Осень. Леса изменили свою окраску: лиственные деревья преобразились в красно-жёлтую листву, хвойные же так и неизменно зелёные, но смотрятся на фоне осенней палитры куда контрастнее, нежели летом. Кое-где на горных возвышенностях нет растительности, но всё же и оголённые склоны гольцов выглядят обворожительно. Восхитительна и река Витим, что несёт свои воды меж этих гор и сопок по многовековому руслу.

Широкой лентой протекает мимо города Бодайбо эта река. Суров Витим. Несёт он свои воды до величавой реки Лены, иногда по большим и широким перекатам, порой через пороги, то разольётся вширь, местами образуя курьи и улова, то сузится, где сближаются берега, отчего стремительно переходит в сильное течение. По весне, как освободится ото льда, сносит с берегов всё, что может достать своим полноводьем.

Непримирим Витим к тем, кто недооценивает его, не прощает он беспечности любому. В то же время Витим нежный. В жаркие дни он освежает своей прохладой, ласкает прибрежные песчаные отмели и камни. Приятно слышать его всплески речных волн и видеть отблески солнца, отражающиеся мельчайшими искорками в его гребнях и брызгах.

Сколь споров про Угрюм-реку Шишкова, многие утверждают, это Витим, другие думают – Нижняя Тунгуска. Скорее всё же, Витим и есть Угрюм-река, в здешних водоразделах издревле золото добывали, здесь, вероятнее, и хаживал купец Прохор Громов. Ведь купцов манили Ленские золотые промыслы…

Наш катер шёл ходко. Водитель судна Юрий Сырцов лет так пятидесяти, опытный, не первый год крутит руль своего водомёта на Витиме. Внимательно следит он за рекой, чтоб вовремя отрулить от бурунов, иной раз появлявшихся из-за подводных камней, или чтоб не налететь на прибрежную косу. Сноровка в управлении водомётом нужна особая. Баранку руля приходится крутить непрестанно то в одну сторону, то в другую, таков уж этот водомёт – толкает катер себя мощной водяной струёй, бороздя носом водную ширь.

На катере четверо пассажиров, одна моторная лодка привязана на длинной верёвке к корме, другая закреплена прямо на судне, по обоим бортам, на носу и на корме разный груз, вещи же и провизия внутри катера.

– Красота! Просто душа радуется! А воздух-то, воздух какой чистый! – сделав несколько глубоких вдохов, восхищённо заметил Полинкин, один из пассажиров катера.

– Уж что есть, то есть, Виктор Михайлович, мы с Шараповым каждый год ездим на рыбалку и красотой этой любуемся, – ответил Пётр Зиновьев.

– Да, прямо скажем, заграница отдыхает! И в отпуск на взморье ездить не надо, вот оно, всё рядом, – рассудил я, тоже член пассажирской команды, собравшейся впервые таким составом на рыбалку в верховье Витима.

– Что говорить, природа наша сибирская благодатная, просто завораживает, – согласился четвёртый член нашей команды Шарапов Евгений Михайлович, водитель-дальнобойщик.

– О, вы не были в верховье Витима на порогах, не видели озеро Орон. Там места заповедные, красота лучше кавказских видов, – дал интригующую справку Зиновьев.

– Это факт, – поддакнул Шарапов и добавил: – Проезжаешь этакую красоту и каждый раз дивишься таёжным просторам.

Мы с Полинкиным управленцы, никогда не были в верховьях реки. Зиновьев с Шараповым – автотранспортники, заядлые рыбаки-любители, множество раз посещали верховье Витима.

Меж разговорами договорились съездить на рыбалку сообща, полюбоваться природой.

Оформили на десять дней отпуска и двинулись в путь. К этой поездке подготовились основательно. Выкупили билеты на рыбную ловлю, подобрали необходимый рыбацкий инвентарь, определили перечень потребных вещей и продуктов, что греха таить, не забыли и о водке. Без этого напитка вряд ли какой рыбак выезжал на столь притягательное и многодневное мероприятие. Ведь холодная осень, река и уха рыбацкая. А ещё всякое бывает – промок, да и с устатку потребить горячительную жидкость при таких случаях не помешает.

Катер, что плыл в эти осенние дни и нёс нас вверх по Витиму, должен был доставить кое-какой груз на Амалыкский кордон Витимского заповедника. Заповедник Витимский – это жемчужина района с величественным озером Орон на его территории.

Мы же, получившие разрешение проезда через заповедник, планировали на моторных лодках продолжить путь далее, порыбачить выше заказника, полагая, что этот район отдалённый и рыбаков там встретить можно редко. Не каждый любитель забирался в столь отдалённые места. Довольно трудное и утомительное это дело – пересекать с большим грузом шивера и пороги, да и накладно – тот же бензин недешёвый.

Двести сорок километров от Бодайбо до Амалыка. Расстояние приличное, скорость катера по быстротечному Витиму невысокая, тем более шли против течения и в основном по фарватеру – самым глубоким местам. К тому же следовало оберегаться коряг, сносимых водой с берегов, могли встречаться и топляки из старого и весьма отяжелевшего от влаги или сырости стволов деревьев. Такие подводные «сюрпризы» всегда опасны, и нам они были ни к чему.

Чтобы коротать время, пока катер шёл ходом, вчетвером мы играли в карты в «1001» или в «переводного дурака». Всех азартней и наиболее эмоционально играл Полинкин. Он старался карты класть на стол резко, чтоб слышен был хлопок, при этом страстно иногда говорил: «А вот эта! А как эта?! А вот тебе! А этого козырька покроешь?! А это тебе в придачу!..» Играли пара на пару. Два Михайловича: Полинкин с Шараповым против меня с Зиновьевым. Полинкин иногда шумно и недовольно упрекал своего напарника, когда тот бросал не ту карту или они проигрывали; и воодушевлялся, торжествовал, если проигрывали мы. «Ну, как мы вас!» – восклицал он каждый раз в случае победы и при этом широко улыбался.

По ходу катера Зиновьев нам пояснял, какие проплываем ключи и речушки, впадающие в Витим, их названия, чем примечательны места.

Где-то на ста километрах мы достигли речки Бутуя.

– В этой речке рыба есть, рыбаки здесь частенько появляться, ходят по ней вверх, говорят, вроде на мушку хариуса берут неплохо. А против устья между островами Нижний Жуковский и Канино через Витим оленьи переходы, по осени охотников тьма. А вон, смотрите, и лодка у берега видна, значит, уже кто-то заехал караулить рогатых (это он имел в виду оленей).

На берегу действительно мы увидели лодку, из трубы зимовья струился сизый дымок.

Кстати сказать, была у нас с собой и лицензия на отстрел оленя. Выкупили лицензию так, на всякий случай, а вдруг подфартит и дикое мясо добудем? А посему прихватили с собой оружие. Шарапов с Зиновьевым гладкоствольные ружья, у меня же был десятизарядный карабин СКС. Да и в тайге как без защиты, всякое бывает, тот же медведь ещё не залёг на спячку, а такой зверь всяк по нраву бывает.

Ещё через двадцать километров мы проплыли посёлок Нерпо, получивший название от речушки, что впадала в Витим. Здесь мы не останавливались, не хотелось терять время, да и надобности в этом не было. Это центр самого малочисленного в районе сельского совета. Посёлок на самом берегу и небольшой, в основном старые домики с огородами. Больше народ тут занимается охотничьим и рыболовным промыслом, ведением личного хозяйства.

Катер поравнялся с очередной какой-то речкой. Вода в ней текла тёмная, словно подкрашена коричневой краской, но прозрачная.

– А это что за речка и вода в ней, словно заваренный чай? – спросил я.

– Олонгро, а что ниже её устья – остров Олонгринский, – ответил Зиновьев. – А вот сейчас пройдём перекат, и будет речка Сигнай, здесь у каждой речки есть зимовье. Вот отсюда даже видать избушку. – Зиновьев показал рукой в сторону устья Олонгро. – А что вода в ней непрозрачная, так она в этой речке почему-то всегда такая, возможно, почва её подкрашивает.

После Сигная прошли речку Балаганах и шеверу, ещё один перекат и несколько небольших ключей.

Солнце село, стали быстро сгущаться сумерки. Водная гладь реки начала сливаться с её берегами, и трудно было разобрать, где река, а где берег.

– Ребята, надо присматривать место к ночлегу, – предложил водитель катера. – Иначе налетим по темноте на что-нибудь, беды не оберёшься.

Сырцов включил прожектор и навёл луч света в сторону берега.

– Давай к тому ключу, что на правом берегу, это Красный Бычок, там зимовье есть, в нём и переночуем, – предложил Зиновьев. – А это, значит, отмахали мы с вами уже сто восемьдесят километров.

– Зачем нам зимовье, в катере все поместимся, – ответил Сырцов.

– Так нас же пятеро, а спальных мест четыре, как спать-то? – с недоумением спросил Полинкин.

– Я сниму каютную дверцу и расположусь на ней в рулевом отделении, дело проверенное, спальник у меня есть, – пояснил хозяин катера.

Катер уткнулся носом в песок, слегка газанул двигателем, и водомёт выбросил мощную струю воды, отчего подался вперёд, плотнее сел килем на берег.

Мы проворно выскочили на сушу и к корням подмытого водой большого дерева привязали катер. При свете внутреннего освещения каюты водомёта наспех попили чаю и стали занимать спальные места в каюте. Сырцов, как и предложил, расположился в рулевом отделении.

Я взобрался на верхнюю полку. Залез в спальник и думал: «Каким будет завтрашний день, в котором же часу прибудем на Амалык и успеем ли до темноты следующего дня перетащиться через порог?» Раздумывал также о предстоящем видении большого порога, об озере Орон, о котором много был наслышан, видел на фотографиях, но ни разу не имел возможность воочию посмотреть на чудо и гордость района – заповедное озеро.

Вода плескалась о борт катера, где-то что-то слегка шуршало под днищем судна.

Монотонный гул двигателя, который наслушались за целый день, и покачивание катера на волнах сделали своё дело – мы уснули быстро и не слышали какие-либо звуки, которые могли бы нарушить наш покой.

Первым и рано проснулся водитель. Запустил двигатель, проверил работу агрегатов и растопил маленькую печурку, что имелась в каюте.

Все дружно стали подниматься. Свернули спальники и уже были готовы позавтракать.

Сырцов первым закончил чаепитие, отвязал катер и включил задний ход и тут же нас «обрадовал»:

– Вроде как сели на мель, сейчас попробуем сползти, если не капитально на брюхо легли.

Вода с шумом начала толкать катер от берега, но судно с места не сдвинулось. Двигатель ещё сильнее газанул, и более мощная струя выбилась из шахт водомёта. Катер словно застопорился. Все насторожились: «Неужели и впрямь крепко осели?! Что же делать? Надо что-то предпринимать!»

Мы вышли наружу и увидели: за ночь вода в реке упала и катер сел на косу, которую вчера не заметили. Да и как её было заметить, коль скрыта под водой и окружала темень.

Сообща баграми принялись толкать катер, но тщетно, судно ни с места.

– Да, сели крепко! – удручённо воскликнул Сырцов. – Неужели придётся нам обсыхать на этой косе? Помощи, чтоб сдёрнуть катер, вряд ли от кого дождёшься, уж больно далеко от города.

– Мужики, пока катер окончательно не сел, быстро стаскиваем с него лодку в воду и выгружаем груз, может, на плаву катер и окажется, – изложил мысль Зиновьев.

Никто не стал возражать против такого дельного предложения и дружно принялись за работу. Да и иного ничего не оставалось, как облегчить судно при сложившемся положении. При такой ситуации мы готовы были на руках стащить разгруженный катер с отмели, хотя сил на это вряд ли у нас хватило бы. Нас пугала перспектива: если не стащим катер с косы, то тогда на наших планах можно ставить большой крест. Значительную часть груза мы сняли с катера и наконец наши усилия не пропали даром. Все почувствовали, как судно ожило, освободившись от своего плена.

Отталкиваясь шестами, мы катер отвели на более глубокое место, вновь загрузились и уже в хорошем расположении духа отчалили и двинулись в путь. Вода от кормы расходилась широкими волнами, они достигали берегов реки, накатывались на прибрежные камни и песок. Утренний туман лёгкой полупрозрачной дымкой просматривался над рекой, стелился и плыл медленно и таинственно. Но и он вскоре под воздействием восходящего солнца и слабого ветерка стал таять на глазах, затем и вовсе исчез, и нашему взору предстали горизонты водных просторов, что ожидали нас впереди.

Примерно через час ходу Шарапов указал рукой на оба берега Витима:

– Видите на правом и левом берегах большие камни?

Мы посмотрели, куда указывал Евгений.

– Эти два камня по обе стороны реки – брат и сестра, их так все и называют «Камень-брат», что на правой стороне, и «Камень-сестра» – на левом берегу.

Мы приближались к месту на Витиме, где река более стремительно несла свои воды, бурно перекатываясь через камни и неровное подводное дно русла.

– Эта Шахтольнинская шивера. Она начинается от речки Шахтольня и заканчивается ручьём Каменным. А дальше по ходу ещё три небольших переката, против острова Сухая Протока, ручья Берёзовского и Чёрной речки. Но до них ещё надо дойти, а там уж и рукой подать до речки Кипятная и сразу за ней, в пяти километрах, речка Амалык, – пояснил Зиновьев.

– Ты, Владимирович, прямо как путеводитель какой, – удивился я Зиновьеву, назвав его по отчеству. – Гляжу, и всё тебе известно о Витиме и его притоках.

– О-о! Сколько уж раз по этим местам прохаживали, как же не запомнить, тут не только каждый перекат знаешь, каждый камень помнишь, что под водой прячется. Сколько уж лет буровим с Евгением этот Витим.

– А как с уловом, много налавливали? – поинтересовался я.

– Раньше были речушки и ключики богатыми, да и в уловах витимских рыба крупная водилась. В последние годы стало хуже, видать, промышленные сбросы от горных работ сильно повлияли, вот и приходится подальше в тайгу забираться.

После Чёрной речки мы проплыли речки Копыты и Цилиндра.

– Ну и этимология слов, – удивился Полинкин, услышав от Зиновьева необычные названия очередных речушек.

– Названий чудных хватает. Вот, например, против речки Амалык в Витим впадает ключ Купорка. Все же названия у нас от эвенков и якутов произошли, вот таковыми и слышатся.

– Это так, – согласился Полинкин и замолчал. Достал пачку сигарет, зажигалку, прикурил и продолжал любоваться берегами реки. Дым от его сигареты мне был неприятен, и я сказал:

– Бросал бы ты, Виктор Михайлович, эту дрянь.

На что он полушутя ответил:

– Вот сейчас докурю и брошу… – Ещё пару раз затянулся, выдохнул дым, выбросил сигарету за борт катера и уже серьёзным тоном добавил: – Что дрянь, так это факт. Раз несколько пробовал бросать, ан нет, словно зараза пристала.

Через несколько часов вдали показался изгиб реки.

– А вот, ребята, и Кипятная, отсюда и начинается граница заповедника. Считайте, Амалык у нас перед носом. Хорошо, что засветло добрались, успеем, значит, по светлому времени перетащиться через порог, – с приподнятым настроением сообщил нам Зиновьев.

По нему было видно его нетерпение достичь быстрее кордона и следовать дальше.

Наконец мы увидели нехитрые постройки кордона. Катер взял направление к песчаному берегу реки, на котором стояли два человека. Издали было видно: один из них был одет в зелёный китель и штаны с галифе, заправленные в чёрные сапоги, похоже – яловые. На груди поблёскивали то ли медали, то ли значки.

– А это кто такой? И вроде как сабля у него на боку? – с недоумением вглядывались мы во встречающих.

– Это один из представителей заповедника – казак Сажин. Он всегда здесь больше в казачьей амуниции встречает всех, кто прибывает на кордон. А что с ним рядом, так это инспектор заповедника Зубарев, а проживает здесь он с женой, – пояснил Зиновьев.

Водомёт пристал к берегу, уткнувшись своим носом в мелкий прибрежный песок. Мы сошли с катера, поздоровались с хозяевами кордона, показали разрешительные документы на проезд через заповедник, чтобы проследовать вверх по Витиму своим маршрутом.

Нам пояснили: с их конторы по рации они вчера получили известие о нашем посещении заповедника.

С катера помогли инспекторам снять предназначенный для них груз, и они нас пригласили отобедать.

Солидный по размеру навес, под которым длинный из плотно сколоченных досок стол, вокруг него лавки, тут же большая печь. Так что, если готовить пищу или кипятить чай, дождь не помеха. Вся постройка навеса и всё, что под ним, выглядело старо, но добротно. Сидя под навесом, можно было созерцать реку и видеть часть построек кордона. Супруга Зуборева расставила на столе чашки, положила алюминиевые ложки, нарезала хлеб, сняла кастрюлю с горячей плиты, поварёшкой разлила по мискам приготовленный борщ, и все вместе присели трапезничать.

Сажин своим знамением перекрестил накрытый стол, прошептал какую-то молитву, перекрестился и только после этого присел на лавку. По-домашнему приготовленный супругой Зубарева борщ из овощей, выращенных на кордоне, был ароматным и вкусным. Угостили нас и жареной рыбой. Испили чаю и стали собираться для продолжения своего пути.

– Может, прихватите два небольших мешка для наших инспекторов, что на Ороне? Всё равно мимо пойдёте, они нетяжёлые, до порога добраться поможем, – попросили нас.

– Какой разговор, доставим, – согласился за всех нас Зиновьев, хотя дополнительный груз был нежелателен – своего груза хоть отбавляй. Тёплая одежда, спальники, продовольствие, снасти и тара под рыбу, надувная двухместная резиновая лодка, но самое тяжёлое – это канистры с бензином.

Четыре человека на двух лодках, да с таким грузом – дело нешуточное. Мы с самого начала своей поездки поняли: нам придётся идти вверх по Витиму, как переберёмся через порог поэтапно, слишком неподъёмно для лодок и двигателей в один приём перевести всё имущество.

Катер нас доставил до самого низовья порога, где мы и выгрузились. Однако, прежде чем подойти к порогу, судно преодолело бурную Амалыкскую шеверу. Вода играла большими волнами, появлявшимися хаотично, они беспорядочно громоздились и накатывались одна на другую. Сырцов в напряжении, беспрестанно и с усилием крутил баранку, стараясь нос судна держать вверх по течению, ни в коем случае не подставить борта внезапно появляющимся волнам. Катер резал волны, его бросало то влево, то вправо, но Сырцов справлялся. Но вот и показалась мощная преграда – сам порог.

Я смотрел на кипящий поток, на эту шумно бушующую стихию и размышлял: «Как же через такую преграду ранее ходили катера, каким образом сплавляли с верховья Витима плоты с лесом? Это весьма опасное дело. Здесь нужны умение и сноровка, к тому же и смелость…»

Мои мысли прервал Зиновьев:

– Мужики, я полагал, что вода меньше по уровню и можно будет перетащиться через каменные плиты порога, но порог кипит по-взрослому и плиты под водой, а значит, будем перетаскиваться левым берегом, а лодки протащим вверх реки мимо порога правой стороной.

Зиновьев пояснил нам: когда вода в реке небольшая, то оголяются посреди реки огромные каменные плиты, к которым можно безопасно подплыть снизу и перетащиться по ним вверх. Затем погрузиться и отчалить от них, оставив позади порог. Главное в таком деле – нужно иметь надёжные двигатели, чтоб не подвели, поскольку маневрировать приходится непосредственно перед свалом воды, переходящим в порог. Лодки же перетаскивать приходится в этом случае по плитам на жердях, которые приготавливаются около десятка из поваленных деревьев и сухостоя, нанесённых водой на берега. В нашем случае вода была ещё не на том уровне, потому как каменных плит, о которых говорил Зиновьев, видать не было. Они были скрыты под водой и создавали собой дополнение и участие в этом бушующем природном буйстве.

Мы смотрели на свой солидный по объёму скарб и решали, какой груз в первую очередь будем перетаскивать.

– Не переживайте, – стал успокаивать нас Зиновьев, – здесь есть для нас одна помощница, что спрятана в чаще леса.

– Что ж за помощница такая, Петро? – поинтересовался Полинкин.

– Самодельная тележка. Мы её с Евгением сделали несколько лет назад и завезли сюда на случай, если когда перебираться придётся, и помогала нам каждый раз, вот и сейчас пригодится.

– Ну, надо же, и здесь средства механизации имеются, – удивился я.

– А то! – многозначительно отозвался Шарапов.

Раз уж так получилось, что в нашей команде было три человека с отчествами Михайлович, то самопроизвольно как-то и для простоты общения у нас сложилось так. Ко мне все обращались только по отчеству, при этом больше говорили «Михалыч», нежели Михайлович, Полинкина – полным именем и отчеством, Зиновьева больше по отчеству, но Полинкин и Шарапов иногда называли Зиновьева не Пётр, а Петро, Шарапова же все звали по имени. Не исключали всё же мы иногда и обращения друг к другу по имени и отчеству.

– Ну и команда подобралась, аж три Михайловича, окликнешь одного, а обернутся сразу трое, – как-то заметил Зиновьев, когда мы ещё плыли на катере.

– Так это ж хорошо, непорядок другое. Раз команда одна, то и отчества должны быть у всех одинаковы, так что, Владимирович, тебе надо паспорт поменять. Изменить своё отчество на Михайлович, – в шутку предложил я.

– Дело говоришь, а как же иначе! – рассмеявшись, поддержал Полинкин.

Вот так как-то само собой и сложились меж нами вышеизложенные обращения друг к другу.

Когда из лесной чащи Зиновьев выкатил припрятанную тележку, мы с интересом разглядывали её. На оси два средних размеров колеса с приспособленным кузовом для поклажи. Чтобы тянуть тележку с грузом предусмотрено водило – устройство «тяни-толкай».

В первую очередь решили погрузить часть канистр с бензином и кое-какие небольшие кули. Я вместе с Шараповым толкал тачку сзади. Зиновьев же впрягся в лямку, что была привязана к водило. Полинкин же вручную на плечах переносил кое-какие мешки.

Катили мы эту тачку по широкой тропе, долгие годы служившей для передвижения работников заповедника и людей, что иной раз переходили по суше в целях безопасности, пока судно, на котором они плыли вверх или вниз по реке, шло через этот опасный порог.

Поскольку груза было предостаточно, то и ходки с тележкой пришлось делать несколько раз.

Последняя поклажа уже казалась наиболее тяжеловесной. Было трудно тащить тележку не только из-за того, что устали от нескольких перевозок груза, а ещё и из-за имевшихся взгорков и слоя песка, затруднявших движение нашей колёсной «помощницы». С большим усилием мы закончили эту выматывающую работу.

– Наконец-то, нелёгкое ж это дело перетаскиваться, ладно хоть не на горбу своём, а на тележке, – вздохнули мы с Полинкиным. Шарапов же с Зиновьевым тоже тяжело дышали, переводя дух.

Теперь порог мы уже обошли и были выше него, весь наш скарб лежал на песчаном берегу реки. Было видно, как мощный Витим срывался со своей глади в речной перепад, нагромождённый большими валунами и подводными скалами. Отчего вода превращалась в сплошной, бурный и шумный поток, он словно кипел и свирепо урчал, готовый поглотить любого, кто хотел бы помериться с ним силою, как бы отпугивал от себя путешественников и в то же время привлекал своей необыкновенной красотой и зрелищностью.

Немного передохнув, мы вернулись к лодкам, оставленным ниже порога, тележку же Зиновьев с Шараповым снова закатили в лесную глушь, поодаль от тропы и закидали ветками. Позднее Зиновьев нам рассказал о том, что этой тележкой пользовались и работники заповедника, однако не всегда добросовестно её использовали, после чего не раз приходилось тележку ремонтировать.

Теперь нам предстояло на лодках, не обременённых грузом, переплыть ниже порога на правую сторону реки и берегом протянуть их по воде, но уже по правой стороне, где нет ни мощных водоворотов, ни скальных прижимов.

Мы тянули лодки берегом против течения, местами обводили меж камней то на длинном верёвочном поводке, то на коротком, в зависимости от течения и подводных преград. Работая бурлаками, кто-то из нас тянул концы верёвок, что привязаны к лодкам, другие брели в резиновых болотниках по воде, толкая корму или поправляя ход веслом. Занятие это, надо сказать, тоже не из лёгких, а поэтому и переплавляли лодки сначала одну, затем вторую.

И всё же мы преодолели успешно этот переплав и уже вскоре оказались выше порога, завели моторы и доплыли до своих вещей, что ожидали нас на левом берегу Витима.

– В два-три приёма перевезём всё. Сначала возьмём самое необходимое, а местом перевалки у нас будет ключ Становой, там и берег нормальный и зимовье есть хорошее, если что, и переночевать сможем, – предложил Зиновьев.

Мы не стали возражать. Петру было лучше знать, как поступить в данном случае. Более того, мы с Полинкиным вообще не знали этих мест в отличие от наших напарников. Зиновьев к тому же ориентировался на грузоподъёмность своего «Крыма», Шарапов же на свою лодку «Казанку».

Разделились попарно. Я на лодке с Зиновьевым, Полинкин с Шараповым. Погрузились, как и предложил Зиновьев, сколь можно было по предельному весу, сели в лодки. И так сложилось меж нами далее: я всю поездку ходил на лодке по реке и рыбачил с Зиновьевым, а Полинкин с Шараповым.

Зиновьев завёл свой тридцатисильный «Вихрь-30», Шарапов – «Нептун» с двадцатью тремя лошадьми, и моторы взревели, выбросив голубой дым выхлопных газов над поверхностью воды, и мы поплыли вверх, оставив ниже красивый и свирепый Витимский порог.

Лодки резали водную ширь. Я смотрел, как волны расходились по обе стороны от нашего «Крыма» и достигали ближайшего берега, нежно омывая камни и песок, колыхали стебли растений, торчавшие из воды.

«Это надо же, мы проезжаем заповедную территорию, какая нетронутая кругом тайга! Что видели эти берега и горы? Только служащих заповедника, туристов, рыбаков и охотников и таких, как мы, по надобности пересекавших границы заказника, да трудовой люд, что сплавлял когда-то плоты с лесом. Вот где раздолье животному миру, нет здесь ни выстрелов, ни излишнего шума, царит тут покой и порядок…» – размышлял я, впервые любуясь окружавшей меня живописной природой.

– Дойдём до ключа Станового, а это где-то двадцать два километра; если время останется, вертанёмся за остатками груза и сюда подтянем, – планировал Зиновьев.

– Было бы хорошо, – ответил я и тут же спросил: – А сколько от Станового до Орона?

– Километров шестнадцать будет. Если по времени не успеем ещё один бросок сделать, заночуем, а завтра, с утречка, двинем уже к Орону и подтянемся такой же двойной перевалкой.

– Груза много, лишь в два приёма и одолеть можно, – согласился я. – Только одно топливо насколько тянет.

– По мере продвижения не заметишь, как убывать будет, лодочные двигатели не сосут, а просто пьют бензин, к тому же в пути припрячем в укромных местах часть канистр на обратную дорогу, уже легче будет.

Я и сам знал: лодочные движки прожорливые, когда-то имел лодку «Казанку» и двадцатисильный «Вихрь». Но далее речки Энгажимо, что в шестидесяти километрах вверх от Бодайбо, никогда на ней не поднимался. В основном были поездки для отдыха и любительской рыбалки, сбора ягод и грибов в пределах тридцати-сорока километрах от города.

А тут целых двести сорок километров до первого кордона Амалык, далее предстоит проехать зону заповедника, а это почти семьдесят пять до верхнего кордона Урях, потом плыть ещё и плавать по уловам и к устьям разных речек, так что тянет такое путешествие километров на триста двадцать – триста пятьдесят! Будем в таких местах, что и до Парамского порога не так далеко, а там по верховью Витима уж и до Бурятии доплыть можно.

Но туда не пойдём, говорят, Парамский порог куда свирепее того, который обошли только что. Далеко до Парамского порога, это ещё почти восемьдесят километров, а рисковать мы не собирались, да и горючки нужно более, чем у нас имелось.

Знали мы, что некоторые туристы сплавлялись по Витиму с его верховьев, и больше оттуда, где его пересекает железнодорожная Байкало-Амурская магистраль. Прибывали они на поезде или на автомашинах с походным грузом, спускали свои резиновые лодки или байдарки на воду и отдавались своему любимому увлечению – сплавлялись по Витиму до самой реки Лены. Любовались достопримечательностями сибирской природы, окунались в неё целиком, ощущали себя её частью, созерцали таёжную живность, ловили рыбу, готовили и кушали уху, организовывали себе отдых и ночлег на берегах реки, переносили, если приходилось, невзгоды от дождей и неудобств, ну, на то они и туристы, экстремалы своего дела, любители острых ощущений.

Такого одинокого туриста мы встретили на своём пути недалеко от нашего первого перевалочного пункта. Он сплавлялся на узкой и, как видно было, самодельной дюралевой лодчонке вниз по течению реки, гребя вёслами, направляя своё судёнышко в нужном ему направлении. Рассказал, якобы плыть собирается до посёлка Мама, а это ниже Бодайбо по Витиму, в ста двадцати километрах. Там у него живут родственники, по прибытию оставит свою лодку у них, а сам самолётом вылетит на Иркутск, а затем домой. На следующее лето планировал прибыть на Маму и продолжить своё путешествие уже до реки Лены и по ней до Ленска.

Спросил нас: вдоль какого берега лучше и безопаснее обойти порог и далеко ли от порога Амалыкский пост до заповедника? Мы посоветовали ему держаться правого берега и проводили взглядами этого одержимого человека. Весьма удивились тому, что в такую дальнюю дорогу он отправился в одиночку, имея при себе минимум провизии и вещей, не боясь опасности, которая может его подстерегать в любом месте на воде или на суше, вдали от людского жилья.

Распрощавшись с туристом, мы продолжили путь. Вскоре Зиновьев сбавил газ, и лодка пошла на сближение к правому берегу.

– Вот и Становой, – сообщил он мне.

Мы причалили к берегу, к большому камню привязали лодку и принялись выгружать доставленное имущество.

К этому времени подоспели и наши компаньоны. Полинкин соскочил с лодки и привязал её к нашему камню.

– Ну что, световое время позволяет, так что успеем сгонять за оставшимся грузом, всё ближе к цели, – предложил Шарапов.

– Раз успеем, тогда давайте время не терять, солнце катится к закату, не заметишь, как и темнеть начнёт, – подметил Полинкин, вытаскивая из лодки последний мешок с вещами.

Груз аккуратно сложили на берегу, прикрыли брезентом и, даже не передохнув, поплыли вниз по реке, чтобы забрать остатки своего скарба и вернуться до сумерек на Становой ключ, к зимовью.

Настроение было приподнятым – всё складывается как нельзя лучше, планомерно идём к своей цели и уже предвкушали скорый ужин с горячей пищей в избушке на Становом.

Однако, забегая наперёд, скажу читателю, произошло иначе.

Налегке и вниз по течению реки мы быстро достигли начала верха порога, загрузились и готовы были отправиться в обратный путь. Но тут что-то приключилось с двигателем на лодке Зиновьева, когда мы уже отошли от порога вверх по Витиму где-то с полкилометра. «Вихрь» никак не хотел заводиться, а если и начинал работать, то сразу же глох.

– Вот так каждый раз, дома проверишь, отрегулируешь, всё вроде работает, как часы, а стоит уехать за многие вёрсты, и начинает этот движок нервы мотать. До чего же эти тридцатые «Вихри» капризные, спасу нет просто! – сокрушался Зиновьев, снимая защитный колпак с двигателя.

Около часу Пётр возился с движком. Перебрал и менял имеющиеся у него катушки и свечи зажигания, регулировал зазоры, но двигатель, словно упрямый осёл, не слушался хозяина. Пётр нервничал, но при этом старался не показать виду.

– Как же ты мне надоел! Ну что тебе ещё надо? Ничего не пойму, всё вроде в рабочем состоянии, – продолжал сокрушаться и недоумевать Зиновьев, изрядно измазав маслом свои руки по локоть.

Наконец, прекратив занятие с ремонтом, Зиновьев удрученно произнёс:

– Что-то, видать, с катушкой зажигания, хотя вроде и эта рабочая, но больше я грешу на магнето.

Подчалили к нам Полинкин с Шараповым.

– Что случилось? – поинтересовались они.

– А бес его знает, не пойму, что этому двигуну не хватает, всё перепроверил, кое-что заменил, а толку нет, – ответил Пётр, вытирая ветошью замасленные руки.

– Какое принимаем решение? – поинтересовался Евгений.

– Раз уж такое дело, давайте так: вы, Виктор Михайлович, с Евгением отправляйтесь с грузом до Станового, мы же с Михалычем спустимся на Амалык, может, потребные запчасти есть у инспекторов заповедника, одолжат с возвратом, я надеюсь. А что делать-то остаётся, твою мать, – расстроившись, бросил Пётр и уже обратился ко мне: – Михалыч, как ты, согласен мне компанию составить или здесь, у лодки, меня ожидать будешь?

– Каким лучше образом это сделаем? – спросил я, чувствуя, что в такой момент Зиновьеву просто нужна дружеская поддержка, да и веселее вместе обернуться туда и обратно. К тому же не хотелось, чтобы Пётр в такой хоть и короткий, но рискованный путь отправился в одиночку. Не дай бог, с ним может что случиться, а вдвоём и удобней и безопасней.

– Чтобы успеть до сумерек, обойдём порог берегом, а ниже него лодку надуем, спустимся по воде, обратно на себе её не потащим, оставим на кордоне, а на обратном пути заберём.

– С порогом понятно, берегом пешком пройдём, а как быть с Амалыкской шеверой? – спросил я, беспокоясь за столь ненадёжный по ней сплав на двухместной резинке.

– Ближе к берегу и без суеты, от греха подальше, спасательные жилеты с собой прихватим, вода бурная, но, думаю, одолеем, – ответил Пётр.

К такому сплаву я, конечно, готов не был и осознавал опасность, которая нас ожидает. «Кто знает, по большой и весьма бурной волне небольшая резиновая лодка может и перевернуться. Хотя зачем раньше времени полошиться, Пётр наверняка, и не раз, плавал на резинке и управлять ею его учить не надо, дай бог, всё обойдётся. Да даже и перевернёмся, в жилетах не утонем, к тому же мимо кордона не проплывём, кордон рядом, если к берегу не сможем добраться сами, так инспектора заметят, помогут выбраться…» – раздумывал я, пока Зиновьев складывал гаечные ключи в ящик.

Наши напарники отправились вверх, прихватив часть нашего груза, мы же стали готовиться к осуществлению задуманного. Полинкин, прежде чем лодка Шарапова отошла от берега, с беспокойством наставлял нас:

– Смотрите, мужики, аккуратно там, не спешите, шивера уж больно игривая. Удачи вам, будем ждать вас в зимовье.

Перед бурным устьем речки Амалык, мы накачали лодку, спустили её на воду и, уместившись в ней стоя на коленях, отправились плыть вниз.

Мы всецело отдались во власть реки, стараясь держаться ближе к берегу. Но мощный поток отнёс нас дальше, к тому же близко от берега плыть было опасно – торчали валуны, и на них мы могли наскочить и перевернуться. Подводное нагромождение больших камней создавали завихрение, кипение и образование огромных бурунов. Крутые волны Амалыка, слившись с Витимом, нас одолевали с неимоверной силой, кидали из стороны в сторону, хаотично и лихо поднимали и опускали, отчего лодку кидало, словно щепку в обширном водовороте. На упругих волнах, словно на пружинах, нас то подбрасывало вверх и душу заполняло волнение, то резко опускало, и тогда в животе вроде как что-то словно замирало. Гребни волн пенились и кидали на нас брызги воды. Волны возникали беспорядочно и мощно, и казалось, это река демонстрировала свою могучую энергию. Зиновьев усердно работал вёслами, старался лодке дать правильное положение, я же зажимал руками неожиданно образовавшуюся на дне нашей лодчонки небольшую дырку. Тем не менее вода проникала, но это нас не смущало – сапоги-болотники с расправленными голенищами не позволяли нам замочиться.

«Каковы же нужны мастерство и смелость в преодолении на байдарках или резиновых лодках бурных горных речек и порогов…» – думал я в эти минуты о любителях острых ощущений, занимающихся вот таким видом спорта, испытывающих себя на прочность и, щекоча нервы, наполняющих свою кровь адреналином.

Но вот шивера закончилась, и мы облегчённо вздохнули. Теперь уклон реки стал менее пологий, и волны угомонились, вода несла нас куда спокойнее.

Мне вдруг вновь захотелось промчаться по этой бурной шевере, взбудоражить себя, ощутить в душе неимоверное волнение. Об этом я поделился с Зиновьевым, на что он только улыбнулся.

Причалили к кордону. Инспекторы крайне удивились нашему прибытию и что рискнули пройти столь буйную шеверу на небольшой двухместной резиновой посудине.

Мы пояснили причину своего возвращения, показали, какие запчасти привезли с собой, и попросили точно такие же, если они есть у них в запасе.

Зубарев дал нам запчасти. Зиновьев же заверил, как только возвратимся в Бодайбо, сразу же с кем-либо вернёт ему на Амалык всё, что взял.

– Да чего там, всякое бывает, давайте успевайте к своей лодке, пока не стемнело, хорошо хоть катер здесь, доставит вас обратно до порога, а там уж ногами берег меряйте, – сказал он.

Водомёт, что доставил нас на Амалык, не являлся судном заповедника. В заповеднике есть свой катер, но в те дни был неисправен, вот руководство заповедника и обратилось за помощью к предприятию, чтобы доставить груз для своих работников, а тут подсуетились и мы со своим интересом.

Вернулись к лодке уже в сумерках. Зиновьеву приходилось ремонтировать двигатель при свете фонаря. Однако всё было безуспешно – двигатель молчал и это уже был не двигатель, а просто кусок железа, вводивший нас в уныние.

– Ладно, ночь придётся провести на берегу, а завтра поутру всё основательно перетрясу заново, – расстроенно высказался Пётр.

Мы без труда насобирали дров, дабы дефицита в них не было – водой нанесло когда-то множество больших и маленьких коряг, тонких и крупных сухих деревьев.

Костёр немного растопил наши души своим теплом и светом, приподнял упавшее настроение. Вскипятили чаю, ужинали тем, что оставили на случай, если придётся задержаться.

– Мужики за нас наверняка начнут беспокоиться, раз не прибудем до них, – высказался я, пошевеливая тонкой хворостиной головёшки костра. Огонь при этом весело играл, бросал искры и дым.

– Думаю, что так. Сидят, поди, в зимовье и при свечке ужинают, – предположил Пётр. – Только бы ночью дождь не пошёл, а не то без крыши тоскливо нам будет, больно мокнуть неохота.

Я посмотрел на небо, но ничего не предвещало осадков – облачность высокая и без явных признаков испортить нам ночлег под открытым небом.

– Облака вроде как не дождевые, дай бог, пронесёт.

– На ночь, чтоб теплее было, подложим корягу крупную и пару толстых брёвнышек, к тому же и зверя большой огонь отпугивать будет, – предложил Зиновьев.

С этим спорить я не стал – Пётр прав, ведь вокруг глухая тайга, заповедник, и зверя всякого здесь хватает.

От крупных дров костёр разгорелся до больших размеров, отчего его свет освещал значительную часть нашего вынужденного прибрежного пристанища.

Расстелив спальники на ветки, уложенные на земле и недалеко от костра, мы приготовились ко сну. Хоть и в спальнике и у огня, но всё же спать было зябко. Ночи осенние – не летние, и мы часто просыпались, ёжась от холода, поправляли дрова в костре, при этом поглядывали на часы, торопили время, скорее бы наступил рассвет.

И рассвет наступил.

Быстро подогрели вчерашний чай, наскоро позавтракали, и Зиновьев приступил к ремонту двигателя. Я же в этом деле был только зрителем, лишь подавал ему при надобности нужные ключи и детали. При этом переживал и желал, чтобы двигатель ожил и мы могли продвигаться вперёд.

– Вот балда! Причина-то совсем в другом, ну как же я вчера сразу это не узрел! – воскликнул Зиновьев, и я сразу понял – Пётр нашёл причину неисправности «Вихря».

– Что там? – осведомился я.

– Ты понимаешь, Михалыч, вчера я не обратил внимания на провод, который идёт к прерывателю, изоляция цела, а провод внутри оказывается на разрыве, а я ищу причину в деталях, сколь же мы времени потеряли!

– Что ты казнишь себя, ну откуда тебе было видеть, что провод этот порван внутри изоляции, да почти в потёмках, видать, тревожил раньше его многократно, вот он и надломился, а может, и сам по себе с дефектом был, держался на честном слове.

Провод был заменён и двигатель запустился, приятно известив нас своим характерным звуком. Радость заполнила наши души, даже дым от заведённого двигателя мне показался блаженным, от того что был долгожданным и очень уж как потребным. «Вихрь» работал ровно, без сбоев. Мы отчалили от берега и уже через час встретились со своими напарниками.

Вчетвером основательно подкрепились и на двух лодках пошли на новый бросок груза вверх до озера Орона. Картина ландшафта поменялась. Витим представлялся местами то ссуженный, то с большим разливом, то с песчаными, то с каменистыми берегами. Вдали проглядывались высокие скалистые горы, а их заснеженная белизна макушек сверкала под ярким солнечным светом. Вид обворожительный!

Под лучами солнца снег на горах вызывал восхищение. Контраст белых вершин с осенним лесом в долинах выглядел весьма чудно, хотелось смотреть долго на столь покоряющее великолепие.

– Красота-то какая! – упивался я, восторгаясь видами.

– Будем проходить Орон – ещё более залюбуешься. И горы выше и вид их куда экзотичнее, а на фоне озера – так и вообще загляденье, слов не найти, – пояснил Пётр.

Две лодки шли одна за другой. Монотонно и натужно работали двигатели, словно проявляли недовольство, что загрузили их на полную нагрузку и не дают им продуха. Что ж тут поделаешь, нужда нас двигала вперёд как можно быстрее пройти заказник, обосноваться на каком-нибудь ключе, устроить базу, освободившись от груза и налегке отдаться намеченному делу – плавать меж ключами и уловами, окунув себя в насущные заботы и рыбацкие страсти.

На левой стороне Витима показались глыбы крупных валунов-камней, уходившие грядой в воду, отчего эта сторона реки бурно вскипевшим потоком несла свои воды. Правая же сторона берега реки по её течению текла быстро, но без волн и бурунов.

– Видишь долину с высокими сопками? – Зиновьев показал рукой на левую сторону реки. – Когда дожди, да особо ливневые, вода мгновенно скатывается с крутых склонов гор в долину и мощным потоком срывается в Витим. Вот тогда уж здесь целая водная мясорубка образуется, высокие волны достают до правого берега, и тут уж смотри в оба – лодку бросает, как щепку. Это место называют Американка.

Я проводил взглядом скрывающуюся за поворотом реки Американку, мысленно представляя себе картину, о которой только что мне поведал Зиновьев.

«До чего же на этой реке много коварных мест. Витим только от средней части вниз по течению оказывается менее спокойный. Выше же с ним надо ухо держать остро, быть всегда начеку, досконально знать его опасные места, быть готовым к его внезапным шалостям…» – раздумывал я о подстерегающих на Витиме опасностях и в то же время с уважением созерцал эту величавую и угрюмую водную артерию.

На пути возник широкий разлив реки, Зиновьев назвал его Канаковка. Плывя по разливу близко от берега, я вдруг заметил небольшого тёмно-бурого окраса медвежонка. Он опирался передними лапами на лежавшую лесину и смотрел в нашу сторону.

– Владимирович, смотри, медвежонок! – воскликнул я и показал рукой в сторону местного обитателя.

Зиновьев сбавил обороты двигателя и тоже разглядывал медвежонка.

Но тут до нас из прибрежной чащи донёсся злобный звериный рык. Стало понятно – рядом медведица и ей не понравилось любопытство своего малыша, так близко показавшегося на глаза людям.

Медвежонок стремглав покинул берег и скрылся из виду, а мы прибавили обороты и пошли дальше, оставляя за собой волну.

– Видать, мамке не понравилось, – подметил Пётр.

– Видать, – согласился я. – На то она и мамка, учит уму-разуму своё чадо.

Мы подошли к очередной излучине реки, представлявшей собой быстротечный с шеверой поток.

– Михалыч, сядь на самый нос лодки, чтоб корму приподнять, боюсь зацепить винтом подводные камни! – громко, стараясь перекричать шум двигателя, обратился ко мне Зиновьев.

Я сидел на самом носу «Крыма» и смотрел перед собой. Вода была исключительно прозрачная, был виден каждый камешек. Это от того, что близко Орон и из него идёт сброс в реку чистейшей, как слеза, воды.

Мы прошли этот короткий, но с быстрым течением участок реки. Показалась протока, соединяющая Витим с озером.

А вот и сам Орон! До чего ж красивая панорама открылась моему взору! Обширная гладь огромного по своим размерам озера, как зеркало, отражало небо и горы, что окружали его. Блестевший на вершинах гор снег, переход склонов сопок от скальных поверхностей до растительности к низине и водная ширь Орона представляли взору необыкновенное восхищение. Дно протоки озера просматривалось отчётливо, была видна каждая подводная травинка.

Показались строения Оронского кордона и две моторные лодки у берега. Зиновьев сбавил газ, и мы стали приближаться к причалу. На шум двигателя вышли двое, как уже было ясно, это работники заповедника.

Причалили, привязали лодки, друг друга поприветствовали. Выгрузили два мешка с грузом, что доставили для этих людей, и они нас пригласили к столу испить с дороги чаю.

Одного звали Сергей, второго Михаил. Сергей был постарше, Михаил же молодой парень, с душевным задором. По нему было видно: он весьма соскучился по человеческому общению. И мы понимали – ведь весьма редко бывают встречи с посторонними людьми на кордоне. Он беспрестанно говорил, хотел наговориться, расспрашивал нас, что там нового в Бодайбо, как добирались, что случилось в дороге, коль припоздали на один день.

– Ещё позавчера по рации нам сообщили: вы отплыли от порога, а вас всё нет и нет, так и подумали, что-то стряслось, – говорил Миша.

Мы пояснили причину задержки.

– Я так и подумал, с движками бывает беда целая, порой хоть волком вой, а причину пока найдёшь и устранишь, все нервы вымотаешь.

Пить только чай для нас делом было недостаточным, и мы достали собственную провизию, чтобы плотно поесть самим и угостить хозяев кордона, так приветливо встретивших нас. Сергей же с Михаилом угостили нас малосольной местной рыбой и своим испечённым хлебом.

Сидели под навесом, за столом на лавках. Как же на кордонах заповедника схожи навесы! Они устроены, будто по единому проекту: крыша из тёса, широкий длинный стол с лавками вокруг него, рядом большая печь для готовки пищи. Сидя под навесом, можно глядеть на водную гладь озера, видеть протоку, соединяющую Орон с Витимом. Кордоны, по сути, пограничные посты заповедника, мимо которых никто не проплывёт незамеченным.

Из разных источников я знал, что Орон имеет длину около двадцати четырёх километров, ширина же в разных местах от двух с половиной до шести километров и глубина наибольшая – двести метров. Озеро впечатляет не только своими размерами и великолепием, но и обилием в водах благородных и сорных видов рыб. Орон окружает многообразие флоры, в его окрестностях и в самом заповеднике богато представлена различного рода фауна, здесь царят баланс природы и тишина, изредка нарушаемая лишь криком или пением каких-либо птиц да звуками диких животных. Животный и растительный мир заповедника впечатляет своей многоликостью: лось, изюбр, олень, росомаха, бурый медведь, обилие соболя. А в вершинах гор на высоте более трёх тысяч метров над уровнем моря встречаются даже редчайшие снежные бараны, есть и редкие птицы, занесённые в Красную книгу.

За обедом я узнал ещё много нового об Ороне и окружающем его мире. Михаил с воодушевлением рассказывал обо всём, что знал, что приходилось самому здесь видеть.

– Вы не будете возражать, если мы перевалочную остановку сделаем на Казбеке, у нас груз внизу ещё остался? – прежде чем подняться из-за стола и покинуть хозяев кордона, спросил Зиновьев.

– А что ж тут возражать, коль груз остался, тем более Казбек не в границах заповедника, он по ту сторону Витима, – ответили нам.

Зиновьев с Шараповым знали: на Казбеке прямо у берега Витима стоит зимовье, а потому было где переночевать при нужде и вчетвером.

Совокупность весьма высоких гольцов поистине была похожа на кавказские горы. Вершины в снегу, склоны же, чем ближе к низменности, покрыты растительностью, особо обильной у подножья. С вершин гор и брал своё начало ключ Большой Казбек, являвшийся левым притоком Витима. Вероятно, ключ этот и получил своё название из-за этих величественных гор.

Когда нам пришлось ночевать здесь, я увидел давние обвалы склонов, в основании которых лежали россыпью камни, успевшие зарасти лишайником и мелким кустарником. Отсюда на многие сотни километров ни одного жилища, кругом бесконечные горы, сопки и гольцы с их многочисленными речками, ключиками и болотами, да еле приметными звериными тропами.

Покинув хозяев кордона, мы заняли свои места в лодках, отработали вёслами от берега до глубины, чтобы завести моторы. Как бы подчёркивая тишину и незабвенность Орона, нас проводила небольшая стайка уток. Нисколько не пугаясь людей, они неспешно плыли по зеркалу озера и совершенно не обращали на нас внимания. Изредка крякали, будто переговаривались меж собой. И даже когда взревели лодочные двигатели, они словно не слышали их и продолжали заниматься своими делами – готовились к предстоящим перелётам с насиженных мест на юг.

Мы вышли из протоки и взяли направление вверх по Витиму. Вскоре прошли несколько островов, один из которых, что заканчивал их гряду, мы обогнули и направились вниз к левой по течению стороне реки.

Наш «Крым» на сбавленных оборотах шёл чуть больше скорости течения реки, Зиновьев пристально всматривался в берег, искал место, где стояло старенькое зимовье. Наконец он обрадованно воскликнул:

– Кажется, здесь. Да, точно здесь! Вон, у той высокой ели!

Наш «Крым» причалил, за нами причалила «Казанка» с Полинкиным и Шараповым.

Идти за грузом, который остался на Становом ключе, мы явно не успевали. Солнце спряталось за гольцы, и сумерки быстро окутали нас. А посему рисковать мы не стали, выгрузившись, начали заблаговременно готовиться к ночлегу. Нужно было привести в порядок избушку, поправить или заменить повидавший много огня таган и убрать мусор, скопившийся вокруг.

На завтра мы и планировали сделать последний рывок: подтянуть груз, достигнуть верхней границы заказника, пройти дальше. Но и тут мы осознавали: придётся сделать ещё один вынужденный ночлег, прежде чем достигнем своей цели. С такими перевалками время на рыбалку, разумеется, сокращалось. Но не только в предвкушении эйфории предстоящего рыбацкого азарта мы с Полинкиным пребывали в эти дни. Мы были рады увидеть своими глазами, воочию, наши отдалённые сибирские витимские просторы, истинную и нетронутую тайгу с её горами, речками, увидеть природу, окружавшую знаменитое заповедное озеро, название которого Орон.

– А давайте-ка, ребята, попробуем спиннинги покидать, – предложил Полинкин и, не дожидаясь ответа, принялся доставать свои снасти. Было видно: ему не терпелось что-либо выловить.

Мы же втроём занялись хозяйственными делами. Подмели в зимовье, убрали ранее оставленный кем-то мусор, запасли немного дров на вечер и на завтрашний день, обновили таган.

Полинкин забросил блесну, и, что нас удивило, какая-то рыбина сразу ухватила приманку. Виктор Михайлович стал спешно и в сильный натяг накручивать леску на катушку спиннинга, и это, вероятно, испортило дело – рыба сорвалась.

– Эх, яти ж её яти! Сорвалась окаянная! Сорвалась! – сокрушался Полинкин, отчего нам было потешно смотреть на его эмоциональное раздражение, которое не мог в себе погасить, – Что ж там было, может, ленок, а может, и крупней чего? Ну надо же!

– Ах ты, окаянная, и блесну унесла, да чтоб тебя!.. – продолжал шуметь Виктор Михайлович, глядя на свободный конец лески.

– Да-а, видать, ты, Виктор Михайлович, чрезмерно усердствовал, когда тянул рыбу в азарте, и забыл, как спиннингом нужно работать, вот и ушёл трофей, – подметил Зиновьев.

– Значит, не твоя добыча, Виктор Михайлович. Не твоя, раз сорвалась, – сказал я, в то же время сожалея о том, что от нас только что ушёл продукт, столь желанный к ухе.

– Как не моя, моя! Ведь зацепила же! – выплёскивал эмоции Полинкин, закрепляя новую блесну для новых забросов спиннинга.

Мы же с улыбкой наблюдали за ним.

– Та, что сорвалась, явно не возьмёт, губу ей точно порвал, так что затея эта малоперспективная, – заметил Шарапов.

– А может, она в паре, с какой была, или тут их косяк целый! – не унимался Полинкин.

– Самое верное в таком разе – это сварить суп с тушёнкой, – сказал Зиновьев и стал доставать из лодки свой походный пятилитровый алюминиевый котелок.

Пока Шарапов разводил огонь под таганом, я помог Зиновьеву почистить картошку. Вскоре вода в котелке закипела, Пётр последовательно опускал в него потребные продукты и кое-какие приправы. Второй котелок, поменьше размером, поставили на огонь с водой для чая.

Надо сказать, в основном готовил еду во время нашего совместного путешествия почти всегда Зиновьев. Супы, а особо пожаренная рыба, приготовленная им, нам нравились. С душой приготовленные им блюда мы ели и расхваливали его поварское искусство. «Что там говорить, в тайге готовить я люблю», – говорил он нам.

Это надо видеть, как Пётр ловко разделывался с крупными налимами, попадавшимися нам не раз, и они всегда шли к нашему столу, либо в ухе, либо зажаренные. Нарезанную на куски рыбу он подсаливал, обволакивал в муке, укладывал их плотно на горячую с шипящим растительным маслом сковороду. Бросал какие-то неведомые нам специи, беспрестанно ложкой переворачивал дольки рыбы, пока они со всех сторон не приобретали золотистый и привлекательный вид, издававшие ароматный запах, невольно нагонявший на нас отменный аппетит.

Вот сейчас пишу эти сроки, а перед глазами мысленно представляю сковороду с жареной, только что пойманной рыбой. Аромат речного деликатеса с запахом лука, лаврового листа и иными специями, да на свежем воздухе – это чудо!

Нет, не передать вкус и процесс поедания такого яства после трудного дня, насыщенного ходьбой по лесным дебрям, марям и зарослям, ручьям и ключикам, плаванием на лодке, греблей вёслами, работой со снастями. При усталости и истомы не терпится утолить голод, в ожидании готовности блюда у костра. Золотистая рыбья кожура, подсоленная в меру мякоть и необыкновенный вкус заставляют всех следить за процессом варки или жарки. И вот сковорода с жареной рыбой или котелок с ухой, исходящие запахом дыма, ароматом и жаром уже на столе! А разложив по чашкам содержимое, понятное дело – все принимались за еду. И здесь помеха – лишь рыбьи косточки, которые приходится отделять, дабы не проглотить их по нечаянности.

Трудно представить несведущему читателю вкус ухи или жареной рыбы, приготовленных на таёжном костре, в которые вложена душа истинного повара-рыбака.

Даже если вы поедете на пикник, прихватив с собой купленную в магазине или на рынке рыбу, с целью приготовить на природе из неё суп или жаркое, то вы не прочувствуете того процесса готовки, о котором я только что обмолвился. Вы не получите от приготовленной еды того удовольствия и блаженства, какое испытывают охотники или рыбаки у костра в таёжной глухомани.

Но уха и жареная рыба будут потом, а сейчас Казбек принимал нас своим безмолвием и мы не знали, что же нас ждёт в следующие дни. Ужинали уже при свете костра. От усталости и предвкушения сытного ужина мы с большим удовольствием приступили к истреблению супа, от которого исходил запах тушёного мяса и лаврового листа.

– Если б не сорвалась твоя, Виктор Михайлович, рыбина, сейчас бы уху ели, а так консервами довольствуемся, – иронизируя, подметил Шарапов.

– Да-а-а… – протянул Полинкин, – не трави душу, жалко. Сначала я даже расстроился, вот ведь как бывает, зацепила, сразу про все рыбацкие инструкции забыл, давно спиннингом не рыбачил.

– Всё ещё впереди, – успокоил его Зиновьев. – Консервы тоже надо есть, не зря же их за такие вёрсты тащили.

В зимовье расстелили свои спальники. Тесно, а потому двое: я и Полинкин расположились на нарах, Зиновьев же с Шараповым улеглись на деревянном полу избушки.

– Скажу вам: лесных мышей у этого зимовья водится много, так что не пугайтесь, ночью в избушке обязательно объявятся, – вдруг сообщил Зиновьев, плотнее закутываясь в свой спальник.

– Есть, есть такое, – поддакнул Шарапов. – Но мне до них дела нет, пусть шуршат, крошки собирают.

Мне же услышать это было неприятным. Я представил себе, как эти маленькие зверушки ночью будут лазить повсюду, не исключено, что через спальники, в том числе и мой.

– Так эти маленькие твари могут и по лицу пробежаться? – недовольно высказался Полинкин.

– Могут, а почему нет, они здешние хозяева, а лапки у них влажные и прохладные, – смакуя отвратность мышей, промолвил Шарапов, не раз, видать, где-то ранее, испытав на себе их близость.

– Брр-р… – недовольно пробурчали мы с Плинкиным, отчего Зиновьев с Шараповым рассмеялись.

Ночью я однажды проснулся и действительно слышал, как на столике в зимовье хозяйничали мыши, искали крошки чего-либо съестного. Я шушукнул на них, но они притихли ненадолго и снова занялись своим делом. Тогда я плотнее закутался в спальнике и вскоре уснул.

А утром, когда нужно вставать, не очень-то хочется вылезать из спальника. В нём тепло, а наружи прохладно – сказывается сибирская осень. Но ты покидаешь тёплое место и идёшь к реке или ручью умыться. И тут руки и лицо охватывает леденящая вода, она обжигает кожу и бодрит, и ты окончательно просыпаешься.

А проснулся я, когда Зиновьев звал всех пить чай. Встал он раньше всех, развёл костёр, вскипятил воду и заварил свежий чай. Котелок слегка парил и издавал аромат заварки, виднелись и веточки брусничника и ягоды шиповника.

– Вот вам напиток особый с букетом полезных витаминов, – объявил он, снимая с огня котелок.

Позавтракав, мы налегке отправились вниз по реке, достигли Станового, погрузили в лодки оставшийся груз и благополучно вернулись на Казбек. Теперь нам предстояло идти до верхнего кордона, часть же груза снова вынуждены были оставить на Казбеке с тем, чтобы завтра вернуться и сделать бросок до последнего пристанища.

Неожиданно я увидел пролетавшую над нами довольно крупную птицу, похожую на огромного коршуна. Она летела высоко со стороны Орона.

– Смотри, Владимирович, какая большая и необычная птица! – воскликнул я от удивления.

– Это орлан, в этих местах они встречаются. Вероятно, гнездятся в районе заповедника, – пояснил мне Зиновьев и тоже любовался, не отрывая взгляда от парящей птицы.

– Изящно летит, никогда в жизни не видел орланов.

Я провожал орлана взглядом до тех пор, пока он не скрылся за ближайшим гольцом.

Наши лодки рассекали водный простор Витима, прошли речку Нижний Урях и уже приближались к речке Верхний Урях. В этом месте река с поворотом и шеверой. Левая сторона Витима особо билась о прибрежные скалы, стеной стоявшие от самой кромки берега. Зиновьев с Шараповым выбирали наиболее безопасный фарватер, и мы благополучно достигли кордона.

Как же мы были удивлены с Полинкиным, когда увидели молодых парня и девушку, встречавших нас на берегу – это были инспекторы Витимского заповедника. Тут же от Зиновьева узнали: они муж и жена. Молодая особа – Антонина, а её мужа, помнится мне, вроде как звали Александр.

Пили чай, беседовали.

– Нина, и тебе не скучно здесь, в такой далёкой глуши от города? – поинтересовался Полинкин у девушки.

– Нет, привыкла. Здесь мы сами по себе, природа видите какая, тишина, делом нужным заняты, зарплата, правда, маленькая.

– Откуда сама-то? – спросил я.

– С Бодайбо, и родители у меня там живут. Раз, а то и два раза в год навещаю их, продукты иной раз нам сюда отправляют. Когда поженились, с Сашей подумали и решили в заповедник на работу устроиться, уж больно охотой и рыбалкой он у меня любит заниматься.

«Это ж надо, такие молодые, а живут вдали от цивилизации. Ладно, Александр, муж её, так дивчина-то какая молодая, а не боится таёжных дебрей. Сколь же неудобств терпит и испытывает на себе! До чего ж разные молодые люди бывают, вот тебе, пожалуйста, одержимые любовью к природе и любимому делу…» – рассуждал я, глядя на молодых супругов во время нашего общего обеда за столом под крытым навесом. Кстати, совершенно схожим, что стоят на Амалыке и Ороне.

– А как же ты, Антонина, по тайге ходишь или на кордоне остаёшься одна, если Александр по тайге шастает? – полюбопытствовал я. – Опасно ведь, медведи, можно сказать, рядом.

– Так карабин у меня есть, – ответила собеседница. – Без оружия здесь нельзя, всякое может случиться. Зимой тут спокойно, нет ни проезжающих туристов, ни рыбаков, ни охотников, а мишки все по берлогам в спячке.

– А чем зимой занимаетесь?

– Соболя добываем, у нас и путики есть не так далеко, а особо выше заповедника, и на той стороне Витима, вне зоны заказника, кругом ни души. Зимой и в город времени хватает съездить, путь неблизкий. А что делать? Надо.

После сытного обеда мы заглянули в избушку, вернее сказать, в её половину строения, что предусмотрена для гостей. Во второй половине проживали молодые. В гостевой стояло несколько аккуратно заправленных кроватей, кругом чистота и порядок, в прихожей печь из кирпича побелена и без единой помарки.

«Каково убранство, такова и хозяйка», – подметил про себя я.

– Ну, а как же, если дети? Вы ж молодые, – поинтересовался Полинкин.

– Это у нас в перспективе, подождём ещё год-два, тогда уж придётся в город перебираться, – улыбаясь, ответила Нина и предложила нам повторить по кружке чая.

Мы отказались от дальнейшего угощения и засобирались в дорогу. На наш вопрос: можно ли ещё раз воспользоваться у них ночлегом – нам не отказали. И это было кстати, поскольку, как уже описано выше, переброску всего груза за один приём осуществить мы не могли, хотя и часть топлива мы припрятали в лесу, у берега Витима, и часть израсходовали, пока дошли до Уряха.

Забрав последний скарб на Казбеке, мы снова вернулись на Урях. День был на закате. Как же осенью быстро темнеет и всё погружается во тьму! Какое там движение по реке, это весьма опасное занятие. Не прощает Витим беспечности любому, а особо в таких отдалённых местах, с порогами, шиверами и подводными камнями, создающими игривые буруны.

Переночевав вновь на кордоне, мы ранним утром покинули молодых инспекторов заповедника. Впереди новые берега, сопки с заснеженными вершинами и наше нетерпение покидать спиннинги да поставить сети, что несколько штук были нами прихвачены с собой.

Ещё в рыбнадзоре нас предупредили: сетей на четверых должно быть только по норме, с положенной ячеёй и длинам.

Наконец-то мы достигли своего первого, и постоянного, пристанища в устье одной из речушек. Старенькое, но ещё крепкое зимовье нам понравилось.

Решили разделиться. Я и Зиновьев остаёмся здесь, Полинкин же с Шараповым будут базироваться в устье другой речушки, что выше нас и там тоже, как уже знали наши напарники, есть подходящее зимовье.

Забот теперь хватало. Нужно было перебрать и подготовить снасти, определить место канистрам с бензином и вещам, обустроиться в избушках. Мы постарались, и всё сделали быстро, тем самым заслужили короткий передых.

Невдалеке я заметил огромный муравейник. Решил подойти.

Кто же скажет, что ни разу не видел лесного рыжего муравья? Вряд ли найдётся такой человек, если бывал в лесу. Эти махонькие насекомые неугомонны и непоседы. За их трудами можно любоваться подолгу, удивляясь их чёткому и организованному образу жизни.

Устраиваемые ими из растительных мелких частиц муравейники встречаются порой очень большие, и они с огромными семействами. Удивляет: кто и каким образом руководит тем, что происходит в этом своеобразном жилище? Много раз, будучи в лесу, если я натыкался на такое диковинное сооружение, обязательно подходил и с интересом наблюдал за мурашами. Словно трудятся бригады строителей и каждый «работник» волочит на себе груз по размерам больше себя. Тащит строго в нужном направлении, не сворачивая и не отвлекаясь, кропотливо и с усердием отдаётся делу. Если собратья встречаются на пути, они не мешают, отходят в сторону, а иные помогают осилить тяжёлую ношу. Всё размеренно, без суеты, слаженно и быстро.

Где обитают муравьи, там лес чистый. На деревьях редко можно обнаружить вредителей – гусениц и всяких жуков – всю таковую тварь муравьи не терпят. А оттого и листья на растительности не поеденные и здоровые на вид.

О братстве муравьёв много написано разных историй и сказок, а когда становишься очевидцем, то воочию убеждаешься, как о них заслуженно рассказывают. Находил подтверждение – не раз видел, как они отважно всем скопом накидываются на врага. И тут идут в ход их мандибулы и жало, проворно передвигаются на лапках и шевелят усиками.

И вот сейчас вновь рассматривая муравейник, я решил в очередной раз убедиться в реалии поведения «рыжего войска». Поймал гусеницу-пяденицу и положил её у подножия муравейника. Сразу же к ней подошёл муравей. Я думаю, это был «охранник». Он сразу обнаружил нарушителя порядка. Возможно, муравей подал какой-то сигнал, после которого подбежали ещё несколько насекомых. Они на секунду замерли, вроде оценивали ситуацию. Затем разом, словно по команде, принялись кусать гусеницу, а та недовольно изворачивалась. О том, что появилась пяденица, весть разнеслась молниеносно, словно об этом объявили по радио. Собралась целая дюжина муравьёв и сообща напали на вредителя. И погибла бы гусеница, но мне что-то стало жаль её, и я, «отобрав» жертву, отбросил её подальше от муравейника.

Как же потешно выглядели муравьи! Они вроде как опешили, были в замешательстве – куда же исчез враг? Засуетились. Подбегали друг к дружке, наверное, совещались. Нарезали круги на месте только что закончившейся борьбы с неприятелем. Убедившись, что объект опасности бесследно пропал, муравьи, как по команде, возобновили свою работу. Наверняка они решили: враг наказан и бежал с поля боя. И опять всё по-прежнему – слаженная бойкая работа.

До чего же муравьиная коммуна умна, сообразительна и трудолюбива! Средь них нет трутней, все в заботах и конкретных делах. А посему и вырастают огромные муравейники вездесущих таёжных санитаров. И нет меж ними склочных схваток, а значит, этот «народ» дружный. Всегда готов прийти на помощь друг дружке.

Так и думается глядя на них: «Жаль, что всем людям на земле не хватает стольких качеств. Есть чему у них поучиться!»

Но вернёмся к нашему рыбацкому вояжу.

Первую уху мы ели уже в первый же вечер на обжитом месте. Удачно пойманные на этот раз Полинкиным и Шараповым несколько рыбин пошли на рыбный суп и на жаренье. Мы с Зиновьевым тоже время не теряли, ставили сети, зная, что в таких отдалённых местах для нас это ненапрасный труд.

– Жаль, что сетей мало, а то б, смотри, сколь мест обставили бы, – сетовал я.

– Тут уж сколь положено, ладно хоть на эти разрешения выдали, – без сожаления ответил Зиновьев. – У нас простор теперь здесь богатый, кроме уловов для сетей видишь, сколько быстрин с камушками, кидай спиннинг – не хочу.

Честно признаться, мне и самому не терпелось покидать блесну и ощутить своим спиннингом её полёт в забросе, а больше то, что какая-нибудь рыба и желательно ленок или таймень схватили бы её – и тогда уж ощутить душевный трепет, известный лишь заядлым рыбакам.

Вечером мы вчетвером находились на нашем стане, и, до того как отплыть Полинкину и Шарапову на свою базу, Зиновьев решил всех угостить, как он сказал, деликатесом.

– А съедобный, есть-то можно? – уточнил я.

– Гаяньтяя, пальчики оближешь, – ответил Зиновьев, специально исковеркав, слово гарантия. Это выражение «гаяньтяя» иногда он говорил в шутку применительно чему-то, если хотел убедить кого-либо из нас в чём-то, что произойдёт именно так, как он обещает. А слово ему это на язык «прилипло» от какого-то ранее знакомого ему человека, который на самом деле не мог выговорить «гарантия» и говорил «гаяньтяя».

Я терялся в догадках, что за деликатес он собирается приготовить.

Пётр Владимирович с Шараповым потрошили рыбу и все внутренности: сердечки, печёнку, жир, молоку, икру и прочее, кроме кишок, складывали в отдельную чашку.

– Вот эти потроха и есть деликатес, – улыбаясь, пояснил Зиновьев.

– Чего? Э нет, такое есть не буду, такая еда не по мне, – запротестовал я, ни разу в жизни не пробовавший рыбьи потроха.

– Зря, Александр Михайлович, зря, это ж такая вкуснятина – на самом деле пальчики оближешь, – в тон Зиновьеву поддакнул Шарапов.

Потроха жарились на сковороде. Зиновьев помешивал ложкой эту неприглядную на вид кашу из рыбьих внутренностей, опять кидал в сковороду какие-то пряности, Полинкин же с Шараповым ожидали, когда блюдо будет готово.

И вот сковорода на столе, они втроём дружно подсели к ней, готовые испить с устатку грамм по несколько водки и приступить к ужину.

Я сидел рядом и косил глаза на коричнево-жёлтую массу в сковороде, осознавая, из чего она приготовлена.

– Михалыч, ты чего нос воротишь? Ешь давай, вкусно ведь! – призывал меня к еде Полинкин, бодро работая ложкой, и, как я видел, с удовольствием ел.

– Ну не могу я, Виктор Михайлович, есть такое, это ж потроха, как вы их едите, смотреть-то тошно, – не соглашался я.

– Вот чудак, ты попробуй, за уши не оттянешь, – настаивал Виктор Михайлович.

– Не ешь, Александр Михайлович, не ешь, нам больше достанется, – улыбался Шарапов и смачно жевал необычное жаркое.

– А ты знаешь, есть таковые любители, потроха рыбьи едят сырыми, накладывают их на хлеб, подсаливают, поперчат – и за милую душу такой бутерброд, – просветил Зиновьев.

– Ну, не знаю, не знаю, я лучше банку тушёнки открою, – ответил я, определённо несогласный со всеми.

Готовой горячей еды, кроме что ели мои напарники, больше никакой не было. Я смотрел на их неподдельно довольные лица и решился всё-таки попробовать эти ненавистные для меня потроха, предварительно пропустив граммов несколько водки для аппетита, а больше для смелости.

Зацепил ложкой маленький, привередливо отобранный комочек жаркого и положил себе в рот. Не разобрав вкус, зацепил чуток ещё. Прожевав, я понял, что не так уж и плохи эти потрошки, и даже то ли от того, что был голоден, то ли на самом деле вкусно, а может, подействовал алкоголь, я стал с большим удовольствием кушать рыбную для меня новинку.

– Ага, распробовал, раз ложкой чаще, чем я, сковороду царапаешь, – рассмеялся Полинкин, глядя, как я на самом деле не отставал ни от кого в поедании приготовленного блюда.

– Ну да, есть вроде можно, – не отрицал я.

Утром следующего дня мы проверили сети. Нас радовал улов. Разная рыба крепко засела в ячеи, и мы в хорошем настроении духа стали её освобождать. За ночь берега реки покрывались ледовыми заберегами. Утром было зябко. От холодной воды пальцы на руках мёрзли и даже немели. К тому же сети нацепляли различного мусора – мелкие ветки и листья, от которых нужно было избавиться, чистить и просушивать. Приходилось терпеть, изредка потирать руки для согрева.

– Интересно, как там, у Полинкина с Шараповым? – сказал я, когда уже уложили все сети в лодку, а рыбу в алюминиевый бидон.

– Сейчас сети разберём, скатаемся до них, – ответил Пётр.

Неожиданно мы услышали ружейный выстрел.

– Что это? Наши, что ли, палят? – насторожились мы. – А кто ж, как не они, кроме нас, в этих местах на многие вёрсты никого нет. «Уж не напал ли на них косолапый?» – встревожились мы.

Немедля завели двигатель и помчались в сторону базы компаньонов.

При подходе видели, как Полинкин с Шараповым суетились в своей лодке, ликовали от явно какого-то успеха.

– Никак тайменя стреляли? – предположительно высказался Пётр.

Мы причалили, и вместо приветствия Полинкин воскликнул:

– Мужики, мы тайменя поймали! Смотрите, каков красавец!

Мы глянули на дно «Казанки» и удивились: в лодке лежал таймень длиной почти два метра!

– Ух ты, килограммов на тридцать наверняка тянет! Вот это удача, ну молодцы! – радовался я с Зиновьевым такому улову.

– Ох, и вымотал он нас обоих! Хорошо, что заглотнул блесну крепко, не сорвался, бился в воде, словно зверь в клетке, хвостом хлестал, будто веслом со всего маху рубил. То такой натяг выдаст, еле на ногах удержишься, то рванёт, еле слабину успеваешь дать. Кое-как подвели к берегу, чувствуем, что не вытащим насухо, тут и стрельнули из ружья ему в голову, сразу стих дьявол. Одним словом, заставил он нас изрядно попотеть и понервничать, – пояснил нам Полинкин, каким образом они вытащили такого гиганта.

– Да-а, в наше время таков экземпляр – редкость, – удивился Зиновьев, хлопнув ладонью по брюху тайменя.

Я смотрел на это речное чудо и представлял себе, как этот хищник ещё недавно бороздил подводные просторы, подкарауливал и поедал рыбёшек, а сейчас лежит в лодке и ожидает своей засолки.

– Вот это деликатес, я понимаю! – восхищённо высказался я. – Нечета рыбьим потрохам или налиму.

– Да уж, мясо тайменя теперь непременно попробуем! – любуясь трофеем, согласился Полинкин, – Такое в жизни редко бывает.

Этот таймень при засолке почти заполнил наш сорокалитровый бидон. Приятно было тащить такую тяжесть к холодному ключу на хранение, чтоб не попортилась наша ценная добыча.

Решили отобедать ухой из столь удачного улова.

Первым к столу и уже с налитым супом подсел я. Мои же друзья искали свои кто миску, кто ложку или кружку.

– Как тебе, Михалыч, удаётся всегда первым к столу присаживаться? – вопрошал Полинкин, роясь в своём рюкзаке и по полкам избушки.

– А у меня где попало посуда не брошена, всегда в кулёчке и чистая, – ответил я, наблюдая, как Зиновьев и Шарапов так же, как и Полинкин, торопливо искали свои орудия труда, столь необходимые при потреблении пищи.

– Всё! Попрошу супругу, чтобы мне тоже мешочек сшила. Ты посмотри, как он устроился раньше нас, у него всегда посуда под рукой. – Полинкин кивнул на меня. – А тут пока найдёшь чашку, ложку или кружку, уж обед остынет.

– Не зря говорят: «Дорога ложка к обеду», – поддакнул Зиновьев и тоже согласился с тем, что в следующий раз, как поедет на рыбалку, то обязательно с собой прихватит мешочек под посуду.

Пообедав, я решил пройтись до ключа, бросить спиннинг, Шарапов спустился к реке, полез в лодку и стал осматривать движок. Полинкин же с Зиновьевым остались у зимовья.

Вдруг через несколько минут я услышал возглас Полинкина, Шарапов тоже насторожился, услышав его крик.

Мы скорым шагом направились в сторону зимовья. Поодаль от избушки стоял Виктор Михайлович и звал на помощь. Вблизости от него мы увидели крупного медведя, который преградил ему путь к избушке. Не злобно, а с любопытством он глядел на Полинкина.

Зиновьев уже выскочил из зимовья и вставлял два патрона в своё ружьё.

– Петро! Ты только в него не стреляй, не дай бог, ранишь, он задерёт нас! Бей вверх, шугай его!! – возбуждённо взывал Виктор Михайлович.

Зиновьев сделал два выстрела вверх, дуплетом. Медведь чуть содрогнулся, недовольно рявкнул и медленно подался в чащу восвояси. Видать, резкий хлопок выстрела и появление людей его отпугнули. Зверь этот весьма хитрый, хоть и хозяин тайги, но осторожность проявляет. Скорее всего, им двигал интерес к человеку.

– Ох, и натерпелся страху, – облегчённо вздохнул Виктор Михайлович. – Хотел было дров к костру принести, а тут откуда ни возьмись косолапый.

Все были довольны, что всё обошлось, все целы и невредимы. Нам только осталось случай этот переиначивать по-другому и шутить над Полинкиным, отчего он только отмахивался и сам смеялся от души.

Полинкин решил дать нам свою сеть. Сеть новую, импортную и недешёвую – «Барракуда».

Днём эту снасть мы уже ставили на одной косе, что в нескольких километрах от нашего с Петром зимовья.

– Поставили хорошо, вдоль струи, значит, не завалит, гаяньтяя, – опустив конец сети в воду, заверил Зиновьев и принялся заводить двигатель.

Взревел мотор, и мы стали отплывать от косы. Но тут, к нашему общему огорчению, винтом зацепили конец сети, отчего часть её намоталась на винт и, конечно, порвалась. «Кошкой», это такой металлический острозубый якорь с привязанной к нему верёвкой, попытались вытащить остатки снасти. Однако оборванный остаток, освободившийся от привязи, выглядел нелучшим образом.

– Стало быть, не гаяньтяя, – промолвил я.

– Вот зараза, всю сеть порвали! – сокрушался Пётр.

– Не специально же, случайно, – стал успокаивать я Зиновьева.

– Как же это меня угораздило, надо было бы подальше корму отчалить. Была б своя – ладно, а тут сеть-то чужая. Что Полинкин скажет?

– А что скажет, всякое бывает.

– Михалыч, а что, если сказать ему, что просто унесло сеть, и всё?

– Нет, давай уж лучше легенду какую придумаем.

– Что тут придумаешь, как оправдываться?

– А на медведя сопрём, – предложил я. – Для Полинкина как правду выложим, для нас же байка получится.

– Не понял?.. – Зиновьев недоумённо посмотрел на меня.

– Скажем, мол, решили сеть проверить, стали подплывать и уже издали заметили, как медведь из воды выскочил и, в этой сети запутавшись, убегал от нас. Приврём, якобы его привлекла рыба в ячеях, вот и полез в воду. Годится?

– Ну, вроде как выдумка складная, – одобрил Пётр. – Только знаешь, давай эту байку ты ему сам расскажешь, у тебя лучше получится.

– Хорошо, – согласился я, на том и решили.

Вечером мы снова собрались вчетвером, только уже на нашем с Петром зимовье. Ужинали. Полинкин с Шарповым рассказали нам свои успехи, мы же делились своими.

– Ну а как моя «Барракуда» сработала? – поинтересовался Полинкин.

Зиновьев глянул на меня, чуть напрягся и продолжал медленно есть.

«Что ж, надо пояснить Виктору Михайловичу, что его импортная «Барракуда» приказала долго жить», – подумал я и принялся поведать Полинкину с Шараповым, что произошло с сетью.

Я словно встрепенулся, а сделал это специально, вроде как вспомнил про эту снасть.

– Да, Виктор Михайлович! Сразу и не сказали тебе, беда ведь у нас, сеть-то твою медведь утащил, – начал я серьёзным тоном и, нисколько не смутившись, началу выдумки.

– Как медведь? – опешил Полинкин.

– Выходим из-за поворота и направляемся уже к косе, где сеть твою поставили, смотрим, медведь в воде, в том месте, где сеть. Барахтается, и поняли: это он в неё попал и рвёт, чтоб освободиться. Нас заметил и давай лапами ещё сильнее размахивать, видать, сбрасывал с себя её, уже порванную, быстро доплыл до берега и сиганул в чащу.

– Да ты что?! – чуть приоткрыв рот, удивился Полинкин.

– Рыба в сеть попалась, а он приметил и полез добычу достать, – закончил я.

– Наверное, из-за рыбы и полез, а чего больше? – согласился Полинкин.

– Жалко, сеть-то новая, – встрял Зиновьев.

– Да что там о ней сожалеть. Главное, что мы все живы, а сеть, не думай про неё, Петро, тоже мне беду нашли. Ну, надо же косолапый, каков шустрый рыболов, позарился на чужое.

Что ж легенда удалась, Полинкин её воспринял за чистую монету и вполне осознанно поверил, что ущерб ему нанёс именно медведь и никто иной. А с него какой спрос?

– А что ж не стрельнули в него? – спросил Шарапов.

– Какой смысл его убивать, если он плывёт по реке, туша сразу ко дну пойдёт, – пояснил я. – Сам знаешь, это не подстреленное копытное, что в воде не тонет.

– Факт, медведь сразу ко дну идёт, – подтвердил Зиновьев, продолжая работать ложкой, не глядя в глаза ни Полинкину, ни Шарапову.

– Эх, медвежатины-то я бы сейчас с удовольствием отведал, – причмокнул языком Шарапов.

– А может, он больной, какой, заражён чем, по мне так лучше уж рыбку проверенную кушать, – не согласился с ним Виктор Михайлович. На этом мы разговор о «Барракуде» и медведе оставили в покое и стали планировать наши дела на следующий день.

Впоследствии Зиновьев признался Полинкину, что всё было иначе: никакой медведь, а это мы винтом двигателя порвали его сеть, на что Виктор Михайлович, смеясь, примерно так воскликнул:

«Вот, сказочники, втемяшили мне небылицу несусветную! А я то уши развешал, поверил, как дитя малое, всем и всюду хвастался, что на рыбалке мою сеть медведь потрепал, а оказывается, это я языком зря трепался…»

До чего ж неохотно утром рано вылезать из спальника, когда в зимовье температура, почти как на улице. А надо. Когда буржуйка оживает от разведённого огня, поленья в ней весело потрескивают от жара, а на печке закипает к тому же чайник, жизнь становится веселее.

– Нынче снег ляжет раньше, уж больно холодно стало по ночам, да и забереги пошли по всей реке, – заметил Зиновьев.

– Что там забереги, речушки начали шугой баловаться, надо бы пораньше отсюда сматываться, не дай бог, внезапно приморозит и река встанет, – с беспокойством высказал я своё предположение.

– Не станет, успеем до срока порыбачить.

– Хочешь сказать, гаяньтяя?

– Гаяньтяя! – рассмеялся Пётр.

Рыбу поджимали холода, и она стала более активно покидать речки и ключики, скатываться в реку, чтобы зимовать в подводных ямах Витима или спускаться вниз до самой Лены.

Как-то во второй половине дня мы решили проверить сети, что поставили утром, и переставить в другие улова.

Зиновьев примостился на корме лодки, у двигателя, я же отвязал лодку, столкнул её в реку и запрыгнул на нос. Затем, перебравшись к вёслам, отработал ими дальше от берега. Ждал, когда мотор взревёт и мы тронемся в нужном направлении.

Однако мотор не хотел заводиться, как ни старался Зиновьев. Наконец он в сердцах бросил:

– Да что же это такое? Как же ты меня достал своими капризами!

Я молчал. Чем я мог помочь? Только сопереживал товарищу, осознавая, как действительно «Вихрь-30» «достаёт» Зиновьева.

– Вот заставить конструкторов подёргать стартёр, может, через руки быстрее бы довели до ума агрегат, – продолжал возмущаться Пётр Владимирович. – Вернёмся, брошу этот «Вихрь», куплю японский мотор «Ямаху».

Река несла нас по течению, как вдруг я заметил плывущую корягу. В такое время года при малой воде коряги в реке – редкое явление, да и когда отплывали, зеркало воды выглядело чистым, и это у меня вызвало недоумение.

Но коряга плыла, и плыла не вдоль русла, а поперёк, стремясь достигнуть противоположного берега. И тут я, сообразив, воскликнул:

– Владимирович, смотри, изюбр плывёт!

Зиновьев оторвал взгляд от злополучного мотора и глянул в сторону, куда я указывал. Голова копытного с изящными рогами продвигалась по реке.

– Твою медь! Всё есть: карабин, лицензия, а ты работать не хочешь. – Он хлопнул ладонью по чехлу мотора. – Чтоб тебя!..

– Да, такая удача и из-под носу уходит! – в тон ответил я.

Изюбр достиг берега, выскочил на сушу, встряхнулся, освободившись от мокроты, и неторопливо направился в прибрежную чащу.

– Ты посмотри на него, как степенно удалился, будто знает, что он для нас недосягаем, – заметил я, проводив зверя, скрывшегося в зарослях.

– Но страху всё равно натерпелся, пока реку переплывал, – ответил Зиновьев. – Да, зверь важный, не то что олень. Тот бы как тронул берег копытами, сразу бы с места в лес рванул. А этот степенно вышагивает, словно персона важная.

Река нас несла. Сгущались сумерки, небо нахмурилось, и пошёл мелкий дождь, затем усилился, и надо было думать о надёжном укрытии. В лодке неуютно, а наше зимовье далеко вверху. Если даже причалим, то перспектива одна: провести ночь под открытым небом. На душе стало тоскливо, я поёжился, представляя себе, как мы проведём ночь напролёт в темноте и прохладной сырости. Думаю, такие же тоскливые мысли одолевали и моего компаньона.

Повалил крупный снег, он застелил всё небо. Хлопья ложились плотные, крупные, мокрые. Послышались крики гусей. Судя по многообразию поднятого ими гама, птиц было много. Прижатые снежной стеной они вынужденно садились на реку, прекратив свой полёт на юг, переждать, не растеряться и дальше лететь по маршруту, известному лишь вожаку. Гуси были так близки от нас, что казалось, если веслом размахнись, то наверняка заденешь какую водоплавающую особь. Но мы от плотности снега их не видели, а лишь ощущали, что они буквально рядом.

От обрушившегося снега стало ещё тоскливее, снег залеплял глаза, лез в рот, даже стало трудно дышать, казалось, что не хватает воздуху. В такой густой снегопад я никогда в жизни ранее не попадал, и это мне было в диковину: где ж облака набрали столь непомерные осадки?

Мы подгреблись к берегу, вытащили лодку на берег и поспешили укрыться под скалой. Оказавшись под каменной крышей, стряхнули с себя снег, присели и глянули в небо, его не было видно – сплошная бело-серая хмарь. Вообще ничего не видно: ни деревьев, ни скал, окружавших наше убежище. Белая пелена застелила всё вокруг, и только слышались встревоженные и многоголосые «га-га-га-га…» со стороны реки. В такой атмосфере даже не приходили мысли об охоте на дичь, потому как снежная завеса отбивала к тому желание, да и нам было не до дичи.

– Мы с этими гусями в одной беде оказались, облепило снегом, – промолвил я. – Они на юг спешат, а нам бы кров найти.

– Я знаю, километрах в трёх есть одна брошенная избушка. Если в потёмках мимо не проплывём, то есть надежда иметь крышу над головой, – произнёс Зиновьев.

Я воспрянул духом в надежде, что таёжную избушку мы отыщем и обретём столь желанный уют.

Как внезапно начался снежный заряд, так и резко он прекратился, но дождь возобновился. Мы покинули убежище и спустились по только что выпавшему снегу к реке. Лодку еле заметили – берег и судно под сплошным снежным покрывалом. Столкнув «Крым» в реку, мы вновь отправились по течению, но уже в поисках крова, о котором обмолвился Зиновьев.

– С реки зимовье не видно, оно в отдалении от берега. Но место я помню хорошо, берег приметный, будем надеяться, отыщем, – заверил меня Зиновьев.

Его уверенность меня радовала и оказалась ненапрасной. Вскоре он указал рукой и дал и мне знать, мол, греби к берегу. Я налёг на вёсла, и уже не замечая дождя, устремил все усилия как можно быстрее причалить наше судёнышко. «Слава богу, не проплыли мимо. Молодец, Владимирович, хоть и давно был в этом зимовье, однако и в полумраке не промахнулся», – подумал я.

Причалили. Привязали лодку, взяли оружие, рюкзаки и направились по тропе, которая вскоре и привела нас к таёжной избушке. Пока шли, мало того, что облака на нас сбрасывали дождь, так и ветки деревьев, как только невольно мы их касались, скидывали на нас сырость. И тут уже не обращали внимания – промокшим до нитки, нам было всё равно, лишь бы быстрее дойти до укрытия и обогреться.

Вот и зимовье. Ветхое, повидавшее людей и время. Половины крыши не было, вместо стекла в окне прикреплена полиэтиленовая плёнка, край которой болтался – слетел с гвоздя. Полов не было, видимо, доски кто-то использовал на дело, а может, и сжёг. На нарах лежали изрядно потрёпанные и истёртые оленьи шкуры. Но радовала железная маленькая печка, подле которой лежало немного сухих дров.

«Надо же, а закон тайги всё же действует! Оставил кто-то для случайного путника сухую растопку, и соль с сухарями наверняка имеются, вот ведь твердыня как крепка средь таёжных людей!» – восхищался я.

Мы зажгли свечку, раскочегарили печь, с улицы занесли сырые дрова, зная, подсохнут в огне и возьмутся пламенем. Закрепили полиэтиленовую плёнку на окне, чтобы сберечь тепло, убрали со стола мусор и взялись за приготовление чая, благо в избушке нашли старенькие мятые чайник и котелок, обнаружили и несколько алюминиевых чашек и кружек.

Открыли по банке тушёнки, подогрев съели за милую душу, попили чаю и легли спать, устроившись в той части избушки, которая имела над собой крышу. Другая же половина, лишённая кровли, «плакала» от дождя, но нас это не тревожило.

Дверь не имела запорного устройства, и нам пришлось просто её прикрыть с беспокойством: если крепко уснём и пожалует в гости медведь, то как бы не оказаться с ним нос к носу. Это нас никак не устраивало.

Но ночь прошла спокойно и рано утром, подогрев чаю, мы позавтракали. Перед рассветом дождь кончился, небо стало ясным и предвещало доброе начало дня.

Зиновьев занялся ремонтом мотора, я же стоял на берегу и смотрел на реку, окружавшие нас гольцы. До чего же красивые места! И они всегда привлекательны, будь это в любое время года. Я задержал взгляд на крупной берёзе, склонившей свои ветки над берегом, сплошь усеянным галькой и мелким камнем.

Складки ствола от времени, словно морщины с годами, врезались в её плоть, дальше, к вершине, морщин чуть меньше.

«Сколько же ей лет? Стоит и о чём-то думает. Сколь претерпела невзгод? Если летом благодать – тёплые дожди и нежное солнце, то осенью холодный дождь и ветер, зимой же снегопады и стужа. А ведь стоит! Стоит вопреки всему! И так вся таёжная растительность и живность терпят. И не спрятаться им от климатических катаклизмов, тайга – их дом и пристанище. Одна весна, наверное, им только в радость, вестница приближающегося тепла…» – размышлял я.

Двигатель был починен, и мы отплыли. Добрались до плёсов, где расставили сети, проверили, собрали улов и решили посетить наших единомышленников.

Оба: Полинкин и Шарапов были на базе у своего зимовья.

Но что мы первым увидели и нас удивило, так это то, что чьи-то вещи: сапоги, куртка, штаны, носки, рубаха – висели на просушке, часть у костра, часть развешаны на рядом стоявших у избушки берёзах.

Как оказалось, всё это принадлежало Полинкину.

Виктор Михайлович же встретил нас в спортивном трико и в свежей рубахе, поправлял поленья в костре и свои вещи сушившиеся на деревьях.

– Вот, мужики, искупался, – сообщил он нам.

– А что ж за нужда? – поинтересовался Зиновьев.

– Да яти твою яти, на носу лодки сеть тянул, поскользнулся и по самое не хочу окунулся.

Утром, когда ещё солнце не растопило тонкое обледенение на поверхности дюралевых лодок, действительно, опасно было стоять и чем-либо заниматься. С особой осторожностью в этом случае приходилось передвигаться, работая со снастями. Но, видать, спешка и подвела здесь Виктора Михайловича, и пришлось «промерить» ему глубину улова.

– Дно-то достал, Виктор Михайлович? – в шутку спросил я.

– Что-то и не почувствовал, словно пробка от шампанского, выскочил из воды, вода-то студёная, думал, скорее бы выбраться да к зимовью.

Шарапов ставил котелок, чтобы разогреть чай, вроде бы виновато улыбался, но при этом ничего не пояснял.

Возможно, и я бы повторил «подвиг» Полинкина. Но меня спасало в этом случае то, что Зиновьев предусмотрительно и загодя ещё до выезда на рыбалку прикрепил кусок ДВП на всю плоскость носа «Крыма», так что передвигались мы с ним по лодке куда безопаснее, нежели наши напарники на «Казанке» Шарапова.

К вечеру мы вновь с Зиновьевым решили поставить две сети. Одну у устья одного ключа и вторую в водной излучине, больше похожей на затон, уходивший в глубь берега.

Проходя протоку этой заводи, неожиданно лодка чуть вздрогнула, и мотор взревел.

Зиновьев выключил двигатель.

– Шпонку сорвало, видать, винтом дно зацепили, – пояснил он.

Мы причалили к берегу. Пётр приподнял двигатель, чтобы стал доступен винт, и стал менять шпонку. Я же решил забросить блесну в дальней части этого длиннющего улова. Тем более моё внимание привлёк всплеск недалеко от берега. Я подошёл ближе, всплеск повторился, и ещё с большей силой. Было ясно: какая-то крупная особь кормится мальками или мелкой рыбой.

Достал спиннинг, подобрал жёлтую блесну средних размеров с крючком-якорем, прицепил её к маленькому карабину на конце лески. Это была моя фартовая блесна на щук, которых удавалось ранее таскать из озёр. Вроде всё готово. Взмахом я забросил блесну на другую сторону заводи. Катушка завертелась, словно волчок, блесна же своей тяжестью увлекала за собой леску, интенсивно разматывающуюся с барабана катушки. Блесна коснулась поверхности воды где-то в пятнадцати – семнадцати метрах, и я притормозил катушку. Всплеск воды, круги по поверхности, выждал секунду-две и начал вращать барабан катушки, наматывая леску. Вскоре показалась блесна. Пусто – не схватила. Надо повторить.

Со второго броска не известная мне рыба схватила привлёкшую её внимание приманку сразу, причём я почувствовал: на конце лески особь солидная и сильная. Есть! С неимоверным упорством она старалась уйти в глубь реки, рывками метаться, дважды показав свой мощный хвост. Волнение охватило меня неимоверное, я внатяг держал леску, а как нужно было – давал слабину, стравливая леску с катушки, и наматывал, если леска чрезмерно ослабевала, боялся, как бы не сорвалась рыба. Но вдруг резкий рыбий рывок – и леска неожиданно скользнула по пальцу и от сильного натяжения сорвала кожу и повредила ноготь, но обращать внимание на эту ранку было некогда, я был целиком вовлечён в процесс спиннинговой проводки пока неведомой мне рыбы. Выводить «живое серебро» к берегу – занятие трепещущее, захватывающее. Через несколько минут я подвёл всё же к берегу того, кто ухватил блесну и вытащил из воды трофей.

Это оказалась больших размеров щука. Она к концу борьбы вроде как выбилась из сил, движения стали ленивые, и я подтащил её далее от берега на сушу. Щука вновь стала проявлять активность, почувствовав отсутствие воды. Я хотел было взять её за голову, чтобы освободить из её пасти блесну, но в этот момент она мотнула головой с открытой пастью и задела мне палец, и он тут же пострадал второй раз – словно лезвием бритвы, я получил порез от её острых зубов, неглубокий, но болезненный.

– Ах, окаянная! – возмутился я, сунув палец в рот. Отсосал кровь, сплюнул.

Чтобы успокоить щуку, присмотрел недалеко валявшуюся палку. Ею я и ударил по голове свою обидчицу. Щука затихла, и я с осторожностью из её острозубой пасти извлёк блесну с якорем.

Зиновьев закончил дела с заменой шпонки и подошёл ко мне.

– Ничего себе крокодил! А я-то гадаю, с кем ты тут воюешь?

– Владимирович, впервые в жизни на спиннинг такую рыбину выловил! Представляешь?! – торжествовал я, довольный только что свалившейся на меня удачей.

– Поздравляю, Михалыч, хороша щука! Хороша!

На безмене в этот же вечер мы взвесили выловленную щуку. Тринадцать килограммов! Голова почти заняла эмалированное десятилитровое ведро!

– Действительно крокодил, – оценил щуку Полинкин. – Я не думал, что такие экземпляры в Витиме могут водиться, в озёрах-то редкость – подобное выловить.

В этом Виктор Михайлович был прав, никто из нас в последние годы не слышал об аналогичных размерах щук, вылавливаемых кем-либо в водной акватории Витима и прилегающих к нему озёрах.

Ловить щук в озере трепетно. Каждый раз, забрасывая блесну, стараешься, чтоб не произошёл зацеп об коряку или какой топляк, ожидаешь момента, когда рыба схватит и начнёт неистово противиться, пытаясь освободиться от крючка. Но щуки, будучи хищниками, заглатывали приманку наверняка. Порой, когда какой-либо окунь убегал от страшной для него рептилии, было интересно наблюдать, как он стремительно пролетал над поверхностью воды небольшое расстояние и исчезал в прибрежной осоке, значит, ему повезло. Щука же возвращалась на исходную позицию и замирала – ждала очередного зазевавшегося ерша или окуня.

Чему-то и когда-то приходит конец. Вот и наш вояж подходил к завершению и надо было возвращаться домой, на что также требуется время. Нужно пройти обратно столь дальнее расстояние, поскольку каждый понимал: кратковременный отпуск заканчивается и на работу нужно успеть ко времени.

Сожалели только об одном, что не всю тару заполнили рыбой. Но всё равно у нас был богатый улов, а значит, есть что поставить на домашний стол, угостить родных, друзей и знакомых. Радовало то, что мы в этой поездке увидели много удивительного, претерпели кое-какие приключения, испытали сущность таёжного бытия и рыбацкие страсти.

За светлый день мы прошли все кордоны заповедника, останавливаясь лишь кратковременно, наспех пили чай с работниками заказника и снова трогались в путь.

Вода в реке упала заметно, и появились плиты на Витимском пороге, о которых нам рассказывал Зиновьев. Перетаскиваясь через них, мы созерцали уже в непосредственной близости клокочущий и бурлящий порог, снова дивясь этому великолепному и захватывающему зрелищу. До чего же гладкие каменные плиты и валуны на оголившемся пороге, их будто зачистили наждачной бумагой, а ведь это работа воды, которая своим многовековым потоком перекатываясь по ним, отгладила и отшлифовала их.

Идти вниз по течению реки, хотя и с грузом, куда быстрее. Лодки резали воду, оставляя позади волны и места, которые нас восхищали несколько дней своим чуть ли не тронутым человеком естеством природы, красотой гор, сопок, распадков, речушек и ключей и лесных опушек. Невольно приходили на ум строки из известной песни: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек…»

Незабываемые впечатления породили острое желание возвращаться к таким вот турне. Мы снимали на свои фотокамеры окружающую нас природу, фотографировали друг друга, чтобы засвидетельствовать факты своего присутствия в столь отдалённых, дремучих местах.

Каждый год после этой поездки мы отправлялись вновь по Витимским водным просторам, дабы окунуться в таёжное пространство, средь гор Витима отвлечься от повседневной работы, домашней и городской суеты, испытать массу впечатлений от забавных случаев и приключений…