухом спальнике согревала и придавала смысл неторопливому движению по снегам.

Виктор подошел к лавиноопасному месту. Свежий снежный покров лежал на предыдущем выбросе, еще не тронутый ни следом, ни бороздкой. Но этот ласковый на вид, пушистый снег ждал малейшего сигнала, толчка, чтобы ударить сокрушительно, резко и жестко, как дужки капкана. Где-то внизу чуть слышно шумела река. Виктор воткнул прочную палку в фирновый вынос под пушистым покровом, новые сапоги с острым не сношенным рантом по подошве долго не могли найти надежной опоры и скользили, елозя под выпавшим снегом. Оставалось совсем немного: шага три-четыре до края, когда Виктор сорвался и поехал на боку, толкая впереди себя пушистую белую волну. Это случилось уже почти в безопасном месте. Не успел он выбраться на тропу, как за спиной ухнуло. Подсеченный снежный покров не удержался и ушел вниз, обнажив старый серый лавинный выброс.

Сход лавины не напугал, не обрадовал Виктора, но влился в его душу великим покоем и великим смирением. Ему повезло. Три петли стояли неподалеку от скотопрогонной тропы. Под елками, где снега было мало, виднелась выстывшая земля, едва прикрытая засохшей на корню травой. Темнеющая цепочка лунок тянулась к ним по укрытой снегом поляне.

Снегопад – не время для охоты. И все же?! Виктор сбросил тяжелый рюкзак, проваливаясь в рыхлый снег, направился к петлям. Там сидел волк. Не шелохнувшись при приближении человека, он достойно взглянул ему в глаза, и не было в том взгляде ни страха, ни боли, ни ненависти – только сознание своей правды, не понятной другим, и исполненного долга. Виктор без азарта и жалости взглянул в эти глаза и снова узнал их.

Передней лапы у волка не было – вместо нее розовая культя с засохшей коростой на суставе. Петля захлестнула шею волка. На этот раз у него не было шанса на продолжение земной жизни, но он, как положено от природы, держался за то, что было дано и предназначено свыше, – за жизнь. Ему оставалось сделать последний и, может быть, самый важный шаг, к которому он готовил себя в удачах и невзгодах: достойно отдать свою плоть, поставив точку в виде последнего следа, окропленного собственной кровью.

Пуля чуть выше глаз скользнула по черепу, но не пробила его. Волк дернул головой и судорожно вцепился зубами в тросик петли. И опять он не сдешевил: хрипел, задыхаясь, но не стонал. Виктор перезарядил ружье и выстрелил под ухо. Струйка крови выползла из рыжей шерсти и закапала на стылую землю. Тело вытянулось в последнем выдохе опал мохнатый бок, отпуская на волю загадочную волчью душу.

Охотник высвободил зверя из петли, привязал к задним лапам капроновый шнур, перебросил его через сук, обняв теплую волчью тушу, поднял ее хвостом вверх на уровень своего роста, закрепил конец и сделал первый надрез. Под тонкой шкурой волчьего живота пальцы нащупали инородный предмет. Виктор выковырнул свинцовую дробину, разглядел ее на окровавленной ладони и вспомнил, что точно такая была под кожей у Алика. Лежа на нарах после сытного ужина, почесывая живот, он шутил и радовался, что заряд не угодил ниже. Старая санитарка в морге, помогая обмывать тело, шепелявила беззубым ртом:

– Здоровый, молодой, стреляный и резаный… А вот ведь и ему не судьба пожить…

Выковырнутая скальпелем дробинка лежала на отдельной картонке.

Виктор снял шкуру, вспорол грудную клетку, вынул большое волчье сердце завернул в кусок полиэтилена и уложил в рюкзак. Тушу оставил воронью. Когда замутнели сумерки, он был уже возле балагана. А снег все кружил и кружил. Виктор протиснулся в свое жилище, отряхнулся, растопил печурку. Вскоре стало жарко, пришлось снять куртку, затем свитер. Вот и все. Теперь он на месте, у него есть одежда и продукты. Все хорошо. Немного раздражал запах крови от рук. Виктор бросил окровавленное волчье сердце в черную от копоти кастрюлю, разбил ножом корку льда в ведре, наполнил ее водой.

Еще осенью, спасаясь от мышиных погромов с помощью давилок, мышеловок, он привадил горностая, и тот чуть ли не каждую ночь прибегал в балаган. Не было мышей – здесь для него всегда находился лакомый кусочек. Вот и сейчас горностай, сверкая бусинками глаз, обшаривал рюкзак – то из одного, то из другого кармана высовывался черный кончик его хвоста. Зверек чувствовал запах свежего мяса.

«Почему бы с волками не жить так же?» – тупо глядя на него, подумал Виктор.

Пока готовился ужин, слегка волнуясь, он поджарил коноплю на подсолнечном масле в крышке котелка: совсем чуть-чуть, с ложку. С наивным, как в детстве, ожиданием чуда проглотил затируху, похрустел сухарем, но повторения того, что произошло в Башне, не было.

Стало совсем темно. В балагане пахло вареным мясом. Виктор вынул из кастрюли почерневшее парящее сердце, отрезал кусочек, подул на него, пожевал, с трудом проглотил. Не так, не с теми чувствами должно было происходить братание охотника со зверем: палача с жертвой. Виктор выполз из балагана, откопал бутылку с водкой, плеснул в две кружки: одну – Алику ли, душе ли убитого волка, другую – себе. Выпил, покряхтел, мигая и морщась. Смелей отрезал и разжевал другой кусок сердца, побольше, затем налил жгуче холодной водки, выпил еще, икнул и долго смотрел на почти ополовиненную бутылку, на кружку для Алика. Она стояла как-то нелепо, выпуская из себя терпкий дух. Неверной рукой Виктор взял ее и выплеснул на угли. Печь ахнула, выбросив сноп искр и золы, завизжала, завыла в поднявшемся над ней облаке.

Виктор стряхнул золу с лица и увидел ухмылявшегося Алика.

– Все-таки это был ты? – спросил хрипло. Облако, пьяно улыбаясь, кивнуло. – Не очень больно я тебя?..

Призрак пожал плечами, качнулся и стал падать в угол за печку…

Виктор открыл глаза: через черное от копоти стекло тускло светила керосиновая лампа. Была глухая зимняя ночь. Из-за печки выполз Алик и склонился над товарищем.

– Мне-то что? – сказал отчетливо. – Убить – значит принять на себя грехи. Мне-то теперь амнистия.

Хотелось пить, но вода в ведре и в котелке замерзла. Виктор, не выползая из спального мешка, приоткрыл дверь, достал пригоршню снега, погрыз, вспоминая видения ночи, прокашлялся и сплюнул на пол.

– Уф! Ну и шугалово! – пробормотал, зарываясь с головой в спальный мешок. Подумал при этом: «Лучше не мешать спиртное с травой». Где-то, когда-то, от кого-то он слышал, что они несовместимы.

Зевнув, он снова уснул и до утра спал спокойно.

Проверив петли и капканы после снегопада, Виктор вернулся в избушку под скалой, уж очень любопытно было, как разрешился казус с энтузиастами, к тому же не давала покоя незапертая, взломанная ими дверь. Но, вернувшись, к своему удивлению, он не обнаружил никаких следов посещения избушки после снегопада. Странно, не могли же эти чудики так испугаться, чтобы бросить все и сбежать в город.

Топилась печь, избушка наполнялась теплом, в чистом небе светило солнце, с крыши капало, горы сверкали белизной свежего снега, на глазах вытаивающего на южных склонах и скалах. Виктор колол дрова, запас которых, почти не возместив, изрядно потратили непрошеные гости. Ему надоело восстанавливать выламываемый пробой в двери: надо было либо прятать все вещи и продукты до последней ложки, либо перебираться в другое, отдаленное, место. А сделать это среди зимы не просто. Подумав, Виктор решил выпроводить беспокойных горожан из этих мест, убедив, что никаких снежных людей-карамаймунов – на территории нет. В том, что бородатый Винни-Пух с компанией рано или поздно вернется, он не сомневался.

И действительно, вскоре, около полудня, на тропе показалась группа людей. Впереди, тяжело переваливаясь с боку на бок, с дробовиком в руках шел лоснящийся от пота Винни-Пух. За ним следовали помощники и помощницы. Они тащили под руки двух женщин в тяжелых шубах. Три парня в городском импортном тряпье вели под уздцы груженую лошадь. Этих ребят с телевидения Виктор помнил: когда-то встречался с ними на выставках художников.

Взъерошив отросшие волосы, он скинул сапоги, бросил их под нары, пританцовывая, пробежался по сырому снегу, наделав следов возле избушки. Отогрев ступни у печки, снова вышел на крыльцо и принялся азартно рубить хворост. Каким теплым ни был день, но ко времени, когда подошла группа, ступни ног ломило от стужи.

Винни-Пух даже не поздоровался, елозя взглядом по отпечаткам босых ног. Его круглые глаза полезли на лоб:

– Чего босиком? – спросил, не скрывая потрясения.

– Сапоги прохудились! – бодро ответил Виктор, положил в сторону топор и добавил: – Нервы успокаиваю через голые пятки… Тут какие-то «пидоры» дверь взломали, капканов наставили. Сперва думал, догнать и настучать по ушам. Походил босиком – подобрел.

Винни-Пух почмокал губами и, пытаясь хоть как-то восстановить свой авторитет, усмехнулся с бывалым видом:

– Кто же в лесу избу запирает?

– Так ведь туристы – это же твари пакостней мышей, – пародируя Алика, громче заговорил Виктор. – Приперся ночью чуть живой, а у меня полно народу, да еще в хозяина из двенадцатого калибра палят. Это что? В городе так?! Сразу бы в ментовку – спасите, помогите! А я с вами по-благородному – всего-то пугнул… Да у меня документ на избу есть! А ваши еще проверить надо.

Только тут Виктор заметил, что оператор снимает его. И режиссер, веселая богемная бабенка средних лет, с которой когда-то он даже пил вино, его не узнаёт. И не узнает.

Редактор с режиссером слегка отдышались и решили, видимо, отступить от сценария – зря, что ли, тащились в этакую даль? Они по-деловому задымили сигаретами, перестраиваясь на неожиданный сюжет. Инженер с помощником устанавливали микрофон.

– Так это был ты? – переспросил Винни-Пух.

– Ну я! – хмыкнул Виктор.

– А повторить завывание сможешь? – ехидно скривил губы.

Виктор сел на крыльцо и демонстративно начал наматывать прогретые у печки портянки на околевшие ноги, будто ради приличия обувая огромные ступни с черными потрескавшимися пятками.

– Лезь на крышу и толкай в трубу вон ту воронку. – Он наконец надел сапоги сорок седьмого размера, притопнул и сел на порог, выставив всем на обозрение черные подошвы.

Винни-Пух на крышу не полез, послал подручного. Тот под руководством Виктора подвесил ревун над трубой горящей печки, в избе раздался причудливый приглушенный вой. Виктор подкинул дров, звук усилился. Телевизионные дамы, повеселев, поохали, поудивлялись, стали бойко расспрашивать Виктора, кто он такой.

– Алик я! Травник. Пятнадцать лет в горах. Даст Бог, и помру здесь. Траву резать бастыки не дают: говорят, суверенитет, анау-манау, так я волков ловлю на радость чабанам, тем зарабатываю на хлеб и бухло… Кого убили? А, весной-то?… Бичевал со мной один художник. Я так прикидываю, у него хвост был моченый и какие-то разборки с наркушами. Они и мочканули.

Энтузиасты и телевизионщики ушли, конечно, не согласившись с тем, что в этих местах снежного человека нет, но им предстояло объяснение с финансирующими фирмами. И все же они уходили, делая вид, что оставляют Виктора в покое. Даже бутылку водки оставили, откупаясь за свою бесцеремонность. А он отремонтировал дверь, спрятал что поценней из вещей и ушел в верховья Байсаурки со спокойной душой.

Снился сон. Он был долог и чувственен. Виктор открыл глаза и смахнул навернувшиеся слезы. В сумерках рассвета чуть виднелись над головой неотесанные жерди потолка. Ночное видение, прошлое и несбывшееся, ощутимо присутствовали где-то рядом. Казалось, достаточно повернуть голову, чтобы встретиться с ними взглядом. Но Виктор не пошевелился. Видение стало отдаляться и затягиваться ностальгической дымкой забвения. В памяти оставались то ли дверь дома, то ли дверца автомобиля, Людмилка – ни невеста, ни жена, уходя навсегда, обернулась и поцеловала его, как матери целуют детей. Обрывок сна, малый событийный миг, был несоизмерим со снившимся чувством любви и добра. С тоской и болью Виктор понял вдруг, что никто и никогда не любил его так, как ему приснилось, как искала и ждала его душа.

Лежа в темном балагане среди заметенного снегом ущелья, он чувствовал, что привиделось все это неспроста, и связано с каким-то реальным событием. Наверное, Люда вспомнила о нем. Дай бог ей счастья, которого не смог дать сам. Спокойные и добрые мысли струились в голове, как зимняя река под толщей льда. Он думал о своей прожитой жизни так, будто была поставлена последняя точка. Вскоре сон забылся, но снившееся чувство было с ним весь зимний день.

Он высунулся из спального мешка – рассветало, балаган за ночь выстыл, чай в кружке, оставленной возле нар, замерз. Ежась от стужи, Виктор накидал дров в печурку, чиркнул и поднес к бересте спичку. Печь задымила, занялась жадным пламенем, а он прикрыл жестяную дверцу и, как улитка в ракушку, с головой заполз обратно в спальный мешок.

Балаган прогревался, задымленный воздух становился жарок. Виктор раскрылся, а вскоре и вовсе вылез из мешка, сел рядом с печкой, снова подбросил дров, вынул нож, выдолбил круглое отверстие в ведре со льдом, с гулким бульканьем наполнил черный чайник, поставил его на печку, ведро рядом. В балагане стало так жарко, что пришлось распахнуть дверь и пересесть подальше от раскалившейся печки. Надев горячие сапоги, Виктор выполз из своего жилья. Еще не взошло солнце, студеное марево висело над черной полыньей реки, но пресыщенное теплом тело не чувствовало холода.

Вытряхнув из ведра прозрачный ледяной цилиндр, Виктор поставил его на камень возле балагана, пошел за водой, и ему казалось, что за ним тянутся шлейфом тепло жилья и видения ночи, звучавшие в душе томительно и сладостно. Возле речки пышные сугробы блистали крупными кристаллами льдинок. Такими же кристаллами были покрыты кусты и деревья у черной тягучей воды. Нигде и никогда Виктор не видел такого ледово-кораллового леса, но не мог избавиться от чувства, что бывал в нем когда-то давным-давно… Так давно, что и не верилось – с ним ли это было. И тогда так же томилась детская душа, вспоминая свое будущее.

Виктор зачерпнул воды, новогодними игрушками затренькали льдинки в ведре. Он наклонился, прильнув губами к студеному потоку, сделал несколько глотков, крякнул и подумал, что нет напитка вкусней студеной воды, плеснул в лицо: раз, другой, третий, заломило руки. Выстывало тело, по спине пробежал озноб. Быстрыми шагами Виктор поднялся к укрытому снегом балагану, по ходу тело стало послушно вырабатывать свое внутреннее тепло. А день предстоял нелегкий. Надо было идти добывать мясо, без которого запас продуктов не растянуть до весны.

Виктор шел на широких охотничьих лыжах по наметенным сугробам, петли и капканы были пустыми. Прошло полторы недели с тех пор, как последний раз выпал снег, но в темной пади, куда редко попадало солнце, не виделось ни следочка: стыли склоны и деревья, даже само время, кажется, текло здесь замедленно. Тревожно было на душе, будто все живое оставило эту землю до лучших времен.

Но нет! Наконец-то он высмотрел след, потом другой. Не выдержав голода и стужи, мелкими шажками в падь просеменила рысь, понюхала места былых пиршеств и, как кот на чердак, ушла в скалы, на солнцепек. Марал спустился со склона, постоял под елью, водя заиндевелой мордой, прислушиваясь, как подо льдом клокочет ручей, шумно выдохнул облачко пара и ушел в лес.

Полдень. Над падью показалось солнце. Засверкал снег, резко потеплело. Виктор развел костер на открытом месте. Схватился пламенем и запылал хворост. Охотник не поленился сходить к ручью, раздолбить лед и набрать воды в котелок, потому что из талого снега чай не тот. При этом вспоминал, сколько было в жизни этих костров, и все не похожи, как люди: были и ласковые, добрые, вредные, едкие, ленивые, алчные… Нынешний – трудяга, горит и горит, не швыряясь искрами, не докучая дымом. Виктор смотрел в огонь и видел смутные обрывки ночного сна: странного и нежного.

К вечеру в ельнике с неглубоким снежным покровом он поднял стадо косуль. Уловив звук шагов, вожак, озираясь, вскочил, стал беспокойно осматриваться. Одна за другой повскакивали козы. Скрываясь за деревьями, Виктор бесшумно опустился на колено и поднял ружье, его душа была переполнена трепетной любовью к жертвам и, обмирая от их близости, он спустил курок. Быстро перезарядившись, выстрелил еще раз.

Крупная косуля с длинной шеей рухнула в снег. Через мгновение до Виктора донесся глухой шлепок пули. «Наповал!» – отметил про себя. Другая коза дергалась, лежа на боку и разгребая снег копытцами. Азарта не было. Он с места добил подранка и встал.

Та, первая, так странно напомнившая ему снившуюся женщину, лежала, широко раскрыв глаза: блестящие, знакомые. Опять защемило сердце. Виктор не чувствовал ни греха убийства, ни жалости, ни раскаяния – одно только сострадание за причиненную боль. Ночное видение, воплотившись в некое свое реальное подобие, погасло в душе и забылось. Началась обычная работа.

Перетаскав добычу под дерево, он развел костерок, погрел над огнем озябшие пальцы и вспорол ножом тонкую ворсистую шкуру, обнажив красную теплую плоть… Быстро темнело. Наступала ночь. Снег засверкал отражением поднявшейся луны. Виктор бросил на угли окровавленную печень, предвкушая предстоящее пиршество.

Переночевав возле костра, на рассвете он стал выбираться из пади с тяжелым вислым рюкзаком и быстро вымотался, хотя ел мясо. От несвоевременной усталости подкашивались ноги, промокшая рубаха липла к спине, молотом стучала в голове кровь. Раньше усталость вызывала в нем озлобление и спешку, злоба превращалась в ярость и давала прилив сил. Теперь злости не было. Окружающий мир был полон спокойной и равнодушной доброты: без злобы убивал, без ненависти отдавал свою плоть. В горной тиши Виктору слышался то ли чудный зов, то ли гул водоворота, затягивавшего в иную, лучшую, жизнь, и он, в отличие от бунтовавшего Алексея, готов был отдаться этому зову, как Толя, поднять над головой руки и уйти в свою глубь. Он не думал осуждать тех, кто останется в своем привычном мирке, не станет звать их за собой: в конце концов, их жизнь – их личное дело… Какую-то истину все-таки понял Анатолий Колесников, без страха уходя в бездну. Так думал Виктор, выбираясь к своему балагану с грузом мяса.

* * *

В начале января был обманный солнечный денек, когда после снегопадов и морозов так потеплело, что вовсю закапало с крыши и казалось, будто наступила весна. Высохли южные склоны, заблагоухали сухой полынью и чабрецом. На верхушках елок, возле избушки под скалой, по-хозяйски сидело воронье и лениво каркало. Виктор готовил здесь запас дров и азартно стучал топором, из-за чего не услышал цокота подков на тропе. Он случайно обернулся и увидел всадника. Его лицо было настороженным, как перед выстрелом, поперек седла лежала трехлинейка. Виктор вздрогнул, наклонился, поправляя портянку, ощупал рукоять ножа за голенищем, легонько, одним уголком, воткнул топор и вдруг узнал гостя.

– Жакып?

Старик рассмеялся, и его сосредоточенное лицо добродушно сморщилось, как мех гармони, обнажились розовые десна, пеньком торчащий вбок длинный желтый зуб.

– Здорово, Витька! Сказали, ты здесь живешь. – Гость неуклюже сполз с седла, доверчиво прислонил к крыльцу старую, перемотанную изолентой винтовку. – Слышать-то слышал, а сам еду и боюсь – вдруг охотинспектор? – Жакып залился беспричинным детским смехом. – Ну, как охота, здоровье есть?

Виктор что-то отвечал, серьезно спрашивал о пустяках, при этом как бы видел себя со стороны и сам над собой посмеивался. Чай у него давно закончился, заваривать приходилось травы и корни шиповника, но был сахар, были пресные лепешки. Гость есть гость – сначала накорми, потом говори о делах.

– Давно не ел сахар! – Жакып обиженно замигал морщинистыми веками, насыпал в кружку полную столовую ложку. Звонко размешивая напиток, пожаловался: – Китаец на всем экономит – лепешки да макароны целую неделю.

– Какой китаец? – спросил Виктор.

– Турпачник, Симбай… Он тебя знает. Я ему в помощники подписался на свою голову.

– Почему китаец? Он же казах!

– Ай, – отмахнулся гость, – все они из Китая, репатрианты.

Жакып правильно говорил по-русски. Лишь изредка, при некоторых оборотах, в его речи чувствовался акцент. Позже Виктор узнал, что он родился в семье директора школы – учителя русского языка, но с детства мечтал быть охотником и несколько раз сбегал из дома к промысловикам. Отец ремнем и уговорами заставил его закончить школу и зооветеринарный техникум. Жакып иногда запивал, из-за чего еще в молодости чудом спасся от тюрьмы за махинации с колхозным скотом. После суда он покончил с прежней жизнью: пас скот, охотился, а последние семь лет вообще бичевал. «Трудовую книжку выкинул – пошли они со своей пенсией. Нормальные старики до смерти работают… Возьму десять баранов – вот тебе и пенсия… Как ты думаешь?» – спрашивал, настороженно улыбаясь беззубым ртом.

А Виктор удивлялся, что весной принял этого старика за атамана браконьерской банды, поскольку теперь перед ним сидел пожилой обиженный жизнью батрак. К тому же не такой уж и старик – нерастраченная молодость души пробивалась сквозь морщины. Виктор напрямик спросил, сколько ему лет, и с удивлением узнал, что Жакыпу нет и пятидесяти. И вопрос, и скрытое удивление собеседника были ему хорошо знакомы, он посмеивался, оправдываясь, что суровая жизнь в горах и беспробудное пьянство внизу старят быстро.

– Как батраком стал? Хе-хе, целая история, – шамкал Жакып, обсасывая размоченный в чае черствый кусок лепешки. – Обманул китаец. Осенью приехали сюда из Киргизии на охоту. Он тогда потерял двенадцать телок, плакал: «Ой, ага, помогите, век благодарен буду, весной коня подарю…» Десять коров мы быстро нашли. Мои охотники ушли за перевал перед снегом, а я остался с турпачником. Мы с ним нашли весь его скот, он стал зазывать меня к себе. Я говорил, что свое уже отпас. А он: «Ой, ага, пасти не надо, только живите со мной и советы давайте. Охотьтесь на здоровье, разве иногда по хозяйству поможете…» Я говорю – сын у меня в армии служит, обещал русскому начальнику сурковую шапку, чтобы тот его командиром отделения назначил… А он: «Куплю шапку, какой разговор, сам и отправлю». А когда перевалы снегом закрыло и деться мне некуда – стал показывать, кто мне хозяин.

Жакып снова жалостливо замигал, опуская глаза. Виктор слушал его, кивал и не мог поверить, что тот говорит серьезно. Обещал… подарил… попросил – эти жалобы не вязались не только с образом старого браконьера, но и человека с образованием.

Лицо Жакыпа, как у мягкой игрушки, сжималось в кулачок, брызги слюны и чая летели на стол. «Через десять лет жизни в горах неужели и я стану таким же?» – со страхом думал Виктор. Нет, он не собирался задерживаться здесь на всю жизнь. Три, ну пять лет… Просто надо успеть до сорока лет сделать что-то важное, что можно вспоминать всю оставшуюся жизнь. Не выбился в известные художники, так хотя бы стать человеком, который долго жил среди природы… И все! «Что ж, каждому свое!» – вздохнул, еще раз искоса бросив взгляд на гостя.

Оказывается, Симбай с женой и подпаском кружным путем на машине уехали на Иссык-Куль, оставив на Жакыпа скот. Сказали, едут на неделю, а нет их уже месяц. Мука кончается, масла, круп давно нет, сапоги – рваные, а тут еще мясо никак добыть не удается.

– Есть у меня продукты, пользуйся, – сказал Виктор. – Хочешь, поживи, мне даже выгодно – избушка будет под присмотром.

– Давай охотиться вместе, в один котел, – предложил Жакып. – Я на сурков весной очень рассчитываю. Десять штук в день добыть можно, а там перевал откроется, уйдем в Киргизию, отдохнем на Иссык-Куле.

У Виктора дрогнули губы, когда услышал про общий котел: вспомнилась жизнь в колонии и вечные разборки, кто за чей счет живет. Вскоре он оставил киргиза в своей избушке и со спокойным сердцем ушел на ферму. Алексей встретил его радостно, накормил пшенной кашей на постном масле. Никого не ругая, всем довольный, он будто светился изнутри странным спокойным сиянием. Виктор вытащил из рюкзака кусок подсушенной на дыму дичины.

– Мяса не ем, пост, – сказал Алексей, ласково глядя на друга.

– Это как понимать? – рассмеялся Виктор. – У свиных дел мастера новый заскок? Когда мы с тобой жили в колонии, ты утверждал, что без мяса на высоте можно и ноги протянуть…

– Да уж! – с пониманием согласился Алексей. – О чем только ни трепались, в каких только источниках ни искали истину! Глупая судьба досталась нашему поколению – к сорока годам заново открываем то, что дедам дано было с пеленок без наших сомнений, страданий, ошибок. Мы заблудились, но наши души старше нас на тысячи лет. Мы чего-то ищем, что-то изобретаем, блуждаем впотьмах, а душа реагирует, как семафор: «да – нет». Эдак и жизни не хватит, чтобы перебрать все возможные варианты…

– Ну и? – насмешливо вскинул глаза Виктор. – Сахар-то гостю дашь, или в пост нельзя?

Алексей молча придвинул сахарницу, кивнул на транзисторный приемник:

– Брехунок заходится от лая, все грехи века валит на коммуняк, а все, что до них было плохо, – на русских.

– Что ж, коммунисты это заслужили, и аристократия была не лучше: что родственники царей, что родня Ленина, потомки Сталина, Брежнева – все за бугром… Отцы отработали, как агенты, дети вернулись к хозяевам… Все люди – сволочи, а мир – дерьмо! То ли дело – волки и медведи… Киргиз у меня живет – человек, ну, да ты еще… Ничего, путевый мужик.

– Не про то говоришь, – досадливо поморщился Алексей. – Цари, ленины, сталины, брежневы – это шелуха, вынесенная временем на поверхность. Коллективный разум народа – вот, что делает историю. В него-то и плюют нынешние картавые философы. Народ знает, зачем и куда он идет, а эти… Вожди! Могут помочь, могут притормозить или даже заморочить на время. А выправить курс сбившийся с пути может только вернувшись к истокам. Мы же с тобой русские, Витя. Нашими путеводными звездами могут быть только православие и национальные традиции. Иначе так и останемся глупыми, старыми мальчиками, изобретающими велосипеды, играющими в обиженных хиппи.

– Кто же против традиции и веры? – пожал плечами Виктор и раздраженно дернул небритым подбородком. Он похудел. Свитер на некогда широких плечах болтался мешком. – Крест на шее в этих местах не помешает, но до абсурда-то зачем доходить. Я, может быть, до поста целый месяц на одних макаронах перебивался, а теперь что? Опять голодай?

Алексей почесал затылок, покачал головой. Вид гостя действительно не располагал к скудному застолью.

– Я хотел сказать, чем больше мы будем походить на своих предков, тем легче будет понять происходящее и принять его, – закончил прерванную мысль и добавил: – А как быть в твоем случае, не знаю. Наверное, у дедов были не одни макароны? Давай мясо сварим. Только ты меня не сбивай с панталыку, я не голодал.

– Ну и ладно. Где корыто? Вода нагрелась?

Виктор на ферме отмылся, отстирался, отдохнул, вычистил ружье и ушел к себе, прихватив полбулки городского хлеба. Сыпала с неба белая крупка. Он направился необычным для себя путем – правым берегом, где давно не смотрел следы зверья, и вдруг там, где дорога обрывалась, увидел приземистую юрту. Скорей, это было сооружение из деревянных решеток и кошмы вроде шалаша. Сбоку вкривь торчала жестяная труба, рядом стояла бочка с соляркой. Новая дорога со следами гусениц бульдозера пересекала осыпь, прежде непроходимую для транспорта. Двумя километрами выше на дороге стоял бульдозер. От него несло соляркой и машинным маслом. Людей не было. Виктор обошел кругом трактор, подобрал брошенную бутылку, набрал солярки и, слегка расстроенный, зашагал по тропе к своей избушке. Вскоре показался сыпучий отвесный прижим, под ним лежал спрессованный выброс лавины. «Уж здесь-то им дорогу никак не продолжить», – злорадствуя, подумал он.

Вот и домик у скалы. Жакыпа и коня не было, это естественно – он присматривает за скотом. Все на месте – дверь и крыша, окно не выломано, но странное дело, что-то было не так, что-то настораживало. Снежная пороша скрыла следы. Виктор вставил патрон, затвор запирать не стал – спортивная винтовка без предохранителя была неудобна. Он сделал круг, скрываясь за кустарником. Вот оно что! На двери не было замка.

Виктор выстрелил по скале, к которой прилепился сруб. Отрикошетив от нее, запела пуля, но никто не высунулся из двери. Он вставил еще один патрон, запер затвор и, оберегая ладонью спусковой крючок, стал спускаться со склона. Чуть задержавшись на крыльце, распахнул дверь.

Ожидаемого беспорядка не было. Скорей наоборот – пустота создавала впечатление прибранности. В избе не было ничего – даже старого сапога. Обворовывали избушку много раз, но чтобы так, до последней нитки?! Такого не случалось.

Виктор растопил печь, заварил в котелке пучок чабреца, перекусил хлебом и пошел проверять капканы. По закону подлости, в сотне метров от жилья сидел волк. Виктор пристрелил его, взвалил на плечи мягкую тушу, вонявшую прогорклой псиной и кровью, стал возвращаться в избушку. Надо было проверить все капканы и петли, надо было ободрать добычу. На это уйдет, как минимум, два дня, которые придется прожить без продуктов.

Виктор ободрал зверя, срезал мякоть с ребер, промыл в ручье и поставил котелок на огонь, рассуждая, что при нужде городские бомжи жрут грязных собак с помоек, а тут волк – чистый, опрятный. В километре от избушки, там, где летом пас скот Симбай, под елкой лежала кормовая соль. Пришлось сходить туда и взять пару горстей.

Голодный, злой, с кровоточащей волчьей шкурой в рюкзаке, Виктор уходил вниз по проложенной дороге, пробитой уже и через непроходимое лавиноопасное место. Волки гуляли по ней, по самой ее середине, гладкой и мягкой после лопаты бульдозера. Здесь их невозможно было взять ни капканом, ни петлей, и плевать они хотели на брошенный трактор, на едкие чужие запахи.

В пути Виктора догнал всадник. Это был Симбай. Вместо достойного ответа на приветствие охотник стал крыть туристов, браконьеров и чабанов: все, мол, воры! Симбай смутился, заговорил с сильным акцентом, объясняя, кто взял его продукты. Виктор не сразу понял, о ком идет речь. А когда сообразил, о каком киргизском охотнике говорит турпачник, повеселел:

– Жакып, что ли?

Симбай закивал, не зная, что они знакомы.

– Я говорил ему – нельзя брать чужое. Он боялся – рабочие украдут… Взял коня и перетаскал вверх. Там избушку строит. Записку тебе писал.

Виктор повернул в обратную сторону и нашел обустроенный шалаш киргиза только к вечеру. Хозяин рубил хворост забранным из его избушки топором и преспокойно готовился к ночлегу.

– А, Витька, ну здравствуй! Что, нашел меня? – весело рассмеялся, и лицо его радостно сморщилось. – Гляжу, дорогу делают, хе-хе, заберут, думаю, все работяги. Знаю их – загрузят и увезут… Тебе записку оставил, углем на полене: «Продукты взял я, Жакып»

– Хоть бы на двери написал, а то на какой-то щепке – попробуй догадайся, – проворчал Виктор и, чтобы не обострять отношений, миролюбиво добавил: – Ну ладно, все обошлось. Правда, по твоей вине пришлось оскоромиться в русский пост.

О том, что ел волчатину, он умолчал. Скотоводы знают толк в мясе и брезгливы ко всякой несъедобной твари.

Жакып в своем тесном шалаше угощал его мясом горного козла и макаронами высшего сорта, за которыми Светлана, жена Алексея, в городе выстояла очередь. Добрая половина продуктов исчезла. Странным образом перекочевали к Жакыпу кастрюля, чайник, пила, топор – как оставишь человека в лесу без всего этого? Вроде ничего не давал, а забирать было неловко, вроде бы приглашал в квартиранты, а квартирантом оказался сам.

«Может быть, ты просто хитрый?» – посматривая на объявившегося компаньона, думал Виктор.

Они подолгу не жили вместе, сходясь и расходясь после проверки своих капканов, несколько раз охотились на пару: с трехлинейкой Жакыпа добыть мясо было проще, чем с малокалиберной винтовкой. Жакыпу на добычу меха не везло, хотя Виктор поделился с ним и капканами тоже. Киргиз мечтал добыть шкуры медведя и барса, за которые можно было попасть под суд, и хотел подарить эти шкуры какому-то начальству, чтобы что-то получить. Виктор в планы Жакыпа не вникал.

В феврале киргиз подстрелил рысь, которая уже начинала линять.

– Хочу тебе подарить, – важно сообщил при встрече.

Виктор посмеялся:

– Мне в моей жизни ничто так дорого не обходилось, как подарки.

Жакыпа такой поворот выбил из колеи намеченного разговора. Он долго молчал, потом зашел с другой стороны:

– Ты мне много добра сделал, так будь добр до конца, дай весной ружье на пару месяцев – как на сурка с трехлинейкой охотиться? А я тебе подарю рысь.

Виктор, напряженно помолчав, твердо ответил:

– Оружие, жену и зубную щетку русские напрокат не дают. Весной ты уйдешь за перевал. Встретимся мы еще или не встретимся – неизвестно. Здесь полно народу из Киргизии: Симбай, Богутек, лесник – у них и возьми.

– Так они винтовку в залог потребуют, – всхлипнул Жакып. – А винтовку никому не отдам.

«Похоже, меня совсем за дурака держат!» – поморщился Виктор, но промолчал.

Через некоторое время Жакып отдал ему добытую шкуру для продажи через Алексея. Виктор предупредил, что из выручки половину удержит за продукты. Жакып хмурился и вздыхал:

– Тяжело с вами, с русскими!

Он опять собирался в подпаски к Симбаю, уже перетаскав к нему часть продуктов. У турпачника были большие неприятности, дохли телки, и он снова упросил Жакыпа поработать помощником. Через некоторое время Виктор навестил его палатку. С Жакыпом вновь произошла значительная перемена. К нему обращались почтительно, выделяя возраст, впрочем, даже не сам возраст, а ранние морщины, за едой подкладывали куски помягче. Жакып растроганно, но важно мигал слезящимися глазами, кряхтел, как старик, и слова бросал как бы сверху, с высоты своего опыта, зная, что каждое из них будет услышано и осмыслено, а улыбка или хмурость будут записаны на свой счет. Даже походка у него стала иной – тяжелой, болезненной, а морщины – глубже и резче.

Виктор не мог поверить, что неглупый, европейски образованный, немолодой уже человек может быть так падок на примитивную, лицемерную лесть. При следующей встрече в палатке Симбая он вновь встретил униженного батрака. Жакып опять ругал турпачника, жаловался и вздыхал: куда деваться, придется до весны жить в работниках.

Получив деньги за шкуру, часть из них он подарил жене Симбая, другую отдал молодому помощнику, который готовился верхами ехать в селение, а оттуда рейсовыми автобусами выбираться в Киргизию.

– Я думал тебе, действительно, деньги нужны, – процедил сквозь зубы Виктор, когда они остались наедине. Высчитанная половина стоимости шкуры не покрывала и четверти понесенных им убытков. – Вообще-то мне тоже есть кому делать подарки, да не могу себе этого позволить – за продукты надо платить: ты ведь вывез все подчистую.

– Попробуй не дай деньги хозяйке, – стал жалостливо оправдываться киргиз. – Она же догадалась, что ты мне их принес, потом отомстит… Шаурбеку я не просто так деньги подарил, он мне мелкашку привезет. – Старик давал понять, что он поступил очень разумно с полученной выручкой, выкрутившись почти из безвыходного положения, но вместо ожидаемого понимания Виктор рассмеялся:

– Выходит, ты малокалиберную винтовку за полсотни купил?

– Ну почему купил? Не купил… Шаурбек просто так деньги не взял бы… По-русски этого не объяснишь. У вас нет такого понятия. Я ему подарил, он – мне.

Виктор вздохнул, прощаясь навсегда, ничего не сказал, только подумал: «Да пошли вы все… Со своими подарками и понятиями. С волками жить проще… И честней».

* * *

Он решил вернуться в избушку под скалой в середине марта, мог бы и дольше жить один: с приступами хандры было покончено. Едва она начинала подкатывать, Виктор уходил в свой тайный балаган возле глухой пади, с ощущением таинства готовил кашку из конопли и строго дозировал прием, не перебирая ради глупого щенячьего восторга и веселья.

Конопля помогала. Приходило удивительное состояние душевного равновесия и глубоких мыслей, от которых замирала душа. Он шепотом читал стихи, не отрывая глаз от пламени, беседовал с ним, поверяя огню самое сокровенное, без похмельных мук и неприятных ощущений выходил из этого состояния, чувствуя себя отдохнувшим.

Закончилась мука, больше недели он жил на одном мясе. Даже запах тела, казалось, переменился: из-под рубахи несло как из волчьего брюха. Но падал и падал весенний сырой снег, пришлось отсиживаться в балагане, где ему приснилась булка хлеба с желтой корочкой, с розовой поджаркой по уголку, и Виктор не смог устоять перед соблазном – засобирался вниз. Под скалой, по крайней мере, должна быть мука.

И вот еще засветло он выбрался к своей избушке-сакле. Не входя в падь, остановился, прислушался – почудился запах дыма. Он покрутил носом, ловя ветер, – точно, кто-то топил печку. Превозмогая усталость, Виктор полез на склон, спрятался за деревьями. Снег редел, и видимость улучшалась. Показалась крыша. Из трубы действительно курился дымок. Виктор полежал на склоне, подождал, швырнул камень, другой, звук никем не был услышан, никто не вышел на крыльцо.

Надвигались сумерки. До избушки было метров триста. Виктор до предела сдвинул вперед прицельную рамку, положил ствол на толстый сук ели, сунул под него шапку и прицелился. Жестяная труба едва ли занимала треть мушки. Он плавно спустил курок. Звука выстрела и удара не услышал, но консервная банка, прикрывавшая трубу от снега, сорвалась и улетела к ручью. Охотник не спеша вставил в патронник новый патрон, а стреляную гильзу швырнул под корень дерева и втоптал в хвою.

Дверь приоткрылась, с дробовиком в руке на крыльце показался Алексей. Виктор радостно свистнул, вышел на полянку и поднял над головой ружье. Друг узнал его. Он был один в избушке. И сразу потеплела, опростела обжитая падь.

Свершилось чудо, какое редко случается в жизни: у Алексея была пара булок настоящего хлеба, чуть зачерствевшего, слегка проквашенного, но источавшего томительный, сладостный дух. Толком не обсохнув, не раздевшись, Виктор высыпал в кружку три больших ложки сахара, рвал зубами скрипящую краюху и щурился от удовольствия.

Алексей, растянувшись на нарах, странно посматривал на него:

– Увидел тебя на склоне и даже испугался, думал, медведь-шатун…

Рука у Алексея была наспех перевязана, через тряпку проступило пятно крови, глаза смотрели затравленно. Почувствовав признаки насыщения, Виктор долил в кружку чаю, сбросил свитер, и в голове будто щелкнул затвор камеры, он отметил ранение; следующий щелчок – Алексей на крыльце с незарегистрированным ружьем… Сам в рифленках, а вокруг избушки присыпанные снегом следы сапог сорок второго размера. Мозг принял разрозненные фрагменты и выдал версию:

– На тебя с ножами напал этот чудик, что с Аликом работал?

Алексей кивнул и сказал, отводя глаза:

– Он Алика убил!

– Почему ты так решил? – спокойно спросил Виктор.

– Он здесь коноплю жарил, – нахмурился Алексей. – Захожу, открываю дверь, он как подпрыгнет, как кинется. Хорошо, прошлый раз ты предупредил. Я огрел его прикладом и связал… У него на плече, как печать, шрам от зубов Алика. А я-то думал, отчего меня заставили раздеться?

– Штык забрал? – поинтересовался Виктор. – Точно твой?

– Забрал… И отдал. Он же полдня бегал вокруг избушки… Да и кровь на штыке, в руках держать противно. По-хорошему, пристрелить бы этого дебила – все равно уже не человек и для людей опасен…

– Ну и пристрелил бы, – шумно отпивая из кружки, сказал Виктор. – Или для тебя это грех?

– В убийстве вора нет греха, если его убить до восхода солнца: так в Библии написано. Ветхий Завет. Исход. Но во Второзаконии: «проклят тот, кто тайно убивает ближнего своего». Он ведь русский. К тому же ради чего убивать? Тебе он неопасен, а до местных мне дела нет.

– Ну, ты дочитался! – удивленно покрутил головой Виктор и внимательным взглядом окинул друга. В нем опять было что-то новое. Как когда-то в общине, Алексей был опрятно одет, чисто выбрит. Возле нар стоял мешок с продуктами. Виктор поскоблил пятерней отросшую бороду, сбросил сапоги, развесил над печкой портянки.

– Одного не пойму, – сказал, растягиваясь на нарах. – Зачем сюда пришел? Спасибо, конечно, за продукты, и за натопленную избушку. Я думал, ты уже в городе…

Алексей потерся подбородком о плечо, подбирая слова, подкинул дров в печь.

– Свиней продал. И ферму тоже… Удаву с Варькой – старым чикиндистам. Они Алика хорошо знают и о тебе слышали. Вложенных когда-то денег не вернул: плата, конечно, символическая – зато своим оставляю… Хочу уйти через перевал – поэтому у тебя.

– А что не поехал на автобусе? Местная рекетня ждет?

– Никто меня не ждет, – заговорил друг с приметным раздражением, ожидая насмешек и вопросов. – Просто пора! Пора на Север! К древним могилам предков. Уходя на север, нельзя идти на юг, ибо сказано «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия». Только не надо смеяться и подкалывать: у тебя свои заходы, посмешней моих.

Виктор пожал плечами, дескать, кто спорит, но не выдержал и захохотал. Из села на перекладных или автобусах при самых неблагоприятных условиях можно доехать в город за два дня. Через перевал по таким снегам, как сейчас, можно выбираться и неделю.

– Знаешь, Леха, на кого ты сейчас похож? На замполита, у которого поехала крыша… Ты без цитат уже не можешь говорить?

– Могу! – хмуро ответил Алексей.

– Идти через ледник сейчас, без снаряжения, – верная гибель! Могу проводить на северо-восток, к метеостанции. Упашемся, конечно, но пробиться туда можно. От метеостанции на попутках выберешься в город. Идет?

Алексей, подумав, кивнул.

– Ну и договорились… Мяса хочешь, у меня в рюкзаке козлятина? – опять поскоблил бороду Виктор.

– Думаешь, чепуха? Абсурд? – начал оправдываться Алексей. – Вся наша жизнь – абсурд: дурацкое образование, дебильная работа, коммуна, ферма, все прошлое – чепуха, но только не этот отход на Север.

Виктор лежал после утомительного перехода и молча смотрел в потолок. Ветер шумел по верхушкам елей. Вспоминались шум водоворота и тот жест Анатолия. «Почему именно мне? – вновь подумал он. – Я всегда налегке и, когда захочу, могу выбраться отсюда в любую сторону».

– Вольному воля, – сказал серьезно. – Хочешь на Север, пойдем на Север. Нам бы пару солнечных дней, а потом морозец. Почему не пройти? Можно.

Наверное, это был последний снегопад в году. Уже на следующий день так потеплело, что протаяли южные склоны, и ожили мухи возле прогревшихся скал. Виктор отмылся, отстирался, напек лепешек. Разговор он охотно поддерживал, но в спор с другом не лез и снова походил на слегка потрепанного невзгодами, но чистенького кота, любящего каждую свою шерстинку, заботящегося о себе, но при всем том так изменился, что от прежнего, высокого, стройного, спортивно-атлетического парня почти ничего не осталось, кроме кошачьей вальяжности. Да и она стала какой-то настороженной, как у мелкого хищника, не избалованного жизнью. Виктор стал по-звериному тощим, плечи сузились и слегка обвисли. Изменилась и осанка: он стал сутулиться, будто его теперь больше всего интересовало то, что у него под ногами. Волосы отросли до плеч, и это его не раздражало. К тому же у него появилась привычка смотреть на собеседника, не поднимая головы, исподлобья.

Близилось лето. Прошло всего три дня, а тропа на склоне оттаяла и просохла, цеплялась за голенища сапог сухими прошлогодними стеблями. Хлюпали лужи, журчали ручьи. Друзья перебрались в балаган и ждали подходящей для перехода погоды. По ночам где-то рядом завыли волки. Виктор прислушался, отбросив за ухо длинную светлую прядь волос, не без гордости и даже с каким-то злорадством кивнул:

– Слышишь? Это они меня зовут.

– Может быть, ты с ними уже и разговаривать научился? – недоверчиво хмыкнул Алексей.

– Говорить еще не научился, – серьезно ответил Виктор, – но кое-что понимаю. У меня ведь в этих краях друзей – ты да волки. Ах да, еще Машка! Вскоре надо будет навестить, пора бы ей выспаться. – Он помолчал и добавил: – Умишко у зверей есть, понимают, что я не только на них охочусь, ходят следом, добивают подранков, остатки моей добычи подбирают. Не поверишь: загоняют на меня дичь… Вот провожу тебя и останусь у них за атамана.

– Смотри, как бы не сожрали самого… Атамана, – проворчал Алексей, забираясь в спальный мешок.

– Да уж это как положено, – не без гордыни в голосе ответил Виктор. – У них, как у людей: пока здоров и полезен – друг, ну а как сломался – ваши-то затопчут и с дерьмом смешают, а эти просто сожрут.

Алексей прислушался к крику ночных птиц и шуму ветра за тонкими стенами балагана. Снова совсем рядом услышал вой – тоскливый и протяжный. Виктор уже спал, мирно посапывая, от раздавшегося звука на миг задержал дыхание и снова засопел в спокойном глубоком сне.

С первыми лучами солнца друзья стали подниматься на перевал. Здесь хоть и сошел снег, но тропа еще не просохла, ноги скользили по застывшей за ночь грязи. Справа был отрытый вытаявший склон, слева – лесные колки вдоль ручья. За спиной, как гигантское полотнище, открывался вид на острые вершины, белые долины, седые морены и скалы. Виктор оглянулся, выпрямившись под рюкзаком, задержал взгляд на волнующей картине, спросил:

– В России таких гор нет. Как без них? Горец – это и образ жизни, и тип психики. Только здесь я чувствую себя по-настоящему защищенным. И морозов, как в России, здесь не бывает: минус пять – это холодно.

– Красиво, – вздохнув, улыбнулся Алексей и смахнул капли пота с разгоряченного лица. – Буду вспоминать. Что остается?.. Не идти же прислугой в чужой дом только потому, что там красиво, тепло, сытно…

Виктор хмыкнул, перекинув винтовку с плеча на плечо, зашагал вверх. Вскоре он снова обернулся:

– У меня такое чувство, что веду тебя на расстрел. И при этом ощущение полного бессилия – ничего не могу доказать. То ли я такой тупой, то ли одичал так, что не в силах объяснить элементарного… Леха, ну поверь, не приживешься ты там!

Алексей с готовностью остановился. Через несколько секунд его дыхание восстановилось и стало ровным:

– Я как-то малину пересаживал, – сказал, мягко улыбаясь. – Крупная, сладкая вымахала, да не на том месте. При пересадке все плодоносящие кусты погибли – жаль, но каждый корень дал новый росток, и через год была малина на нужном месте.

– Выходит, готов принести себя в жертву ради детей? – скривился Виктор. – А если они этой жертвы не примут и сбегут за бугор? Сейчас многие мечтают о Штатах или Канаде.

– Это будет ужасно! Но, в принципе, я отвечаю только за свои поступки и расплачиваюсь за грехи предков. По отношению к своей совести, к Богу, роду, крови и нации я поступаю правильно.

– Ну вот, – громче и раздраженней заговорил Виктор. – Опять вернулись к тому же, к условной величине икс, ни существование, ни значение которой никто не может подтвердить: к Богу!

– Его надо искать в душе – и найдешь! – спокойно ответил Алексей. Они опять не поняли друг друга. Виктор приложил к глазам бинокль, без всякой надобности разглядывая путь к седловине, повел окулярами вдоль кромки леса. Будто искры мелькнули среди елок.

– Кажется, волки за нами идут! – рассмеялся, стараясь отвлечься от начинавшегося спора. – Звери думают, мы заняты благородным делом – охотой. Придется их разочаровать. Вот уж кому никогда не понять, почему ты уходишь на Север!

– На то мы и люди! – огрызнулся Алексей.

– Зря ты так о них – очень умные твари. И с нравственной стороны, может быть, в чем-то получше нас с тобой. Знаешь, какие у них крепкие и верные семьи? Мне бы такую жену, как у волка самка.

Вскоре волки выгнали из леса марала прямо на тропу. Виктор вскинул винтовку и выстрелил ему в шею с полусотни шагов. Слышно было, как шлепнулась пуля в косматую плоть. Марал вздыбился. Алексей азартно сбросил с плеча дробовик и гулко выстрелил по лопаткам. Зверь упал, дергаясь в судорогах. Скачками хищника к нему метнулся Виктор, выхватил нож, торопливо перерезал горло. На весеннюю оттаивающую землю хлынула горячая кровь.

– Пантач! – глаза Виктора сверкали синими холодными льдинками.

Алексей выбросил из ствола дымящуюся гильзу, сам себе удивляясь, – почему стрелял? Жаль было красивого сильного зверя, беспомощно лежащего на окровавленной тропе. Виктор умело срубил с черепа бархатистые рожки.

– Слегка обработаем, возьмешь с собой, продашь китайцам или корейцам. На билет в Россию денег хватит.

Здесь, возле добытой туши, друзья решили заночевать. Виктору спешить было некуда, он жил, выискивая мелкие радости каждого текущего мгновения. Алексей прощался с прежней жизнью и ностальгически озирал ее всю, с раннего детства до горно-отшельнического периода, любовался видом гор, вдыхал породневшие запахи и тоже не спешил в будущее. Виктор быстро снял шкуру, срезал мякоть с костей, разложил на камнях и развешал на прутьях, чтобы остыла. Голову с костями, на которых оставалось еще много мяса, он столкнул по склону – это был волчий пай. Вертясь и брызгая кровью, остатки марала покатились вниз, пока не застряли среди кустарников.

Стемнело. Друзья пекли на костре печень и мозговые кости. Последнее время Виктор находил большое удовольствие в том, чтобы неторопливо жить возле туши, занимаясь только едой и отдыхом, как это делают волки. Иногда с удивлением вспоминал, как мерз когда-то ночами и мучился бездельем на вынужденных стоянках. Все это осталось в прошлой, безалаберной, жизни. Теперь, даже в прохладные ночи ранней весны, стоило чуть прогреть землю костром, набросать лапника, хорошо поесть мяса – и наступал светлый сон под открытым небом.

Горел костер. Порывы ветра доносили с юга запах оттаявшей земли, наполняя душу томительным ожиданием благополучного лета. У костра был покладистый характер, и он деловито потрескивал, даря свое живительное тепло. Чистые яркие звезды, каких не увидишь в городе, висели на черном куполе неба.

Алексей смотрел на пламя и тихо говорил о наболевшем, передуманном. Виктор, растянувшись на еловой подстилке, слушал, то сыто смеживая веки, то впадая в дрему.

– Ты прав, конечно, ничего я в жизни не знаю: вместо армии прошел двухмесячные сборы, всю жизнь прожил в Алма-Ате. Если бы не попал сюда и казахов бы не знал, и всех инородцев судил бы по себе… Школа, мама, институт, научная работа, геология и… облом. Жена с начальником загуляла. Все бы мог понять и простить, только не это… А дальше – студентка Светка, колония, свинский период. Жаль, что жизнь пошла не в ту сторону. После института мог получить направление и на Алтай, и в Центральную Россию. Мог уехать туда после геологии… В горы подался, идиот. Все наше дебильное поколение заморочено, с точки зрения диалектического материализма – инфантилы и уроды, да вот только этот самый материализм ничего не способен объяснить в человеческом духе. Впрочем, как и вся западная заумь, которой мы переболели. Без того, что ты объясняешь через понятие икс, моя путаная, глупая жизнь обретает смысл: Бог возлюбил Аврама за то, что тот очень любил родственников, прощал племяннику Лоту и выручал его вопреки научению дьявола. Иисус через Новый Завет от имени Бога призывал любить братьев и близких, но… Сперва иудея, потом еллина – еврея, но живущего среди язычников, а уже потом всех остальных… Вернуться к своим корням, к своей крови… Вдумайся, как велика милость Божья! Он дает мне шанс. Через этот отход на Север я, может быть, оправдываю не только свои глупо прожитые годы, но и грехи предков, поселившихся среди инородцев.

Виктор стряхнул дрему, зевнул, потянулся и приглушенно хохотнул:

– Ну, приплыли! Уже и Абрам с Сарой для тебя авторитеты. Не пора ли обрезаться? А что? Если заинтересуешь еврейскую общину, она тебя примет и будет защищать. У них взаимовыручка и забота о единокровниках покруче наших. Заслужишь, помогут перебраться в Москву или Израиль.

Алексей, обхватив руками колени, глядел на костер незрячими глазами:

– Может, и обрезался бы, будь хоть наполовину евреем. Но, слава богу, у меня такой проблемы нет, а значит, нет выбора. Теперь хоть экологическая катастрофа, хоть столетняя война – никакими благами не заманишь ни в Америку, ни в национальный округ – только этническая Россия, Русь! Все, что суждено ей, – суждено мне. На городскую квартиру там рассчитывать не приходится. Ну и что ж, поеду в деревню учителем, фермером, да хоть сторожем – это уже не важно, но к своим поеду и жить буду ради своих, с пользой для них, а не для чужаков.

Он замолчал, и Виктору почудился в этом молчании вопрос, он снова потянулся и сказал, глядя в звездное небо:

– Родина там, где хорошо… Лучше этих мест все равно не найти. Поверь, уж я-то пошлялся по свету. Народ, в принципе, везде одинаково сволочной. Когда-нибудь планета очистится от этой двуногой твари и природа возродится. Надо возвращаться к ней, к Матери. Здесь всем хватит места, – закряхтел вдруг, задергался. Голяшки сапог нагрелись и жгли икры. Он отодвинулся и заговорил неожиданно зло и раздраженно: – Ну что ты, хипповавший интеллигентишка, знаешь о своем народе? Да работяги и инженеры, не говоря о номенклатурных сволочах, – совершенно разные народы. Весь твой протест против нынешнего в том, что один партийный пенек увел у тебя жену.

– Я их давно простил, – не срываясь на оскорбленный тон, возразил Алексей. – Иисус Христос призывал именем Божьим прощать единокровных и близких.

– Ближние, говоришь… Да никто мне не сделал в жизни столько зла и подлостей, сколько родные и близкие… Те же родители.

– Ветхий Завет за злословие на родителей требует смертной казни… – с угрюмым укором пробормотал Алексей.

– Тьфу на тебя! – беззлобно выругался Виктор и проворчал, опять укладываясь поудобней. – Совковую интеллигентщину не переспоришь: будь она марксистской или библейской.

Алексей помолчал, повздыхал раздумывая, и, хотя Виктор всем своим видом показывал, что не желает больше разговаривать, тихо пробубнил:

– То, что ты говоришь про мое прошлое, наверное, отчасти справедливо. Но то, что – про русских, казахов и вообще людей, волков и медведей, – это тот самый интернационал-большевизм, которому нас учили с пеленок, только у тебя с душком зоофилии. – Он вытащил из рюкзака спальный мешок и стал укладываться.

Гас костер, тлели угли, студеней и чище становился воздух ночи. Виктор раздраженно смотрел в высокое холодное небо и с болью думал: ведь даже на небо замахнулся человек – портит, пакостит, над городами висят серые колпаки, ночью не видно звезд… Но ему было неловко, что, сорвавшись, сказал Алексею обидное. Чтобы как-то сгладить назревавшую размолвку, взглянул на друга через костер:

– Прости, про жену – это я чересчур. Подловато как-то… Но все равно жаль тебя. Я понимаю, что ты ищешь.

– Знаешь, что мне пришло в голову? – отозвался Алексей. – Ведь ты, как большевик, предлагаешь начать все заново, при том, что русской православной культуре тысячи лет.

Это мы уже проходили. Наше время – тому пример: чуть ослабла власть, и развалилась страна трудящихся и братских народов.

Рано утром Виктор завернул остывшее мясо в шкуру; выдолбил во льду нишу, уложил туда, заложил камнями. Чтобы не искушать волков своим паем, набросал рядом углей, положил стреляную гильзу и пропахшую потом рубаху. Не спеша позавтракав, друзья вышли к перевалу. Ночью морозец сковал прочной коркой надувы снега на седловине, и они без труда перевалили на другую сторону хребта.

– Я дальше не пойду, – щурясь от лучей восходящего солнца, сказал Виктор. – В хорошую погоду между теми вершинами, – указал стволом винтовки вдаль, – видна метеостанция. Внизу хорошая тропа к ней, а оттуда шутя выберешься в город.

– Ну вот, – чуть смущаясь, пожал плечами Алексей. – Раньше думал: на этом самом месте обложу прожитую жизнь трехэтажным матом и начну все заново. Отчего-то расхотелось.

Он сел на камень, стал шарить в карманах рюкзака, затем залез под клапан.

– У тебя моих вещей не осталось? – спросил вдруг и стал ощупывать свою одежду: – Черный пакет с деньгами не забирал?

– Он возле костра остался. Я думал, ты его за ненадобностью бросил.

Алексей уронил голову на руки, плечи его затряслись, он поднял глаза и нервно захохотал:

– Ну и болван – деньги, и те не смог унести!

– Давай вернемся, – предложил Виктор. – Тут два часа ходьбы туда и обратно.

– Ну, уж нет! – решительно отрезал Алексей, запаковывая рюкзак. – Пусть все будет как есть! Возвращаться с такого места – слишком плохая примета. Да и не те деньги, чтобы очень жалеть. – Посмеиваясь, ткнул кулаком в плечо друга. – Прощай, что ли! Прости, если ненароком обидел. О чем только ни говорили!

– Это ты меня прости! – вздохнул Виктор, и голос его дрогнул. – По сути, ты у меня последний друг, который не предавал, не обманывал…

– Я тоже всех друзей растерял. Теперь вот и тебя… На ферме, в сарае, припас продуктов, Удав с Варькой обещали передать тебе, в тайнике, сам знаешь, где, десять пачек мелкашечных патронов: надолго хватит. Как устроюсь, вышлю адрес и буду ждать. Вдруг дозреешь – приезжай! Вдвоем легче выжить. Ну, обнимемся, что ли?

Виктор, опуская глаза с блеснувшей слезой, слегка обнял друга, шлепнул ладонью по плечу:

– Надумаешь вернуться – найдешь?

– Прощай!

– Прощай!

Алексей отступил на три шага, развернулся, поднял правую руку со сжатым кулаком и, не оборачиваясь, вприпрыжку, стал спускаться с перевала в ущелье, куда Виктор еще не забредал. Он постоял, глядя ему в след, и повернул в другую сторону, беспокоясь о мясе. Ночью стая шныряла поблизости, похоже, недовольная своим паем. Разбаловались волки, подавай им вырезку. Зная их дерзкий характер, Виктор спешил. К тому же наст под солнцем начал раскисать, ноги проваливались.

Он пересек-переполз седловину и быстрыми шагами стал спускаться вниз. Будто подгоняя, хлопал по спине полупустой рюкзак. Еще издали он увидел в бинокль, что полдесятка волков наглейшим образом топчутся на том месте, где спрятано мясо.

– Оборзели! – возмущенно прохрипел, заряжая ружье. Выстрелил, надеясь попасть куда-нибудь в камень и отпугнуть зверей. Но те даже не оглянулись в его сторону.

Он скакал по склону, скользя по оттаивающей земле, пробовал кричать: голос хрипел, срывался, глох и терялся в безмерном пространстве среди белых вершин, крик мешал дыханию. И тогда Виктор залаял – отрывисто, звонко. Бег не мешал горлу издавать отрывистые звуки. И он распалялся, вкладывая в лай возмущение, обиду, укор, входил в раж, тявкая отчетливей и громче.

Ветер дул снизу и скрадывал звуки. Виктор подбежал на полкилометра, когда волки, перестав обжираться дармовым мясом, задрали морды в его сторону. Полдесятка морд повели носами в верх. Охотник скатывался по тропе, скользил, падал, размахивая над головой ружьем, тявкал и кричал:

– Пасть порву, псы вонючие!

Как брызги от брошенного в воду камня, волки кинулись в разные стороны и вскоре скрылись. Задыхаясь, Виктор подбежал к стоянке. Выругался. Он явился к самому концу пиршества: камни были разбросаны, мякоть съедена, маралья шкура отброшена. Не помогли ни угли, ни гильза. Рубаха валялась в стороне, на ней красовался твердый волчий катых из голимой шерсти, что возмутило Виктора больше кражи, – ведь хотел жить с ними по-честному, и вот благодарность… Радовало, что всего этого не видел Алексей: уж он бы сделал свои социально-философские выводы.

Виктор подобрал затоптанный волчьими лапами пакет с деньгами и стал спускаться к сброшенной туше. Стая сорок нехотя поднялась в воздух, закружила, затрещала. Последние птицы выпорхнули почти из-под ног. Пришлось счищать птичий помет и срезать с костей оставшуюся мякоть. Жить-то надо!

* * *

Пришла теплая весна, еще не знойная в низинах, уже ловилась рыба, на просохших склонах гор поднялось много дикого лука и чеснока. Подходила годовщина со дня гибели Алика, и Виктор, по законам старой чикинды, должен был отметить поминки. У него был сахар, были дрожжи, но не было емкости.

При десятке одичавших свиней на Лехиной ферме теперь жили старые чикиндисты Удав с Варькой, перебравшиеся сюда из Уйгурского района. Они без разговоров дали бидон, когда-то принадлежавший Алику, напомнили, что Алексей оставил продукты и вещи, занимавшие немало места в их сарае. Виктор принес флягу в избушку, поставил за печкой брагу и нарубил дров на неделю вперед. Сезон охоты закончился, делать было нечего. Кофр с фотоаппаратами лежал в тайнике и доставать его не хотелось: без надобности таскать с собой – неудобно, оставлять в избушке или в балагане – рискованно.

Почти год Виктор прожил в горах. Пора было подводить итог. Он заставлял себя думать об этом, но ничего не получалось: сидел на чурке с воткнутым в нее топором, ощущая странную тупость в голове, нездоровье в теле и с недоумением спрашивал себя – что со мной? Сидеть тоже было трудно. Виктор, через силу поднялся по крыльцу в избушку, выпил полкружки чая – не полегчало. Хотелось лечь и не вставать, но день только начинался. Он снова спустился к ручью. Услышал, как с тропы сорвался камень. Кто-то приближался. Среди кустарника с воровской утайкой мелькнула тень. Виктор спрятал топор в траву, сел за деревом, наблюдая за подходами к жилью. Прошло несколько минут – никто не появлялся. Вскоре опять мелькнула тень, перебежав от куста к кусту. На этот раз глаз успел уловить контуры человека, и Виктор узнал его. Он измерил глазами расстояние до крыльца, возле которого стояла дубинка из рябины, пригнув голову, затаился.

Из чащи с настороженной резвостью куницы высунулась получеловеческая голова, опасливо зыркнула по сторонам, потом на распахнутую дверь. На лбу Виктора выступила липкая испарина, сердце стучало гулко и учащенно. «Неужели укусил энцефалитный клещ?» – опять подумал он. Клещей этой весной было много, то и дело приходилось осматриваться, снимать их с тела. Иногда и отдирать. Голова гудела, как паровой котел на холостых оборотах. «А тут еще этот выродок».

Гость бесшумно выскочил на тропу, вытянул шею, прислушиваясь. Босой и обросший, в лохмотьях, которые издали можно принять за шкуру, с глазами больной собаки, он двигался без присущей человеку логики. Прислушался, поводив головой, как собака ушами, подбежал к избушке, забрался на крыльцо, еще раз обернулся и исчез за открытой дверью.

Виктор бесшумно поднялся, подошел к крыльцу и подхватил дубинку. По логике любого зверя, увидев преградившего путь человека, вор должен был заскочить на крышу, с нее забраться на скальный склон и уйти вверх. Этого и ждал Виктор от оборванца. Тот выскочил на крыльцо с пакетом муки и с бутылкой подсолнечного масла, застыл на месте, пристально глядя на хозяина, и вдруг, бросив муку и масло, пронзительно закричал:

– Я не свинья, я – кабан! Вот мои клыки! – Выхваченные из-под лохмотьев, в его руках блеснули два ножа.

Вор прыгнул сверху. Виктор резко уклонился, и оборванец, не удержавшись на ногах, приземлился на четвереньки. Наверное, Виктор позволил бы этому тщедушному существу подняться на ноги, если бы не двадцать дырок на теле Алика и не раны на руке Алексея. Он вполсилы ударил каблуком, затем брезгливо поддал ногой по ребрам. Существо кувыркнулось, оставив штык на земле, но со звериной ловкостью вскочило, перекинув в правую руку второй нож. Виктор не ждал этакой прыти и уже не без любопытства, посильней ткнул дубинкой ему в грудь. По силе удара должно было сломаться ребро.

Оборванец скривился от боли, жалко кашлянул и как-то боком заковылял вниз по ручью. Но вместо того, чтобы исчезнуть с глаз, стал взбираться по склону. Виктор почувствовал раздражение – дохляк готовился к новому нападению. Хозяин избушки чертыхнулся и, преодолевая немощь, полез на противоположный склон, туда, где была спрятана винтовка.

Оборванец, скрываясь за низким кустарником южной солнечной стороны горы, проковылял вдоль склона, затаился за камнем и, отдышавшись, засеменил в обратную сторону, приближаясь к избушке. Виктор понял, что этим существом движет сильнейший склероз. Был разрушен стереотип, по которому получеловек возвращался отсюда с продуктами и при ножах. Теперь он будет повторять свои попытки, пока не получит нож и продукты. Видимо, поэтому Алексей и вынужден был отдать ему ворованную муку и штык.

Под елью, среди густых веток, висела упакованная в мешковину винтовка. Виктор снял ее, освободил от промасленного тряпья, достал из-под корней пачку патронов и зарядил ружье. Расстояние было пристреляно. Он до отказа сдвинул планку, скинул рубаху, свернул ее комом и подложил под ствол. Полузверь маячил среди кустарников, то высовываясь из-за них, то маскируясь. Его голова умещалась едва ли не на половине мушки. Виктор выждал, когда он повернется боком, поймал уровень уха и плавно спустил курок. По вернувшемуся с задержкой звуку, по резкому исчезновению тела понял, что не промазал. Тщательно упаковал и повесил на место ружье.

В голове шумело, тяжелое уставшее сердце молотом билось в груди, и он опять подумал, что, наверное, укусил зараженный клещ. Ладно бы просто умереть, а то ведь можно стать дебилом и самому этого не понять. Виктор спустился к избушке, тщательно умылся с мылом и лег, не запирая дверь. Голова становилась все тяжелей, мысли вязче, все громче стучала кровь в ушах. «Влип! – опять подумал он. – Хоть бы кто-нибудь пристрелил, если свихнусь. Но некому!»

Тускло тлела лампа, высвечивая сруб стены, полку над головой. Был тот случай, когда ничего не оставалось как положиться на судьбу и удачу. Знобило – значит, поднималась температура. Виктор то ли в бреду, то ли во сне видел Алика, понимая, что его здесь не может быть. Душа сидела напротив, на том самом месте, где в своем теле спала при жизни. «Какая от призрака помощь?» – думал Виктор и спрашивал, шепелявя непослушными, трескающимися от жара губами.

– Это он тебя убил?

Душа кивала. «Так вот в чем связь между охотником и добычей, убийцей и жертвой, – в полубреду рассуждал Виктор. – Ты отпускаешь на волю душу, а грехи берешь на себя…» Ему вдруг стало ясно, отчего душе друга так грустно: убив убийцу, Виктор брал на себя грех двух убийств. «Ну почему же грех? – возмущенно думал он, – чушь какая-то. Случилось справедливое мщение. К тому же убитый не был человеком…» «Он был русским!» – откуда-то с другой стороны напомнил Алексей. Понять всего этого Виктор не мог и оттого мучился, то клацая зубами от холода, то заливаясь липким потом.

Алик о чем-то долго нудно просил и оправдывался. И Виктор, кажется, нехотя дал согласие. На что? Вспомнить не мог. Он пришел в себя на рассвете – разбитый и слабый. Приподнялся на локтях, задрал вытянутые ноги. Они послушно поднялись – признаков паралича не было. Кажется, рано отчаиваться и пускать в лоб пулю – вдруг пронесет?

Был день гибели Алика. Годовщина. За дверью сиял ясный весенний день. Со склона над избушкой, где лежало тело убитого, тяжело встала на крыло стая черных ворон. Виктор набрал воды в чайник, растопил печь. Когда вода закипела, залил кипятком сухари в миске, но не смог съесть и половины. Он полежал, набираясь сил, уложил флягу с брагой в рюкзак, закрыл дверь и, сгибаясь под ношей, заковылял вниз.

Лесник встретился ему на тропе. Он ехал верхом на лошади по своим делам. Виктор обрадовался, что отпала необходимость переправляться через реку, к лесному кордону. Обойти ближайшего соседа и нужного человека – лесника, никак нельзя. Они сели на камень среди зеленеющей лужайки. Не было ни посуды, ни закуски – только двадцатилитровая фляга. Лесник попробовал придумывать что-то наподобие стола-дастархана, ничего не придумав, побормотал подобие суры, провел ладонями по лицу.

– Хороший был человек, – сказал по-русски и, чуть наклонив бидон, сделал несколько глотков.

– «Отныне, присно и во веки веков…» – что помнил, размашисто перекрестился Виктор. От выпитого ему стало еще хуже, закружилась голова. Предъявив друг другу жалкие остатки былых национальных обрядов, надо было поговорить, но говорить было не о чем.

– Хороший был человек, – повторил лесник, отхлебнув из фляги еще раз. – Говорят, художник или писатель.

– Художник! – уточнил Виктор, поднимаясь. – Пойду к русским на ферму. Там той будет, вернее, ас, как у вас говорят. В общем, по-русски поминки. Приезжай!..

Был ясный весенний денек с голубым прозрачным небом без единой тучки. Каждый шаг давался Виктору с усилием, каждый миг приходилось преодолевать свою слабость и немощь, между тем его умилял каждый знакомый камень и куст, будто он не был здесь много лет и вот наконец вернулся.

На ферме пили третий день сряду. Со своего участка через хребет перевалил Юра Колесников, старший брат утонувшего летом Анатолия. Стол был поставлен во дворе, грязная клеенка на нем завалена огрызками и объедками, залита брагой. На литровую кружку, накрытую пресной лепешкой, – угощение душе, садились мухи и весело мельтешили, наслаждаясь дурманными запахами. Виктор поставил на землю рюкзак с флягой и сел, радуясь, что все-таки смог пересилить себя и добраться до места.

– Что у тебя глаза, как у мороженого карпа? – пристально вглядываясь единственным замутненным зрачком в лицо гостя, спросил новый хозяин фермы.

– Заболел! – тяжело вздохнул Виктор. – Видно, заразный клещ укусил.

– Ну да?! – со знанием дела возразил седеющий Юра. – От заразного откинул бы копыта через двенадцать часов.

Опять пили. Прежде Виктор был осторожен со спиртным, тем более в малознакомой компании, а тут выпил кружку выстоявшейся браги, вроде бы даже полегчало. Выпил еще и пожаловался:

– Всю ночь температура, бред. Алик сидит рядом, что-то бормочет…

– Так он вчера здесь был! – вскрикнула Варька, убирая со стола одной рукой, другой держась за край и мотаясь всем телом при каждом резком движении. Юра по-азиатски, в один глаз, с недоверием взглянул на нее:

– Снилось, что ли?

– В натуре… Удав в доме лежал пьяный, я – здесь, что-то делала. Приходит Алик, садится сюда вот, а я и забыла, что он помер. Кричу: «Удав, вставай, Алик пришел!» А он мне из дома: «Налей ему, пусть ночует». Я вот эту кружку и налила. Алик выпил… Всю. Я ему: «Оставайся ночевать!» А он: «Нет, пойду к Витьке…»

Удав, в хмельной задумчивости свесив голову, подтвердил:

– Помню! Было!

– Гонишь?! – покосился на него Юра.

Тот пожал плечами:

– Лежу – ни рукой, ни ногой. Варька со двора рычит: «Удав, Алик пришел!» Думал, она про Витьку, ну и говорю: «Налей ему, пусть ночует».

И Виктор вспомнил вдруг, о чем в бреду просил Алик: ему нужно было тело, чтобы в человеческом облике побывать здесь. Он тоже свесил голову, не желая ничего вспоминать, думать, и вдруг запел:

– На поминках не поют, – напомнил Юра. Налил себе из принесенной фляги.

Удав посипел-посипел, попробовав подпеть, возразил:

– Алик это дело любил.

«С чего это я распелся?» – удивляясь, подумал Виктор. Он никогда не пел, тем более в застолье.

Потом пили у чабана, с которым Алик был в приятельских отношениях. Чабан недавно прикочевал в долину Байсаурки и еще не поставил юрту. Его жена сдержанно ворчала, но прогнать гостей не смела и только дулась. Потом Виктору заседлали лошадь, и он поехал в гору, где пас скот другой чабан, считавший Алика другом. Высокое и плоское казахское седло удобно на равнине, на крутом же склоне Виктор то и дело соскальзывал с него на круп, мучая лошаденку. Булькала за пазухой фляжка с брагой. Опять пили на лысой вершине.

– Хороший был человек! – кряхтел молодой чабан. Про мертвых плохо не говорят. Он подыскивал слова, желая припомнить об Алике что-нибудь особенное и не умея выразить чувства по-русски, бормотал: – Хороший человек был, хоть и русский… А что?! Русский люди – честный, работящий. – Чабан нетрезво ухмыльнулся: – Только смешной – яйца красят… – И захохотал вдруг в полный голос, дергаясь всем телом.

– Какие яйца? – удивленно посмотрел на него Виктор.

– Ку-ры-ный! – давясь спазмами, лепетал чабан, катаясь по проклюнувшейся майской траве.

– На Пасху, что ли? – в недоумении скривился Виктор. – Что здесь смешного?

Чабан взглянул на его удивленное лицо и захохотал так, что слюна потекла по безволосому бабьему подбородку.

Виктор пожал плечами, посмотрел вниз, туда, где ставил юрту Джандильбай, простой чабан, вечно притесняемый начальством. На ферме копошились пьяные русские, у всех было много проблем, много обид, но отсюда, сверху, это казалось пустяком – малой, незаметной частицей бытия. Сама же жизнь, та ее часть, с которой всегда жаль расставаться, вот она – голубое небо, весенняя свежесть трав, дымки над домами и юртами и вся та грустная и радостная суета внизу. Странные были мысли. Чужие.

Вечером трещали сверчки, дышала прохладой река, пахло талой землей и навозом. Виктор с Юрием усаживали на заседланного ишака Варьку. Ишак – не будь дурак возить пьяных – стоял на месте. Юрка с Витькой наваливались на его круп, толкали, как машину. Ишак срывался с места, женщина падала на весеннюю траву и снова карабкалась на умное заседланное животное.

Затемно Виктор заполз на матрас, брошенный для него на пол, и полетел в бездну без особой надежды когда-нибудь выбраться из нее. По призрачной незнакомой долине к нему неспешно приблизились Алик и Анатолий. На их лицах светились доверчивые детские улыбки. Они подхватили его под руки, больного и пьяного, повлекли по блестящей тропе, только ноги успевай переставлять. Эй, да есть ли они, ноги? Не увидел Виктор своих ног. Разделились тьма и свет, не смешиваясь сумерками, каждое само по себе, как краски в тюбиках. Цвета стали гуще и ярче. Виктор увидел икону Троицы и вязь букв над нимбом. От иконы струился свет и проникал всюду, пронизывая тело, как мысль, и Виктор вспомнил свою жизнь по-иному: не грудой фрагментов-фотографий, а единым полотном. В жизни этой было много гадкого, а свет, как сверло дантиста в нерв, лез и лез в такие глубины души, куда и сам-то он никогда не заглядывал. И почувствовал он вдруг, что самое страшное впереди.

Толик с Аликом поддерживали его. В их в глазах мерцало сочувствие.

– Не оборачивайся! – прошептал Алик.

Виктор понял, что самое страшное находится уже за его спиной, не смог не обернуться и хрипло заголосил от ужаса. Спасительное сомнение мелькнуло в душе, и он ухватился за пустячную мысль, как за свой единственный шанс.

– Алик! Ведь на тебе грехов не меньше? – взмолился, глядя на покойного дружка. Тот ничего не ответил, лишь одобряюще улыбнулся. Виктор увидел вдруг его истерзанное тело на каталке и все понял: в той жизни Алик нес в себе звериное знание, что в конце пути заплатит кровью за кровь, своими муками – за принесенные другим. И, приняв это, Виктор наперед соглашался на такой же конец, чтобы уйти с наивной душой зверя, не знающего покаяния и душевной боли, которую он лишь мимоходом познал здесь.

И он вернулся к раскинувшемуся на матрасе телу, пожалел его и очнулся. Колотилось сердце, рубаха была мокра от пота, но все это было не важно: он понял, что выжил и поправится, хотя особой радости от этого не испытывал.

За печкой клацала бидоном Варька, сливая гущу, стонала и охала. Над ее кроватью висела выцветшая картонка с ликами Святой Троицы.

– Сердце у тебя шалит, – проворчала с укором, заметив, что он проснулся. – Всю ночь базлал, как волк, спать не давал. А тут еще шугалово с похмела. – Взглянув на Виктора, замерла с кружкой в руке: – А ты сегодня лучше. Глаза оттаяли. Похмелишься?.. Как знаешь. А я подлечусь. Нас жизнь приучила. Не жизнь, а… – Она не нашла подходящего слова и выругалась. – Выхарила, измочалила и зашвырнула к черту на кулички. Какой с нас спрос? Пусть и за то скажут спасибо, что людьми остались…

– Кто скажет? – серьезно спросил Виктор.

– А хрен их разберет, кто… Бог, наверно.

– Бог – не прокурор, ему твои оправдания, как ишаку похмелка.

– А про что там спрашивают? – настороженно прищурилась Варька.

Виктор удивленно поднял брови – только что помнил и забыл.

Он не похмелялся и на другой день вполне пришел в себя. Чувствуя приятную легкую слабость, взял у Джандильбая двух лошадей, загрузил на них оставленный Алексеем припас муки, круп, подсолнечного масла, соли, располовиненный Удавом с Варькой мешок сахара. На потом оставил мешок муки второго сорта да пшенку в пакетах. Держа в поводу завьюченных коней, он двинулся по берегу реки, но не в избушку, как все думали, а в Башню. Из-за дальнего кружного пути вернулся с лошадьми только на следующий день к полудню, изрядно напугав чабана.

Добавив ко всему заплаченному за лошадей пачку патронов, он в тот же день налегке ушел в избушку под скалой. На ферме опять пили, но теперь по какому-то другому поводу.

По низинам у реки береза и тал набирали полный лист. Возле избушки поднялась крапива. Виктор пошлялся по склону, ноги сами собой вынесли к обглоданным костям и к груде тряпья, густо изгаженной птичьим пометом. Воронье и волки взяли свое и оставили останки до худших времен. Запаха почти не было. Лишь вблизи в густой свежий дух чабреца и полыни вкрапилась тягучая трупная вонь.

Привычный к смерти и звериным останкам глаз резало поразительное отличие хрупкого, тонкого, будто неземного человеческого скелета, лобастого скалящегося черепа. Надо было все убрать: склон невыпасной, хоть нечасто, но люди забредали и в эти места. Зачем им загадки, хлопоты по выяснению дел, к которым они не имеют отношения? И Боря, и Алик, и Виктор жили в другом мире, это были их личные дела, не касающиеся людей.

Так думал Виктор, поглядывая на останки убитого им получеловека. Он сел на камень неподалеку от костей. Его телу эта поза не нравилась, и он кошачьим движением сполз на траву, слегка свернувшись, разлегся на боку, сорвал зубами стебелек, пожевал, выплюнул, с привычной настороженностью зверя окинул взглядом возможные подходы снизу.

«Другой мир!» – Эта мысль сначала потрясла его, а потом победным маршем затрубила в каждой клеточке тела. Человечество страдает потому, что не знает иного мира, кроме созданного им, а до него – один шаг. Стоит только швырнуть в рожу тому, общечеловеческому, что разлегся за ледником, как скотина, в своих отбросах, его привилегии – и ты свободен… Да и какие это привилегии? Право выкупить клочок земли на кладбище и за немалые деньги быть зарытым там среди таких же холопов цивилизации?

Виктор перевернулся на спину. Ясное небо струило чистый свет, белые вершины тянулись к прозрачной небесной выси, и он беззвучно рассмеялся, скалясь в небо, так же как и скелет под боком. Что-то звякнуло. Не отрывая глаз от синевы, он пошарил под собой и поднял слегка заржавленный складной нож.

– Терять-то почти нечего, – вдруг пробормотал вслух. – А взамен – беспредельная свобода. И нет над тобой ни власти, ни инспекции: ты для них – зверь. Их право – убить тебя, но и у тебя точно такое же право.

И Виктор поднялся с земли другим существом – человеком ли или карамаймуном. Ему уже не было дела до названий, он окинул взглядом склон, воткнул нож под кустом барбариса, где поменьше камней, и стал копать яму для останков.

На другой день, спрятав кастрюлю, ложку, кружку, спички и аварийный запас крупы, на случай если здесь когда-нибудь придется ночевать, он ушел на противоположный склон в Башню, решив навсегда оставить эти беспокойные места.

Продуктов в Башне хватило бы еще надолго. Виктор мог не появляться в долине, возле фермы, до следующей весны и даже дольше, но в низовьях зрела конопля. Ему нужно было пополнить запас, оставшийся после убитого. Перед тем как пойти к людям, Виктор выстирал ветровку, заштопал штаны. Он давно не брился, привыкнув к бороде, но перед походом в долину хорошо отточенным ножом укоротил ее и волосы. Прическа получилась не модельная, но какую-то форму удалось придать.

Места, где росла конопля, Виктор хорошо знал. Было полнолуние. Он с излишними предосторожностями переночевал среди скал без воды и костра, в полночь спустился на дикое поле, набил мешок листвой, собрал спичечный коробок чистой пыльцы и унес все в скалы, спрятав среди камней, остаток ночи провел в пустующей кошаре, а при высоком солнце спустился к ферме. Там еще оставались продукты: мука и пшено, Удав с Варькой обещали возместить потраченный ими сахар.

Солнце поднималось к полудню. По привычке Виктор пошел не по тропе, а в обход, по кустарникам, удивляясь, что вокруг фермы появились изгороди. Это не походило на Удава и Варьку. Подойдя ближе, он постоял за деревьями, вглядываясь в постройки, потом открыто вышел на поляну перед домом и свистнул. Откуда-то из загона показался молодой низкорослый парень, он был курнос, губаст и голубоглаз. Виктор принял его за родственника Удава, отметил в глазах собачью жажду выжить любой ценой и жить хорошо вопреки всему.

– Где хозяин? – спросил и, вспомнив, что начал не с того, осекся, неловко протянул руку: – Здравствуй!

– Я хозяин! – ответил молодой.

– А прежний?

– Он продал мне все и уехал. – Парень не мигая смотрел на Виктора, и это раздражало: по звериным понятиям – бросал вызов. Скрипнув зубами и подавив неприязнь, Виктор членораздельно сказал:

– Витька я! Здесь мои продукты.

– А-а, говорили! – засуетился молодой, замигал растерянно. – Заходи.

Из леса выскочили две холеные породистые собаки, залаяли нагло, без страха, как лают очень дорогие, никогда не битые псы. Виктор презрительно взглянул на них, сдерживая желание пнуть в сытые морды. Собаки, не почувствовав в госте страха, потеряли к нему интерес прежде, чем хозяин отогнал их.

Они вошли в знакомую избу. Здесь опять все переменилось, и запах тоже. Виктор сел, вытянув ноги, ожидая чая.

– Мука здесь. Я уже думал курам ее отдать – второй сорт.

– Пшено оставалось и сахар…

– Ничего не знаю. – Молодой повел глазами по потолку. – Только муку оставляли… И вообще у нас кооператив. Ночлег – двадцать пять, переправа – десять рублей. Если чего сохранить – за деньги.

Виктор встал:

– Где мука?

Он затолкал муку в рюкзак вместе с обгаженным курами мешком, всего-то килограммов двадцать, – не прощаясь, шагнул за порог.

Уже за загоном на него снова бросились собаки. Он ловко пнул одну из них. Удар пришелся по челюсти, пес завыл. Второй, испуганно тявкая, отскочил, закружил на почтительном расстоянии. Почувствовав удовлетворение, Виктор пробормотал:

– Ит болсын! – То ли в адрес хозяина, то ли в адрес его собак. Наедине с собой он впервые сказал это по-казахски и добавил по-русски: – Собачья кровь!

* * *

Давно уже вечерами он почти ничем не занимался: в теплую погоду лежал под открытым небом и смотрел на звезды, в дождь или ветер сидел в скальном гроте, смотрел на огонь в печи, прислушивался, как, капая из форсунки и взрываясь маленькими порциями, о чем-то бормочет огонь, думал, поглядывая на запас продуктов, который начинал заметно убывать, если не было мяса. Стоило появиться мясу, припас, если и уменьшался, то незаметно.

Человеку в горах нужно много мяса. Смазанные ружья стояли в стороне, в скальном углу жилища. Здесь же висел кофр с фотоаппаратами. Один из них после удара о камни так и не был отремонтирован. Патронов было достаточно, Виктор тратил их мало, да и не ходил теперь с ружьем по лесу просто так, в надежде на случайность. Оружием пользовался в конкретных случаях, когда без него невозможно было обойтись. Зайцев, косуль и даже кабанов ловил петлями, умерщвлял пойманную добычу рогатиной – штыком, прикрепленным к концу древка. Рогатина была удобна при ходьбе, безотказна в особых случаях и бесшумна.

Снова потянулась привычная полоса промысловых неудач: будто кто колдовал за спиной, наводил порчу. Виктор ходил ночами. Днем лес спит и оживает только в сумерках. Выходит на выпасы дичь, за ней волки и рыси, начинается полноценная, невидимая человеку, лесная жизнь. Но человек даже при полной луне в ночном лесу беспредельно ущербен, слепо-глухо-безнос, и ему нелегко, будучи таким безжалостно обделенным природой, добыть пропитание. Когда в капканы не попадались даже зайцы или вороны склевывали добычу, Виктор сидел у очага в пещере и в дни тоски, которые случались все чаще, съедал лишнюю ложечку конопляной кашки, а то и выкуривал папироску. Он уже не вспоминал стихи и тем более не пел, но все чаще, глядя на огонь, заплетающимся языком выговаривал Богу обиды за то, что тот сделал его таким несовершенным по сравнению со зверьми. Иногда в томном состоянии легкого одурения вспоминал удачную охоту, и рот его наполнялся слюной.

Как-то Виктор без всякой пользы прошлялся с малокалиберной винтовкой до полуночи, поспал под елкой и, чуть засветлело небо, пошел по звериной тропе на скально-лесистом гребне. Шел он медленно, замирая и прислушиваясь после каждого шага. Где-то поблизости была косуля. Виктор чувствовал ее запах, тепло, исходящее от тела, и медленно втягивал их через нос. Он так любил этих стройных, сухощавых козочек, так обмирал от ожидания встречи, что готов был втираться в аккуратные лунки следов, в круглые катышки.

Добытчик заметил ее первым – это была большая удача. Он стал двигаться совсем беззвучно. И все же она, заподозрив что-то неладное, поднялась с лежки. Прислушиваясь, сделала несколько шагов по склону, остановилась на открытом месте. Виктор разглядывал ее, гладенькую – шерстинка к шерстинке, упитанную. Сердце колотилось так, что, казалось, могло спугнуть добычу. После выстрела косуля рухнула на четвереньки. Он быстро перезарядил ружье, с минуту подержал на мушке затихающее животное, затем осторожно отодвинул стволом ветки на том месте, где лежала его жертва, и увидел вжавшегося в землю козленка. Он не пожалел патрона и пристрелил его, отправляя новорожденную душу следом за матерью. Ему не было стыдно перед убитыми. Не хуже волка он съел все, что можно съесть: даже кишки промыл и посолил, а когда кончилось мясо, сварил их…

И вот раз за разом он возвращался без добычи, чтобы, пожевав пресную лепешку или проглотив ложку-другую кашки, уйти на охоту. Прошла неделя. Голодные ноги вынесли его в медвежью падь, и там в полдень он увидел медведицу. Виктор долго лежал, разглядывая ее издали. У Машки был новый медвежонок, вертевшийся у ее лап. На расстоянии от них рыл корни и лакомился побегами прошлогодок-пестун. И вдруг, будто кто шепнул из-за плеча: убей!

Эта мысль или чей-то шепот сначала потрясли, но вкрадчивый голос добавил: мелкашка – не оружие против такого зверя. Скорей всего, она тебя задерет. Виктор заколебался, а голос прельщал и прельщал… Уж лучше она, чем воронье… Добытчик представил, как медведица будет возиться с его телом, нехилым, по человеческим понятиям, но тщедушно слабым, в понимании здешнего мира, как будет покусывать его, обнюхивать, и во всем этом ему представилось нечто даже трогательное.

Место встречи было удачным. В полусотне шагов от зверей из склона торчали два скальных жандарма с узкой сквозной расселиной между ними. В эту щель едва ли пролезла бы хорошая собака. И все же, если выстрел не окажется смертельным, а надежды на это было мало, Виктор мог боком втиснуться в расселину, может быть, на метр. Может быть, кое-как перезарядив ружье, смог бы сделать еще один выстрел – в упор. План был примитивен, опасен, но небезнадежен.

Он подкрался к жандармам, терпеливо целился под круглое аккуратное ухо медведицы, подолгу ожидая, когда она удобно подставит голову под выстрел. Наконец плавно спустил курок. Выстрела он не слышал. Медведица вдруг легла на землю, и Виктор, радуясь, что так просто добыл гору мяса, неторопливо перезарядил ружье, поднялся в полный рост.

Она же будто специально ждала этой промашки стрелка, будто забавлялась с ним: вдруг, легко вскочила на мощные лапы и бесшумно, с невероятной скоростью полетела на Виктора. Он почувствовал жалкое ничтожество маленькой пульки в стволе ружья. Мысль выстрелить еще раз даже не пришла в голову. Жуткая сила подбросила его в воздух. Он пискнул, как мышь под сапогом, и влепился в скальную расселину.

Медвежья голова с оскаленными желтыми клыками оказалась возле самого лица, лапа с растопыренными когтями несколько раз скребанула по одежде. Виктор заверещал, отталкивая от себя клыки стволом и, скорей всего, случайно нажал на курок. Тело медведицы судорожно дернулось и осело, загородив выход из расселины. Виктор всхлипнул, не веря звериному коварству. Потолкал голову стволом. Медведица не шевелилась. Он попробовал высвободить зажатую скалой грудь, чтобы вволю набрать в легкие воздуха, и с ужасом понял, что сделать этого не может: шершавый камень, сжимал его все туже и туже.

«Только не так!» – прохрипел он, обращаясь к своему духу-покровителю. А тот, казалось, хохотал и скалился ему в лицо, как медведица мгновение назад. Виктор сжал зубы, выдохнул из себя весь воздух и, кряхтя, стал извиваться между каменных стен. Ему удалось слегка продвинуть вперед голову и грудь. Дышать стало легче. Он подергался еще и с радостью понял, что на этот раз выберется. Пробормотав: «Нет дураков!», освободил от ружья правую руку, вынул штык из-за голенища и по самую рукоять всадил лезвие в лохматую шею медведицы. Она не дрогнула. Тогда, переступив через тушу, он бросил на землю ружье, выдернул штык из плоти зверя и припал к ране губами, время от времени отплевываясь шерстью. Злая пустота в животе наполнялась жизнью и силой, саднили ободранные когтями плечо и бедро, кровь зверя мешалась с его кровью.

Наконец он поднялся, вытирая липкую окровавленную бороду. Из-за камней непонимающе поглядывал медвежонок.

– Извини, брат, родишься в другой раз… Все равно тебе не выжить, – пробормотал Виктор. Пристрелил медвежонка и, отмахиваясь от мух, стал снимать с него шкуру. Он работал ножом и урчал под нос какую-то песню, радуясь и уверяя убитых, что их мясо не пропадет, что он знает, как и где сохранить его среди лета, может съесть его даже подтухшее, пропустив его через мясорубку.

Прошел год, может быть, два или больше. Известный в округе лесной бродяга спускался берегом реки к селу. Обычно он выходил в эти места в конце июля, когда появлялась пыльца на конопле. В пути бродяга заночевал, не разводя огня. По его следам, внимательно вынюхивая землю и траву, прошел волк. Определив, что путник силен и может оказать сопротивление, он потерял к нему интерес. На рассвете ворона, заметив в прошлогодней хвое под елкой человечью голову, с ветки на ветку спустилась на землю, вразвалочку, осторожно, стала приближаться. Ей, как разведчице, могли достаться сочные глаза. Но голова зевнула, из хвои выполз человек. Расстроенная ворона, возмущенно каркая, полетела на другой склон.

Возле фермы, сначала лениво и настороженно, потом яростно залаяли собаки. Вдруг они завыли и завизжали. Хозяин, накинул телогрейку, хотел выбежать во двор с ружьем, но дверь распахнулась, вошел оборванный, обросший мужик с изъеденными язвами руками. Хозяин не сразу узнал в нем того, кто забрал муку, с кем как-то раз нос к носу столкнулся среди ночи на конопляном поле: пришелец постарел и изменился.

Хозяин, чертыхнувшись, зябко передернул плечами: «Прикалывается мужик, что ли?» Но, взглянув в его глаза, растерянно сглотнул слюну. Гость, не здороваясь, шагнул к печке, опустился на охапку поленьев, вытер рукавом лицо, сплюнул на пол и просипел:

– Чай хочу… С сахаром!

Кооператор знал от казахов, что по округе шляется какой-то сумасшедший. О нем было много слухов, будто когда-то исколотого ножами увезли в морг, а он там ожил. Волосы гостя, перепутавшись с бородой, копной лежали по плечам, их давно не чесали иначе как пятерней. Лицо его обветрилось, задубело, было посечено шрамами, морщинами и царапинами. Кооператор попробовал заговорить, но почувствовал себя дурак-дураком, – налил в кружку чаю, подвинул банку с сахаром, хлеб, повидло.

Гость, чавкая, съел всю булку, выпил полчайника, ни слова не сказав, откинулся к стене, задремал. Хозяина такой оборот не устраивал: «Вшей на нем, наверное, больше, чем на бродячей собаке блох». Но гость надолго не задержался: закряхтел, закашлял, поднялся и ушел, не сказав ни слова, даже дверь за собой не закрыл.

В селе русского называли Аликом. К нему привыкли, как к местной достопримечательности, хотя показывался он здесь редко. Но и эти его посещения давали местным жителям повод для многих разговоров и догадок. Лесной бродяга появился возле магазина на рассвете, задолго до открытия. Когда пришли первые покупатели, он с серьезным видом собирал фантики возле крыльца.

К восьми утра по главной улице стайками потянулись школьники. Увидев оборванца, они окружили его, хохоча, строили рожи, делали неприличные жесты. Пришлый, казалось, не замечал сорванцов. Ранние покупательницы, с почтительным страхом поглядывая на бродягу, пристыдили и разогнали расшалившихся детей.

В половине девятого, переваливаясь с боку на бок, на улице показалась продавщица. Она важно поздоровалась со всеми, гремя ключами, сняла замки. Женщины пропустили оборванца вперед. Тот долго разглядывал простенький товар, смакуя запах свежего хлеба и еще чего-то сладостного, людского. Он мог простоять так и час, и два. Надевая халат, с другой стороны прилавка к нему подошла продавщица.

– Чего хочешь, дорогой? – спросила по-казахски.

– Пряники! – просипел оборванец.

Продавщица, серьезно выслушав его, насыпала в пакет мягких мятных пряников, добавила от себя бутылку лимонада.

– Ешь на здоровье, дорогой! Храни тебя Аллах!

Оборванец сунул бутылку и пакет за пазуху, вытащил несколько измятых фантиков, послюнявил палец:

– Бр теньге, еке, уш…

– Тахта! Тахта! – с серьезным видом приняла цветные бумажки продавщица и добавила по-русски: – Три тенге хватит!

Стоявшие за спиной оборванца покупательницы одобрительно закивали. Он вышел на улицу, прямо возле крыльца опустился на корточки и стал не спеша жевать. В это время мимо магазина проезжал капитан полиции из райцентра. Он был не в духе.

Сидевший за рулем уазика сержант резко затормозил. Развернувшись, машина подняла возле магазина облако пыли. Капитан распахнул дверцу, начальственно прищурив глаз, пристально уставился на оборванца, но тот не двинулся с места.

Капитан опустил на землю ногу и поправил складку на голенище сапога.

– Эй, ты, иди сюда! – строго сказал по-русски.

В это время с сумкой в руке на крыльцо вышла полная пожилая женщина, мать троих уважаемых в селе и в районе людей.

– Что пристал к человеку? – сердито спросила полицейского.

– Непорядок! – важно ответил капитан и хотел уже выйти из машины.

Этот его законный интерес к проходимцу вдруг вызвал у женщины вспышку гнева:

– Езжай в свой район – там порядок наводи, здесь мы как-нибудь сами разберемся.

Не снисходя до склоки, капитан шагнул к оборванцу, еще выше задрав одну бровь:

– Проверять чужих – моя обязанность!

Женщина вдруг разъярилась, как курица цыплят, закрыла собой оборванца. На крыльцо вышли другие и так же, странным образом, накинулись на полицейского.

– Сами давно проверили документ, какой надо…

– Как уехал в город, так и живи там… Отца с матерью оставил… С зятем живут. Совсем стыд потерял…

Так и не поняв, в чем дело, капитан плюнул, с каменным лицом сел в уазик, бросил сержанту:

– Рули к участковому, разберемся.

Женщина та, что встряла в спор первой, подхватила оборванца под руку.

– Пойдем ко мне, дорогой, чай попьешь, отдохнешь.

Уазик просигналил возле окон участкового. Накинув на плечи китель с лейтенантскими погонами, к машине вышел сельский полицейский, недавно принявший должность. Выслушав вопрос начальства, он как-то странно смутился, стал переминаться с ноги на ногу, почесываться, объясняя, что всему виной старики – народ темный, суеверный. Говорят, у Еркебая детей не было, а этот русский зашел в дом, чай попил и говорит: «Хорошо у тебя, только тихо, надо двух детей». И ровно через девять месяцев жена родила двойню, оба – сыновья… Серик-тракторист черствую булку хлеба хотел скотине отдать, а подал через забор этому, через месяц выиграл стиральную машину-автомат.

– Документы проверял, как же… Больной человек, безвредный.

– Ерунда! – строго сказал капитан. – Привези его ко мне – проверим… Шляются тут всякие, потом скотина пропадает, люди жалуются…

Уазик рванул с места, запылил по главной улице в сторону райцентра. Участковый долго смотрел ему вслед. Угодливая улыбочка на его лице превратилась в насмешливую, а заискивающий взгляд стал насторожен:

– Держи карман шире, шеф, – пробормотал и сплюнул на землю. – Прошлый год прежний участковый уже проверил документы, недели не прошло – два барана сдохли…

– Старые люди знают, что говорят!