Десятки художников трудились на лесах у высокой стены.

Разглаживая морщины на гладко выбритом лице ухоженными пальцами, Юстин наблюдал за работой. В молчании за его спиной стояла свита: придворные, гвардейцы, евнухи и рабы. Воздух наполнял вкус горелого масла светильников – работа шла без остановки.

– Я хочу, чтобы всем было видно, что господь наш и ангелы его поддерживают меня, – надорванно произнес император, отвернувшись от стены. – Пусть ангелы окружают меня, словно моя стража. Спишите их с кандидатов, наконец[55]! Вот они в белых одеждах за моей спиной! Бог же должен быть надо мной, но лицо его и позу нужно нарисовать милостивую – благословляющую. Это все, чего я хочу.

Голос императора был дряхлым.

– Да, божественный, – пролепетал низко склонившийся человек.

– Видно это сейчас? – возмутился Юстин, поднимаясь на носилках, которых уже давно не покидал. Ноги августа не ходили, а все тело страдало последствиями прежних невоздержанных удовольствий. – Кто это видит? Кто?

– Светлейший владыка, ты прав, как и всегда.

Император сощурил старческие глаза:

– Кто это? Это ты, Аркадий?

– Да, божественный.

Толстый евнух в расшитых золотом одеждах цвета морской волны низко поклонился властелину империи. Приятно зазвенели золотые цепи и обручи. Покорность, а с ней и доброжелательность отобразились на светлом лице сановника. Тонкие ароматы источало его вздобренное маслами тело.

– Я не брал тебя с собой! Зачем ты здесь?

– Меня прислал цезарь Тиверий, мой господин.

– Разве я не говорил, что мирские дела не занимают меня по утрам! Государственные вопросы не должны отвлекать меня и в другие часы дня.

– Прости мою дерзость, божественный август, но я думаю, что композиции недостает красок. Пурпур словно затмевает другие цвета. Если изобразить небо в более темных тонах, то облик фигур лучше выступит на общем фоне.

– Это не будет слишком мрачно, слишком походить на грозу, Лев? – спросил император, щуря полубезумные глаза.

– Нет, божественный, – ответил худощавый человек с черной бородой и маленьким глазами. – Так действительно выйдет лучше.

«Вот и хорошо, – подумал Аркадий с удовлетворением, – теперь наш помешавшийся старик выслушает меня чуть более терпеливо».

– Добавьте синего, – повелительно произнес август. – Чего хочет мой сын и соправитель?

– Он принимает сейчас делегацию из Маркианополя. Наши люди сообщают: как только господь вновь явит миру весну, скифы перейдут Дунай.

– Как будто этого не происходит каждый год. Их шайки, то большие, то малые, пробираются к нам ради грабежа. Разве что-то может здесь измениться?

– Вожак задунайских банд Даврит давно мечтает разорить богатые земли Эллады и Фракии. Как только сойдет лед, доносят шпионы, он с большими силами перейдет Дунай. Возможно, все скифские племена последуют за ним, а заодно и другие варвары.

– И чего же хочет от меня Тиверий? Разве он забыл, что я сказал ему, возлагая на него пурпурную хламиду, а с ней все дела и ответственность?[56] «Если ты хочешь, я существую, если не хочешь – я не существую», – верно?

– Император, на Востоке неспокойно. Сасаниды…[57]

– Мне известно, Аркадий. Я много лет несу тяготы правления. Ты даже не знаешь, какая это мука! Только богу и мне одному ведомо, как я страдаю! Наказание за грехи… Все мои болезни – наказание за грехи!

– Ты повелел, божественный, и в этот год перебросить для войны против Сасанидов новые войска из Иллирии и Фракии. «И так, пока не будет восстановлен мир», – гласит эдикт, изданный в минувшем году. Семь тысяч федератов ожидают приказа, чтобы отправиться в Азию. Конные и пешие части собраны в Траянополь. Но цезарь опасается, что северная граница империи и без того слишком слаба. Угроза со стороны варваров серьезна, считает он.

– Угроза от варваров была и будет, как была и будет империя. Еще триста лет назад Рим воевал с готами, вторгавшимися из-за Дуная. Деций Траян погиб в Дакии на болотах, сражаясь с этими варварами[58]. Где они теперь? Служат империи. Так будет и с другими. Иное дело – Сасаниды. Они куда опасней в желании отторгнуть наши владения в Армении. Я не для того перестал откупаться от врагов, чтобы держать в лени двенадцать тысяч солдат во Фракии, когда они там не нужны. Бог видит, я только добра желал империи! Он отнял мои ноги, но не рассудок.

«Ну, конечно не рассудок, – подумал ангел ехидно, – как все вокруг могут этого не понимать». Вслух он почтительно спросил:

– Несколько сотен конных федератов предали твое государство. Они бежали за Дунай, перейдя его по льду. Разве это не тревожный сигнал, владыка? Цезарь Тиверий убежден: они вернутся вместе со скифами, чтобы грабить и убивать на римской земле.

– Довольно пугать меня небылицами!

– Но это правда, божественный. Все легионы нужны империи здесь, где собирается небывалая гроза. Ведь скифы способны явиться с большими силами. До нас доходят слухи, что гунны продали Даврите немало лошадей. Вожди их обещали ему в помощь дать всадников, быть может, и совсем немало. Все это цезаря немало беспокоит. Не разумней ли оставить войска здесь, император?

– Чего же хочет мой сын, чтобы я изменил волю свою? Разве победа на Востоке не принесет нам долгожданный покой? Сколько еще персы будут безнаказанно терзать христианские земли? Вспомни, они разорили Антиохию! Этот чудный город! Пусть Тиверий решает сам!

– Цезарь просит лишь совета.

– Тогда пусть приведет пограничные войска в порядок. Они не щит от варваров, а решето. Мы им должны – значит, нужно выплатить хотя бы часть. Лучше платить своим, чем чужим. Только необходима мера. Иначе не хватит никаких средств. Ну как я это вам объясню?! И потом… – Юстин на миг стих, – что мешает передать некоторые номера в подчинение магистров?[59] Что? Почему я должен думать за вас?

– Император прав, – вмешался Лев. – Зачем придумывать сложные решения, оставляя Восток под угрозой. Великий Юстиниан пренебрегал им, увлекаясь завоеваниями. Империя не выиграла от этого слишком много. Передайте магистру Фракии часть наших пограничных войск и повысьте бдительность тех, что останутся на Дунае. Разве это не будет разумно?

Аркадий слегка поморщился. Он был прав, когда говорил цезарю о бессмысленности обращения к старому августу.

– Оставьте меня наедине с богом! Мне нужно замолить грехи, а поступить я советую, как сказал Лев, – прошептал император, обхватив голову руками. – Дайте мне закончить свои дела. Что я говорил о красках, Феодосий? Ты слышал меня?

– Слышал, владыка.

– Божественный, я передам цезарю, чтобы он не менял принятых решений, а действовал в избранных границах.

– Императорам наследуют преемники – это закон благополучия страны, это мир и порядок. Без междоусобиц, без мятежей и сотрясания основ общества. Так угодно богу. Разве я что-то делаю не так, господи? – пролепетал Юстин, вдруг снова повышая голос: – Да, так и скажи Тиверию. Пусть наши стратеги выбросят персов из Армении и добьются мира. И спроси его… Нет, не надо. Иди!