Черные клубы тянулись к небу на горизонте.

– Что это там горит? – спросил цезарь Тиверий. Указал богато украшенной перстнями рукой в сторону очагов поднимающегося дыма.

– Моя вилла, надо думать, божественный, – робко произнес стареющий патриций, подойдя к зубцу стены[90]. – Ох-ох-ох! Сколько там было всего…

Никто из свиты императора не засмеялся. Вдалеке, за стенами Константинополя, горела не одна вилла. Высокий и статный Тиверий продолжал всматриваться в даль. Чистое лицо его приобрело мрачный оттенок. Даже драгоценные камни, казалось, померкли в диадеме.

– Аркадий, друг мой, – мягко позвал цезарь своего любимца.

– Да, мой мудрый государь! Я здесь.

– Я посылал за тобой, – беспокойно сказал Тиверий. Оглядел окружавшую его свиту. Увидел Аркадия. Улыбнулся.

– Божественный, посмотри! – окликнул императора начальник гвардейцев. – Вон там! Там, владыка!

Воины в дорогих одеждах рассыпались по стене, как жемчужины из дворцовой сокровищницы. Лица придворных солдат были холодны, но не воинственны. Свита соправителя полубезумного августа молча искала глазами причину тревоги.

Император тревожно оторвал взгляд от трепетно улыбающегося Аркадия. Облака пыли плыли по земле, огибая зеленые сады и светлые пятна выбеленных построек. День был удивительно светел.

– Что это? – прошептал с тревогой префект столицы.

Двое слуг в розовых одеждах поддерживали его по бокам. Холодное от белизны лицо чиновника печально выделялось на фоне грузного тела. Он был болен и поправлялся медленно. Ходили слухи об отравлении. Подозревали властную супругу больного августа, Софию.

– Конница? Откуда? Что это там? Авары на стороне скифов? – вторили префекту голоса придворных. – Боже сохрани! Может, это наша армия прорвалась к столице?

– Объясните мне! – приказал Тиверий, нервно поглаживая мягкую ткань туники. Края красивых полноватых губ опустились.

Придворные зашептались, а военные чины гвардии предпочли отойти в тень. Никто не желал попасть в немилость. Каждый боялся выдать смятение в путанных льстивых объяснениях того, чего сам не в силах был еще понять.

– Это не могут быть авары, – первым нашелся Аркадий. Отвесил угодливый поклон. – Они не сражаются на стороне скифов, владыка, мы знаем это точно. Меж ними даже ссора.

– Владыка, гуннов не может столько быть у варварского короля, – уверенно заметил трибун одной из схол, весь сверкающий от позолоты доспехов[91].

– Да-да, божественный! Это не гунны, – закивали головами и зазвенели золотыми украшениями придворные.

– Это мне ясно, – мягко развел прямые ладони Тиверий.

– Это твои табуны, мой император! – твердо произнес комес эскувитов Максим, сорокалетний широкоплечий мужчина с завитой мелкими кольцами черной бородой[92]. – Похоже, варвары добрались до государственных конных заводов. Причин других не вижу.

Цезарь развел руками. Покачал изящной головой.

– Почему же их никто не остановит?! Где наша фракийская армия? Где этот Феодот, который мне клялся, что главарь скифов будет в цепях лежать у моих ног. Да, не говорите мне, – Тиверий насупил брови. Сказал со вздохом: – Я знаю. Знаю, что случилось!

– Наши войска сейчас в Иллирии, – прошептал Аркадий.

– Они измотаны. Часть армии истреблена в засадах, – добавил комес Максим. – Столько месяцев… Чудо, что мы еще имеем силы на западе. Низкий люд продался скифам. Плебс открывает им ворота городов, показывает тропы, вливается в варварские шайки. Феодот пополняет силы лангобардами, зачисленными в федераты. Но раньше осени он не пробьется к нам.

«Этот вовсе не пробьется, – подумал цезарь. – Годится только… Да никуда он не годится. Зачем его назначили? Зачем?»

– Язычники повсюду грабят храмы, – сквозь косматую белую бороду процедил патриарх Константинополя[93]. – Бесчисленно убито служителей Христа. До осени так будет продолжаться?

– До осени, святой отец! И до зимы, – отрезал Максим, брови которого опустились как черные крылья. – И столько, сколько нужно.

– Монофизит! – возмутился патриарх[94].

– Не горячитесь, – вмешался Аркадий. – Мы в безопасности. В столице много войск. В Константинополь варваров не пустим. Повсюду караулы. Стены в порядке. Их укрепили и отлично стерегут.

– Послушайте Аркадия, – добавил император. Округлые щеки его заиграли румянцем. – Не нужно споров. Все христиане братья, а мир меж ними угоден богу. Не станем подражать Диоклетиану, преследуя христиан.

– Господь спасет все верующие души! – важно произнес патриарх. «Но еретикам все одно гореть в аду», – добавил он в мыслях.

Придворные перекрестились. Страхи, а не слова внушали религиозность. Склавины были всюду. Владения Византии они уже считали собственной землей. Десятками шли вести о падении городов и крепостей. Войска империи терпели неудачи. Чиновники бежали. Богатые имения разорялись сотнями. Горели виллы уже у самих стен Константинополя. Длинные стены, оберегающие подступы к столице, не удержали[95]. Немногочисленные защитники оставили их в ужасе от внезапной ночной атаки.

«Сколько глупости наделано у нас, – с досадой подумал Тиверий. – А сколько разумных предложений я внес и как мало из них удалось воплотить. И этот глупый Феодот еще противился моим указаниям, боялся трогать пограничные номера, словно от них теперь много проку. Хотя, быть может, дело в деньгах…» Император посмотрел на свои ухоженные пальцы. «Ведь если бы все было сразу ясно. Собрали бы! Хотя… С Софией? Нет, не вышло бы. Не вышло». Он снова вздохнул.

Из города доносился шум толпы.

«Зеваки. Ловят сплетни, – сказал себе евнух. – Пусть ловят, лишь бы не узнали правды. Она горька и может отравить народ до бунта. Но этого не будет. – Он мысленно усмехнулся. – Нет, ныне с этим строго».

– Все удалитесь, останься ты, Максим, и ты, Аркадий, – мягко распорядился цезарь. – Савва, прикажи позвать племянника Иоанна из Амастрида…

– Андроника, – подсказал Максим.

– Андроника. Который… В каком он ранге? – попытался вспомнить император, но потом резко сменил тему. – Нет, оставайтесь. Мы удалимся в башню. Найдется там где сесть?

– Сейчас распоряжусь, – ответил молодой командир протекторов, в роскошных посеребренных доспехах и украшенном яркими камнями шлеме[96]. – Все будет сделано, владыка.

Тиверий поднялся в верхний этаж башни, внимательно осмотрев расставленные у стен дротики и заготовленные для метательных машин снаряды. У лестницы, вытянувшись, стояли на карауле протекторы. Им было поручено охранять этот участок стены во время визита цезаря. На грубом столе в глиняной вазе лежали зеленые яблоки.

– Как все просто, – сказал Тиверий, усаживаясь на раскладной стул. – Люблю простоту. Говори, Максим, говори.

Комес эскувитов оторвался от бойницы, сказав:

– Цезарь, подарки для кагана готовы. Их уже сгрузили на корабль. Для наших войск в Иллирии отправлены все деньги, какие только удалось собрать. Теперь, надеюсь, до холодов мы сможем очистить Македонию от скифов.

– Аркадий?

– Божественный, мы говорили… Не стоит делать вылазку из города сейчас. Солдат достаточно, но если что-то пойдет не так, мы многое можем потерять. Народ ведь недоволен. В городе нет лишнего хлеба. – Ангел развел руками. – Не следовало бы вооружать димы[97]. Ворота Константинополя закрыты. Мы в безопасности. Не будем рисковать напрасно. Префект столицы, хотя и болен, со мной согласен. Он только чудом медицины смог предстать сегодня ко двору.

– Как его здоровье? Это… не опасно?

– Поправляется, государь. Он слишком любит жареную птицу. На этот раз аппетит его подвел. Врачи говорят, что он вскоре твердо встанет, но просят его не поддаваться больше чревоугодию. Пороки ведь вредят не только духу.

– Стоит быть проще. Воздержанней. Однако я не согласен со всеми твоими аргументами, мой друг. Димы мы пока не станем вооружать, тут ты прав. Но для поднятия духа подданных вылазка нам сейчас необходима.

– Даже декоративная, – усмехнулся комес.

– Тогда я не спорю, владыка. Если все учтено, я не спорю. Ты, божественный, всегда идешь дорогой мудрости. Единственно верной. Позвать нашего Андроника?

– Да, пусть поднимется.