Усть-Манск, июнь, несколько дней спустя

Вадим шагнул под прохладные и надёжные своды Петропавловского собора, привычно перекрестился на главный иконостас и замер – послушать спокойную тишину. Он ждал отца Алексея. Священник не отходил от него целые сутки после приснопамятных событий, потому что Соболев был настолько слаб, что не мог даже пить. Отец Алексей поил его из детской бутылочки освященной водой из родника и читал, отчитывал своего ученика от остатков нечистых чар и от мелких тёмных сущностей, что всегда готовы привязаться, прилепиться к ослабленному физически и духовно человеку.

Сила духа и молодость помогли Вадиму быстро восстановиться физически, чего нельзя было сказать о душевном здоровье. Он стал задумчив, обстоятелен и неспешен в словах и поступках. Отец Алексей, глядя на заметно изменившегося ученика, только улыбался своей светлой и тихой улыбкой и качал головой, как бы соглашаясь с собственными мыслями. Он прекрасно помнил разговор с Вадимом всего пару недель назад и теперь был преисполнен уверенности, что Соболев полностью пересмотрел свою точку зрения, да и убеждения наверняка тоже.

– Здравствуй, Вадим, – прозвучал знакомый, почти родной теперь, голос за его плечом. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, отче, гораздо лучше. Я как раз и пришёл вам об этом сказать. Вы были правы тогда…

– Это хорошо. Хорошо, что ты понял это сам. Это очень важно в первую очередь для тебя самого. Ты сейчас на распутье, и нужно выбрать правильный путь.

– Я уже выбрал, отче. Я очень скоро пойду по нему, но сначала завершу дела на прежнем. Негоже бросать незаконченное, особенно когда от этого зависят судьбы других.

– И это тоже правильно, Вадим. Это твой первый шаг на выбранном пути. С Богом!..

Соболев покинул храм с облегчением. Он опасался, что отец Алексей не одобрит его порыва, но вышло как раз наоборот! «Сколько же мне предстоит ещё узнать о себе?..» – пришла радостная мысль. «А вдруг Лена не признает меня таким?..» – появилась следом тревожная. «Не может быть! Любящие сердца всегда узнают друг друга! – успокоила её первая. – Лена – мудрая женщина. И она давно сделала свой выбор!..»

В таком светлом настроении Вадим и отправился в краеведческий музей. Он не стал делать предварительный звонок, рассудив, что если поступает правильно, то Ульяна Черных непременно будет на месте.

Так и вышло. Директор встретила его прямо на лестнице у входа в главную экспозицию.

– Добрый день, Ульяна Сергеевна, – сказал Соболев, пожал, а потом и поцеловал ей руку.

– Здравствуйте, Вадим Игоревич! – улыбнулась Черных, щёки её слегка порозовели, она опустила глаза. – Какими судьбами? Снова хотите посмотреть какие-нибудь раритеты?

– Наоборот. Хочу вернуть вам один из них.

Ульяна в первый момент не поняла, о чём речь, но тут же лицо её просветлело, а в глазах появился влажный блеск. Она порывисто взяла Вадима под руку.

– Идёмте, поговорим в другом месте!..

Едва за ними закрылась дверь директорского кабинета, Черных дала волю чувствам.

– О господи! О чём вы думали, Вадим?! Я читала в «Ведомостях» о… разоблачении группы мошенников-сектантов – огнепоклонников, так там было написано!.. И вы там тоже упоминаетесь как непосредственный участник, остановивший шабаш. Но это же безответственно, Вадим Игоревич! Вы вели себя как… юнец, охочий до славы!..

– Может быть, можно было и по-другому, – спокойно сказал Соболев. – Но получилось именно так. Я жив-здоров, никто не погиб. С вами тоже всё в порядке. И я искренне рад этому обстоятельству.

– Я тоже…

– А пришёл я к вам, чтобы вернуть одну ценную для вас вещь.

С этими словами Вадим вынул из кармана и положил на край стола тяжёлый кожаный кисет с руническими знаками. Черных уставилась на этот предмет, будто увидела вместо него змею или паука… Глаза её расширились, она прикрыла рот ладонью, словно сдерживая готовый сорваться крик.

– Неужели это оно?! – прошептала Ульяна, медленно подошла к столу, коснулась и тут же отдёрнула руку от опасного предмета. – Как же огниво попало к вам?!

– Я… забрал его на память в качестве сувенира со сгоревшего капища Нэй-анки. – Соболев улыбнулся. – Ну, или, если хотите, добыл его в честном поединке с камом Унху.

– Вы… убили кама?!

– Ульяна Сергеевна, что с вами? Никаких убийств там не случилось. К счастью. Поединок был. И я его выиграл. Боровиков больше никакой не шаман, а… пациент психиатрической больницы. Диагноз: диссоциативное расстройство идентичности.

Некоторое время Черных стояла возле стола, то прикасаясь к кисету, то как бы отстраняясь от него. Взгляд её при этом блуждал по кабинету, ни на чём не задерживаясь. Женщина явно не могла решиться. Но на что?..

– Вы правильно поступили, Вадим Игоревич, – наконец сказала она и решительно взяла огниво со стола. – Нэй-вээхта должно навсегда исчезнуть из мира людей. Идёмте со мной!..

Они спустились в подвал музея. Здесь располагались основные подсобные помещения и хозяйственные узлы музейного комплекса. В том числе небольшое помещение с двумя мощными электрическими муфельными печами.

– И зачем музею муфельные печи? – поинтересовался Соболев.

– Во-первых, для научных исследований, – охотно объяснила Черных. – Например, обжига образцов керамики и термохимического анализа сплавов старинных изделий. Во-вторых, для уничтожения заражённых грибком предметов из дерева или различных тканей. К сожалению, такое до сих пор иногда случается…

Ульяна подошла к малой печи, открыла заслонку и положила внутрь кисет.

– Вы даже не хотите последний раз взглянуть на артефакт, который берегли столько лет? – удивился Вадим.

– Не хочу, – отрезала Черных. – Пока я лежала в больнице, я поняла, что хранить нечто, могущее принести беды и несчастье другим, каким бы оно ни было важным в прошлом, неправильно. Прошлое должно оставаться в прошлом!..

Она заперла печь и включила на пульте режим быстрого нагрева.

– Надеюсь, полутора тысяч градусов хватит, чтобы уничтожить его!

– Кисет и железная «лапа», несомненно, испортятся, – кивнул Соболев. – Насчёт кремния – не уверен. Этот химический элемент весьма стоек. Температура плавления около тысячи четырёхсот градусов, плюс плёнка окислов, которая неизбежно возникает на поверхности, увеличивает стойкость…

– Здесь можно довести температуру до тысячи семисот! – с каким-то болезненным торжеством объявила Ульяна, меняя настройки на пульте. – И подать в камеру дополнительный кислород…

– Ну, тогда можно быть спокойными. От кресала останется только порошок.

Они постояли несколько минут в ожидании, и когда на пульте загорелся сигнал, извещающий о достижении заданных параметров, Черных сказала неожиданно уставшим голосом:

– Всё, Вадим Игоревич, теперь всё. Можно уходить. Установка сама завершит процесс и отключится.

Они снова вышли на главную лестницу, залитую солнечным светом сквозь высокие и узкие окна фасада. Соболев посмотрел на Черных, снова пожал и поцеловал ей руку.

– Вы тоже выбрали правильный путь, Ульяна Сергеевна. Всего вам доброго! Храни вас Господь!..

* * *

– Ну вот, Андрей Васильевич, наконец-то вы здоровы, все основные показатели пришли в норму, и я рад выпустить вас из нашей клиники! – Заведующий неврологическим отделением с улыбкой пожал Рокотову руку. – Ваш больничный я передам в страховую. Лечение полностью будет оплачено. И – да, отпуск вы не утратили. Можете отправляться хоть завтра!..

– Спасибо, доктор! – Андрей тоже искренне улыбнулся, отвечая на рукопожатие и с удовольствием отмечая, что мышцы снова слушаются его. – Постараюсь больше к вам не попадать.

– Да, ваша, так сказать, коллега, тоже сегодня выписывается.

– Это кто же?..

– Альбина Львовна Бортнюк, старший следователь следственного управления.

В голосе доктора сквозило явное облегчение, и Рокотов понял его чувства. Видимо, неистовая «амазонка» и здесь сумела всех достать своим несносным характером. Но вот у самого майора, к его удивлению, когда он подумал об Альбине, никаких неприятных мыслей не возникло. Может быть, потому что он так ничего и не вспомнил, после того как упал там, на капище, лишённый воли и сил…

Андрей пришёл в себя только через сутки после приснопамятного, странного и невероятного сражения. Очнулся в палате интенсивной терапии, с кучей датчиков на теле и иглой от капельницы в вене. Слабость была ужасная!.. У Рокотова не проходило чувство, что по нему проехался асфальтовый каток и что ни одной целой кости в организме не осталось. Он не мог ничего! Разве что дышать, и то в одной ноздре торчала трубочка от кислородного аппарата. А ещё ему постоянно хотелось спать. Восстановление шло медленно, но всё же с каждым днём Андрей обнаруживал: вот одна рука начала слушаться, вот другая, вот появился аппетит и пришлось попросить медсестру принести добавку к ежедневной порции «каши» – совершенно безвкусной, пресной смеси из белков, жиров и углеводов с кучей добавленных витаминов.

Здоровье вернулось, тренированный организм взял своё, а вот память так и не восстановилась. А может быть, и нечего было вспоминать?..

Андрей закинул сумку с вещами на плечо и вышел на больничное крыльцо, подставил лицо ласковому летнему солнцу и простоял так добрых пять минут, пока его не окликнули. Голос был знакомый, и потому ощущение приятного умиротворения пропало.

– Здравствуй, Рокотов.

Андрей нехотя открыл глаза. Перед ним, чуть ниже на ступеньках, стояла Альбина, тоже с небольшой сумкой в руке. Она стояла и смотрела на него с каким-то новым выражением. Благодарности?.. Признательности?.. Ну, не любви же?!

– Есть минутка?.. Пойдём поговорим? – не потребовала, а попросила она. И это тоже было невероятно.

– Пойдём… – кивнул он.

Они спустились с крыльца, прошли по дорожке, свернули в скверик, разбитый вокруг небольшого фонтана, и сели на лавочку под куст сирени. Оба молчали, не решаясь начать разговор.

– Спасибо тебе, – произнесла вдруг Альбина новым голосом – обычным, женским, мягким.

– За что? – покосился на неё по привычке Рокотов.

– За то, что пытался спасти. И спас!.. – Она улыбнулась. И снова по-новому – по-женски.

– Я… – Он хотел было сказать, что спас их обоих кто-то другой, но не стал её разубеждать. – Да. Извини, уж как получилось.

– И что мы теперь будем делать? – задала она главный вопрос. Главный прежде всего для себя. Она и спрашивала-то не его, а себя.

Андрей не знал, что ответить ей. Для него существовала только одна женщина, и она – к великому сожалению или к счастью – ничего не знала пока о случившемся. И Рокотов решился.

– Будем жить каждый своей жизнью, Альбина, – сказал он. – Мы уже давно идём разными дорогами, так давай не будем друг другу мешать и дальше. Согласна?..

Она посмотрела на него долгим – опять же новым! – взглядом, в котором смешалось всё: и желание, и надежда, и сомнение, и сожаление, и… понимание.

– М-да, пожалуй, ты прав, Андрей. Извини. Это было… это была ошибка с моей стороны. Не стоило затевать этот разговор. Прощай! – Она встала и быстро пошла к выходу с территории больницы. Потом вдруг остановилась и обернулась. – Я увольняюсь из комитета. Больше мы с тобой не встретимся.

Она больше не оглянулась, а он ещё долго смотрел в сторону закрывшейся калитки. Потом вздохнул и тоже пошёл прочь. На ходу вытащил мобильник, нажал кнопку вызова.

– Слушаю, – произнесли на том конце почти сразу.

– Привет, Ириша! Я еду к тебе, – просто сказал Рокотов.

– Я жду тебя, Андрей, – откликнулась она с короткой заминкой. – Очень жду.

* * *

Соболев выключил двигатель. «Кореяночка» мягко ткнулась капотом в лопухи, разросшиеся перед воротами. Вадим вылез из машины и вдохнул полной грудью пряную смесь нагретых солнцем травяных ароматов. Почти как в детстве, когда они с его дедом-геодезистом катались на телеге по перелескам и луговинам за Маной. Дедушка останавливал лошадь – унылую послушную кобылу, привыкшую к каждодневным многочасовым «прогулкам» – доставал из телеги теодолит и треногу, а его помощник из студентов-практикантов тащил нивелир и линейки. Они ходили по очередному полю, измеряя линии и углы, а Вадик искал в траве первую клубнику и кормил ею лошадь…

Соболев подошёл к калитке и с удивлением обнаружил, что она отремонтирована! Кто-то вставил новую, удобную ручку, вычистил и смазал петли. Вадим нажал на ручку, калитка мягко и бесшумно отворилась. Во дворе оказалось ещё интереснее. Сорняки и бурьян исчезли, и по обе стороны чистой песчано-гравийной дорожки зеленела молодая поросль травы-муравы. Дорожка же подбегала к новенькому крыльцу с резными перилами и столбиками, державшими козырёк. Окна веранды сверкали чисто вымытыми стёклами. Сама дорожка перед крыльцом разбегалась в стороны, огибая дом.

Поражённый такими изменениями, Вадим поднялся на веранду и в нерешительности остановился перед дверью в дом. Он уже протянул руку – постучать, но дверь распахнулась сама, и на пороге появился дед Шишок. Он тоже сильно изменился – будто стал выше ростом, борода и заросли на голове пострижены и причёсаны, так что наконец стали видны курносый нос, кудлатые брови и широкий, почти детский, рот.

Несколько мгновений дед и Соболев разглядывали друг друга, потом Вадим рассмеялся и обнял Шишка совсем по-родственному. Подспудно ему всегда казалось, что дедок тощ и немощен, но сейчас он ощутил под рубахой вполне крепкое тело, жилистое, наполненное жизнью. Да и ответные объятия Шишка были тоже неожиданно сильными и… тёплыми, что ли?..

– Ну, здравствуй, здравствуй, хозяин! – затарахтел дед. – Заходи, заходи, дом-от свой огляди! – Он быстро засеменил внутрь, распахивая по дороге все двери.

Соболев шёл следом и не уставал удивляться преображённому жилищу. Куда только девались пыльное запустение, паутина по углам, скрипучие полы и мутные окна?.. В доме теперь стало непривычно чисто, окна и полы тщательно вымыты, пыль и паутина исчезли без следа. Мебель тоже будто подновлена и стоит в удобном порядке. И даже печь в углу горницы – обветшалая, скособоченная раньше – нынче сияет новенькой побелкой, а на плите что-то бухтит в большой кастрюле под крышкой.

– Ну, Серафим Афанасьевич, вы просто волшебник! – не утерпел Вадим. – И когда же это вы успели?! Столько дел переделать одному – и года не хватит!..

– Э, хозяин, наш-от год не ваш! – расплылся в улыбке Шишок. – Мы-от промеж минуток шмыгаем, потому и успеваем!..

Соболев уже в который раз сделал вид, что не замечает его странных оговорок – пусть себе болтает: ему в радость да мне не в тягость. Он подошёл к столу посреди горницы и положил на него обычную клеёнчатую папку для документов. А Шишок живо накрыл на стол – расставил тарелки, блюдце с хлебом, разлил своё варево, и по комнате пополз вкуснейший запах борща.

Вадим сглотнул слюну. Дедок хитро на него посмотрел и поманил пальцем. Они вышли на задний двор, тоже необычно чистый и пустой. Никаких загаженных столов с остатками реактивов, ни поломанной садовой техники, ни обгорелого комля – ни следа! Шишок подвёл Соболева к рукомойнику, висевшему на стенке сарая, и Вадим с каким-то непривычным удовольствием помыл руки и умылся чистой колодезной водой.

Потом они неспешно обедали, смакуя каждую ложку борща, и не разговаривали. Шишок посматривал на Соболева вопросительно, а тот всё никак не мог придумать, как сказать то, с чем пришёл. Ему казалось, что дедок обидится на его предложение. А обижать такого чудесного человека (человека?!) не хотелось. И всё-таки Вадим решился. Он отложил ложку, сдвинул на край пустую тарелку и притянул к себе папку.

– Я вот что подумал, Серафим Афанасьевич, – откашлявшись, начал Соболев, – не гоже вам без жилья-то жить…

– А я-от теперича с жильём! – довольно обвёл тот руками комнату. – Вон какие хоромы на моём-от попечении! Хоть и на отшибе. Спасибо, хозяин…

– В том-то и дело. – Вадим заёрзал. – Не мои они, хоромы, а ваши! Совсем ваши!.. – Он двинул ему по столу папку.

Шишок непонимающе посмотрел на неё. Кудлатые брови зашевелились и полезли на лоб. Он открыл папку и уставился на первый лист – гербовая бумага, куча печатей и надпись поверху: «Свидетельство о собственности», потом снова на Соболева.

– Дом теперь ваш, Серафим Афанасьевич, – сказал Вадим. – Поздравляю!..

– Как же так?! – растерялся тот. – Не должно так быть!.. Не положено нам!.. У меня и паспорта-от нету! – ухватился он за аргумент, как за соломинку. – Какой же я человек без паспорта?..

– А там и паспорт тоже есть, – кивнул Соболев на папку.

Шишок порылся и извлёк новенькую книжицу с двуглавым орлом на обложке. Раскрыл, будто в коробочку со скорпионом заглянул.

– Читать-то умеете, Серафим Афанасьевич?..

– Читать?.. Ну да! За столько-от лет выучился грамоте вашей… – Он близоруко прищурился. – Ши-шок Се-ра-фим А-фа-нась-е-вич, – прочёл с трудом. – Одна тыща девятьсот сорокового года рождения… Неправда, ошибка тут! Я в одна тыща семьсот…

– Это теперь неважно, – перебил его Вадим. – Главное, что теперь вы – гражданин России и имеете полное право на собственное жильё – вот этот дом! Ещё раз поздравляю!

Шишок некоторое время беззвучно жевал губами, возможно, читал свой паспорт или снова свидетельство о собственности, потом заговорил, но совершенно другим, вполне нормальным, голосом и без анахронизмов.

– Как же вам всё это удалось-то, Вадим Игоревич? Неужели взятки дали?

– Ничего подобного! – едва не обиделся Соболев, не ожидавший такой метаморфозы. – Всё было гораздо проще. Паспорт обнаружили в бюро находок и передали в паспортный отдел местного отделения полиции. А дом числился в фонде свободного жилья городской администрации. Гражданин Боровиков имел только временную регистрацию, но не право собственности. Управление МВД по Усть-Манской области ходатайствовало о передаче дома и приусадебного участка по адресу «улица Станиславского, двадцать шесть» в собственность гражданину Шишку Серафиму Афанасьевичу в награду за особые заслуги в поисках и задержании организованной преступной группы, выдававшей себя за новую религиозную секту поклонников языческого идола под названием Нэй-анки, или Мать Огня. Позавчера на вечернем заседании Комитета по жилищным вопросам в правительстве области ходатайство было одобрено. А сегодня выписаны все необходимые документы.

– Ох ты ж, ёшки-матрёшки! – только и смог сказать Шишок своим прежним, трескучим голоском. – А ты-от как теперича, хозяин?..

– А я… с моей женой Леной будем навещать вас, Серафим Афанасьевич. В гости приходить. Пригласите?.. – улыбнулся Вадим.

– А то!.. Ты небось камушек-от не выбросил?.. Эт хорошо!.. – Дедок тоже улыбнулся, и борода его разъехалась в стороны. – Так вот, когда соберётесь, ты на камушек-от шепни, мол, скоро будем. Я и встречу!..

Соболев вынул из кармана джинсов речной окатыш, повертел в пальцах.

– Спасибо, дедушка, – от всего сердца сказал он. – Если б не ты, шаман наверняка меня бы поджарил!.. – Он встал и поклонился в пояс. – Пойду я, Серафим Афанасьевич, мне сегодня жену из командировки встречать.

– Путь добрый! – откликнулся тот, и глаза его подозрительно блеснули. – Жду вас в гости, хозяин!..