Подбоченившись в седле и постукивая рукоятью ногайки по колену, Михайло уныло глядел, как тощие, похожие на полутрупы мужики, кряхтя от натуги, грузили в возы мешки и бочки со снедью. Староста, прижимистый низкорослый мужик, стоял подле коня Михайлы и все причитал о вечной нужде, о плохом урожае и падеже скота, о грядущей зиме, которую невесть как пережить. Но Михайло не слушал. Сколько таких жалобщиков плакались ему, пока объезжал он владения своего господина, князя Андрея Ивановича Шуйского! Ратные люди, сопровождавшие возы, и княжеские счетоводы тоже помогали грузить, лишь бы быстрее убраться и не видеть злобных взглядов крестьян, волками глядевших со своих дворов. Михайло, не раз руководивший сбором снеди, уже не обращал на них никакого внимания. И без того на душе было тошно.

Михайло тяготился службой. Кабала уязвляла его дворянское достоинство, да и о сытой жизни, той давней, когда было у него собственное имение, он тосковал неимоверно. Росли двое сыновей, в начале года Анна родила ему еще и дочерь, Шурочку. Потому хотелось вдвое быстрее освободиться от позорного рабства, но князь Андрей Иванович, кажется, нарочно не жалел денег на содержание своих холопов – и фуражом, и броней, и конем, и землей не обделял, лишь бы служили ему люди. И как же можно окупить это, дабы вновь стать свободным? У Шуйских нынче денег более, чем в царской казне, что им?

Уходили к следующей деревне по занесенным глубокими снегами дорогам. И вновь вскоре придется толковать с очередным старостой о репах, ржи, рубленой говядине, сыре и масле в бочках. Просчитаться было нельзя – все это везлось на двор князя… А теперь еще и ударили морозы. Один из возов, доверху груженный мешками, увяз в снегу по самую ось. Кони вытянуть не смогли, пришлось вынимать мешки, вытягивать сани и после загружать все добро обратно. Вытряхивая после снег из сапог, Михайло матерился сквозь зубы.

Невольно досада ужалила в сердце. Шурин, Алексашка, хоть и слуга князя, однако ж не холоп! В атласе расхаживает, господину в рот заглядывает, поди, и трудностей таких не ведает, как Михайло! Разница велика и в отношении князя: Алексашку он любит безмерно, а на него, Михайлу, он глядит, как на пустое место – негоже, видать, с холопами знаться! Алексашке и жену нашел, и сосватал, и поженил. Великая, говорят, свадьба была! Михайло тогда был отослан по важному поручению князя, и жена его, Анна, на свадьбу приглашена не была. А ведь сестра Алексашки! Знайте, мол, свое место! За это на Алексашку Михайло затаил великую обиду. Неужто не мог настоять, дабы единственную родню князь Шуйский соизволил позвать посидеть за свадебным столом в столь важный день! Анна же обиды не показывала, относилась к этому с пониманием, все говорила: «Ну он с господами за одним столом сидит. Куда нам, холопам?..» И вновь досада неимоверно душила Михайлу. Недостойны!

Еще одним ударом для Михайлы было, когда князь уходил летом с походом на татар. Тогда он не взял Михайлу, опытного воина, с собой, предпочел, дабы тот унял одного непокорного старосту, что отказался выдавать корм со своей деревни. Всю злобу сорвал на несчастном старосте Михайло, сек его ногайкой, пока тот не затих в луже собственной крови. Корм деревня выдала, старосту, к счастью, выходили, а вот уязвленное самолюбие Михайлы было уже не исцелить. Он это запомнил.

…Спустя день Михайло привез возы с кормом в имение князя и у приказчика доложился о добытом продовольствии. У печи долго отогревал окоченевшие руки.

– Доложи князю, что я возвратился, – устало и раздраженно молвил Михайло приказчику. Его он тоже ненавидел всей душой за пренебрежение, с коим тот смел к нему обращаться.

– Доложу, не до тебя сейчас, – отмахнулся приказчик, отмечая что-то в своих записях.

Михайло и не сомневался, что не до него: во дворе князя он видел множество верхоконных и чей-то высокий возок, богатый и видный, словно прибыл какой-нибудь польский пан.

– Ты ступай в поварню со своими людьми. Велено накормить вас, – не отрываясь от записей, прогнусавил Михайле приказчик.

Но ко князю приехал, конечно, не польский пан, а брат Василий, ненадолго прибывший в Москву со своего воеводства в Смоленске.

– Пойми, Андрей, союз с Баторием – единственное, что спасет нас от новой войны с поляками. Иного не дано! Тебе и дяде нашему Ивану Петровичу нужно это понять! – Князь Василий Шуйский, полноватый, невысокий, в отличие от стройного и подтянутого младшего брата, мерил широкими шагами полутемную горницу, заложив руки за спину. Андрей Иванович молча сидел за столом, следя за Василием.

– И не может быть у нас иного союзника! Батория надобно убедить, что новая война бессмысленна, ежели бояре наши и без того хотят унии с Польшей. Вдумайся, брат! Никакой больше войны с поляками, единое существование, один государь, и безграничная наша власть. А после – разгром Крыма и турок – дело времени…

– Предположим, я согласен с тобой. Но как убедить Ивана Петровича?..

– Напиши ему в Псков! Тотчас напиши! Расскажи ему все то, о чем я тебе поведал.

Андрей ухмыльнулся в свои русые усы – брат, как всегда, не желал пачкаться, осторожничал. Будет говорить о том, что ему некогда и надобно скоро ехать. Ничего не меняется.

– Даже если с Баторием удастся заключить соглашение, – рассуждал Андрей, – как быть с Годуновыми? Даже смерть государя им не столь страшна, народ поддержит Ирину, супругу покойника.

Василий остановился и отчего-то рассмеялся в голос.

– Годунов уже и сам себе могилу роет! Знал бы ты, Андрей, сколько слухачей и доверенных лиц у меня при дворе! Я ведь не просто так приехал в Москву. Есть одно очень важное известие, которое уничтожит Ирину и всех ее родичей.

Андрей молчал, вопросительно, с легким недоверием слушал Василия.

– От надежных лиц стало известно мне, что Борис и Дмитрий Годуновы ведут тайные переговоры с австрийским двором… Хотят родича императора женить на Ирине в случае смерти Федора, и тогда союза с германцами не миновать. Опасную игру затеял Борис, она же его и погубит, – тихо проговорил Василий, сияющими глазами глядя на брата.

– И кто же есть твой доверенный человек? – спросил Андрей, улыбаясь. Он знал, что брат не врет. Но также и знал, что Василий ему ничего не расскажет.

– Государь при смерти. Времени у нас нет. Действовать нужно сейчас, – твердо отчеканил Василий, остановившись перед братом и заглянув ему в очи.

– Я напишу Ивану Петровичу, – с легкой ухмылкой кивнул Андрей, подняв глаза на Василия.

А тем временем тот, чьей смерти все так ждали, дабы осуществить свои планы, усиленно цеплялся за жизнь – государь все никак не желал умирать. Царица Ирина, опухшая от слез, протирала от пота вытянувшееся бледное лицо мужа и шептала тихо над его ложем:

– Родной мой… Бедненький…

И тогда же, не ведавший ничего из того, что происходило при дворе, что зачиналось в государстве, прибыл домой Михайло, уставший, голодный и злой. Сыновья с трепетом глядели на него из угла, боясь крутого отцовского нрава. Жена Анна, уложив новорожденную дочь спать, начала быстро накрывать на стол, жаловалась, что снова голодно, хлеба нет, благо с барского стола что-то получалось унести, дабы накормить детей. Михайло не отвечал, хлебал жидкое варево, сваренное на коровьих костях. Анна, сев напротив мужа, спросила нерешительно:

– Алексашку-то видал? Как он?

– Не видал, – раздраженно бросил Михайло, и Анна замолчала, отвернулась к окну, пряча выступившие на глазах слезы.

* * *

Узнав о положении в столице и о хвори государя, Иван Петрович Шуйский не мешкая выехал в Москву. Слишком многое изменилось с тех пор, как он отбыл в Псков. Ныне в могиле был Никита Романович Захарьин, в монастыре доживал свой век Иван Федорович Мстиславский, а это означало, что Годуновы, имея значительный перевес в думе, понемногу взяли власть в свои руки. Царь, мол, позволяет Борису и дяде его, Дмитрию Ивановичу, править вместо себя! Но смерть Феодора может разом все изменить…

В Москву тем временем спешно прибыл польский посол Михаил Гарабурда, один из немногих оставшихся ныне в живых, кто стоял у истоков кровавой Ливонской войны. С чем он прибыл? Наверняка Баторий желал заполучить Россию, заключив с боярами унию по объединению двух держав – Московского царства и Речи Посполитой. О том же твердили Ивану Петровичу младшие родичи, князья Василий и Андрей, жаждавшие польской вольницы среди знати. Глупцы! Этого допустить никак было нельзя! И князь ехал, размышляя, как отвадить посла и, главное, как отстранить Годуновых.

Насупившись, Иван Петрович, облаченный в свою огромную шубу и похожий на седого медведя, глядел в окно на видневшиеся вдали частоколы сосен, на пролетавшие мимо чащобы разлапистых елей. Сейчас он злился на Василия и Андрея, осознавая, что не без их старания польский двор осведомлен о желании некоторых бояр отойти под руку Батория, не просто так король прислал маститого посла, сделавшего однажды много зла России! Однако грели душу слухи (пока лишь слухи!) о том, что Борис начал тайные переговоры с австрийским двором; ох, ежели он еще при живом государе задумал договариваться о замужестве Ирины с каким-нибудь принцем из Габсбургов, то не сносить ему головы!

В Москве встречали князья Андрей и Дмитрий Ивановичи, довольные приездом родича. Ныне в думе не будет более могущественного и влиятельного боярина. Иван Петрович, выйдя из возка, сурово глянул на них, однако каждого обнял и расцеловал троекратно.

– Что Гарабурда? – вопросил тут же.

– Желает добиться приема у государя. В том ему отказано.

– Это верно. Не хватало еще, чтобы Баторий о болезни царя-батюшки нашего прознал! Ляхам державу на блюде отдадим! А там взвоете! Умные больно!

Андрей Иванович молчал, закусив губу. Признаться, ему и самому не нравилась идея брата об унии, и хоть сейчас он попал под раздачу вместо Василия, однако приезд Ивана Петровича успокоил его. Пущай берет все в свои руки!

– Надобно думу собирать. Там послу и дозволить объявить о целях приезда своего. Следить за ним всячески! Дабы ни одна мышь не прознала о государевой хвори!

– Гарабурда еще просит встречи с митрополитом. Дионисий откладывает. Ждет тебя, – продолжал докладывать Андрей. Иван Петрович улыбнулся – хорош владыка, не подвел!

Но пока – отдых! Годы берут свое. Иван Петрович вновь оказался в родовом тереме своем, набитом добром и богатствами, сравнимыми едва ли не с царской казной, населенном множеством кланявшихся при виде князя слуг. Однако ж одиноко было боярину тут после смерти его супруги, и вновь, оказавшись здесь, он как-то разом обмяк, и казались мелочными заботы о государстве, заговоры и придворная борьба! Здесь была важна лишь она, та, что покинула его несколько лет назад, та, кою он любил до сих пор. Потому, может, и уезжал со спокойной душой в Псков, в свой град, который отстоял от полчищ Батория, – там о смерти Марии думалось не так часто. Но здесь, в стенах, в коих они жили столько лет душа в душу, в коих она умерла…

Доклад слуги о том, что к нему прибыл дьяк Посольского приказа Андрей Щелкалов, разом выдернул князя из его мрачных размышлений. Он разом подобрался весь, расправились плечи, отяжелел его взор. Приказал позвать.

Андрей Яковлевич Щелкалов вошел стремглав, в шубе, длиннополом синего бархата кафтане, легким поклоном бритой головы поприветствовал князя. Иван Петрович, удивленный, пригласил за стол, возле коего уже суетились слуги, стеля скатерти и неся блюда с едой.

– Я прибыл тайно к тебе, князь, не сочти за оскорбление, потчевать мне некогда. Отошли их всех прочь, – жестко вымолвил Щелкалов, задрав бороду. Иван Петрович дал слугам знак, те тут же исчезли. Стало тихо совсем, и Шуйский в ожидании уставился на дьяка, затем указал на два высоких резных кресла польской работы. Они уселись друг напротив друга, и Щелкалов начал первым:

– Я здесь, ибо понимаю, за кем нынче сила в думе. И опасаюсь той беды, что принес нам посол Гарабурда. Унии меж Польшей и Россией допустить нельзя!

– Так, – утвердительно кивнул головой Шуйский, изучая одутловатое, обрюзгшее лицо главы Посольского приказа, его глубокие черные глаза. Перстни с камнями украшали его руки, те самые руки, что шестнадцать лет назад били плетью по голове дьяка Висковатого, казненного в тот же день на площади, – так начинал свой путь дьяк Щелкалов, стегая плетью по голове своего предшественника, наставника и учителя.

– Я не желаю принимать участие в вашей грызне, что вот-вот начнется, едва государь испустит дух. Но ежели ты отвадишь польского посла и всяческая молва об унии с ляхами будет прекращена, я скажу то, что может быть полезно тебе и твоим сторонникам.

У Ивана Петровича перехватило дух, от нетерпения разом зачесались ладони. Он поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее, затем ответил, подавшись чуть вперед:

– Скажу, что здесь я на твоей стороне, Андрей Яковлевич. Иностранцев, что изъели уже страну нашу, как черви, никогда не любил, а уж Батория на престоле государей наших вижу в страшном сне. Ты знаешь, мое слово тверже камня. Ну же, молви теперь ты…

– Дела посольские, пусть даже тайные, ведомы мне все до единого, – с достоинством отвечал Щелкалов, – и также ведомо мне, что Борис тайно начал переговоры с австрийским герцогом, едва государь заболел.

«Вот оно, вот!» – подумал тут же князь, старательно не выказывая своего торжества.

– И чем же плохи эти переговоры? Еще государь Иоанн Васильевич, царствие ему небесное, против турок с австрийцами издавна дружил, – отвечал Иван Петрович.

– Потому что Бориска слишком взял круто! Его переписки с английской королевой мы еще терпели, но ныне… – глаза Щелкалова вспыхнули вдруг черной злобой, – ныне Борис решил при живом еще государе говорить с австрийцами о замужестве Ирины с одним из принцев. На все пойдет он, дабы власть и силу сохранить! А ныне в твоих руках оружие против недругов. И помни о своем обещании, князь!

И с этим дьяк поспешил уйти, оставив князя наедине со своими мыслями. Видать, задел Бориска самолюбие этого змия, Щелкалова! Потому и прибежал! Что ж, это уже неважно. Одно князь понял: и глава Посольского приказа может быть ему полезен.

Иван Петрович поспешил исполнить данное ему обещание. Михаил Гарабурда был приглашен на заседание думы. Иван Петрович, сидя на месте своем в шубе и атласном кафтане, в высокой горлатной шапке, глядел на старца Гарабурду (столь невзрачного с виду, что с трудом верилось во все его заслуги и достижения), говорившего о великих временах, что настанут, когда объединятся две державы, ежели после смерти царя Феодора Иоанновича изберут московские вельможи Стефана Батория правителем своим, и сам Иван Петрович отвечал, изумленно оглядываясь на прочих бояр, мол, упоминать о том при живом государе негоже, и бояре недовольно загудели, иные застучали о пол посохами своими, и сказано было:

– Ныне Москва не старая, надобно от Москвы беречься уже не Полоцку и Ливонской земле, а надобно беречься от нее Вильне!

Наконец Федор Иванович Мстиславский, ставший вместо отца главой думы, молвил, подытоживая все сказанное боярами:

– Ежели с тобою только и дела, что ты говорил, то незачем тебе с этим было и ездить.

– Я передам ваши слова королю, – обещал Гарабурда, умело скрывая свои растерянность и волнение, – однако ж не без внимания государь наш оставил и то, что ведутся переговоры с чуждым нам всем австрийским двором, недругом его величества.

Неудачное посольство Гарабурды было завершено, и он ни с чем возвращался к королю. К слову, это было его последнее назначение – через несколько месяцев он умер в своем имении. Однако ж слова его о посольских сношениях с Веной озадачили многих бояр, не ведавших, о чем речь. Годуновы и их сторонники вслед за польскими послами покинули тогда заседание думы.

А Иван Петрович был доволен – давно пора показать Баторию, что никто его не боится, что Москва не станет для него легкой добычей и власть здесь сильна, даже при безвольном государе, о слабости коего, видимо, уже прознали во всей Европе. И все же откуда? Откуда польский посол (а значит, и Баторий) знает о тайных переговорах с Габсбургами? Не ведет ли Щелкалов двойную игру? И все же почуяли, увидели Годуновы, как земля зашаталась у них под ногами. У Бориса лицо побагровело аж от волнения! Ну ничего! Скоро все закончится. Скоро! И Иван Петрович, нагнувшись к родичу своему, князю Андрею Ивановичу, сидевшему подле него, молвил, что надобно ждать подходящего мгновения для очередного удара.

А тем временем тот, смерти коего ждали, готовились к смуте и кровавой борьбе за власть, что непременно начались бы, едва он испустил бы дух, все же победил хворь вопреки всему и вся. Жене своей, что неустанно находилась у постели больного, Феодор сказал, едва придя в себя:

– Ирина, душа моя! Скажи, ты молилась обо мне?

– Молилась, государь. – Ирина упала на колени перед его ложем, взяла его руку в свою, поднесла к губам. Другой рукой Федор огладил ее голову. Ирина подняла глаза. Федор лежал перед ней такой несчастный, маленький, похудевший, с большой головой на тонкой шее, с огромными глазами, кажущимися таковыми от страшной болезненной худобы. От жалости к мужу, Ирина заплакала и опустила голову.

– Ну, полно, полно, – слабо проговорил Федор, – вымолила меня у Господа. Вымолила… Я знаю, это ты была, я видел… Ничего, будут у нас дети. Не зря меня Господь не забрал. Не зря! Душа моя, Ирина…

И ждали дела, и пришлось вопреки слабости встать с ложа, и Феодор, постаревший, казалось, на несколько лет, прибыл на очередное заседание думы. На том, чтобы он прибыл в думную палату, настаивала и Иринушка, мол, нужно показать всем, что государь здоров и по-прежнему крепко держит власть в своих руках. На сером лице Феодора была слабая улыбка – он был рад, что, несмотря на многие дни его болезни, в царстве его порядок и спокойствие. Он просто еще не ведал, какая нешуточная борьба уже разыгралась возле его ложа и что все, желая осуществить свои замыслы, ждали смерти его…

– Кахетинский государь от турок зело страдает, ищет защиты под рукой твоей, государь. О том и говорили здесь недавно его послы, – докладывал Федор Иванович Мстиславский, сообщая о недавнем посольстве в Москву грузинского царя.

– Думается нам, государь, ежели решит кахетинский правитель крест целовать на верность тебе, мы всему миру христианскому укажем, что готовы защищать святую веру нашу и Церковь, – добавил со своего места Борис Годунов.

Бояре одобрительно загудели, затем замолчали понемногу, ожидая ответа царя. Феодор словно долго подбирал слова, шевеля губами, затем произнес:

– Защита христиан по всему миру есть долг наш. Посему будем ожидать кахетинского государя Александра здесь, в Москве.

После доложили бояре, что послам удалось заключить со шведами мир еще на четыре года и что это было проще обычного, так как, по всеобщему мнению, шведский король лишился своего главного полководца – Понтуса Делагарди, того самого, что шел брать Новгород в последние годы Ливонской войны и принес немало бед Русской земле. Говорили, несчастный утонул возле Нарвы, перевернувшись в лодке, и бояре твердили, что сие не что иное, как дело рук Божьих. Феодор, выслушав это, трижды осенил себя крестом.

Всеобщее ликование стихло, когда с места медленно поднялся Андрей Шуйский и, взглянув кратко на Годуновых, сидевших поодаль от трона, уставил свой цепкий холодный взор на Феодора.

– Пока хвалимся тут добрыми делами, проникла во двор государя измена!

Разом дума наполнилась гулом боярских голосов. Андрей Иванович видел, как вытянулось бледное лицо государя, как пристально, не выдавая никакого волнения, глядел на князя Борис Годунов, ожидая.

– Измена, бояре! Некто злодей затеял переговоры с братом германского цезаря о сватовстве к царице Ирине. Ждали, государь, смерти твоей. Хвала Господу, что сохранил тебя…

Еще громче загомонили бояре, а князь Андрей Иванович, пряча улыбку, развел руками:

– Мы сие ставим в великое удивление, что есть при дворе нашем такие изменники!

– Неужто родичи царицы об том не слыхивали? – выкрикнул, разрывая глотку, Федор Шереметев, верный соратник Шуйских.

– О том мы не слыхивали, слова нашего на тот счет никто не спрашивал, а коли было бы так – плюнули тому подлецу в морду! – вскочив, выпалил Дмитрий Годунов, весь пунцовый от натуги и волнения. Шум еще более усилился. Сторонники Годуновых, сокрушенные, сидели молча, их противники рвали вороты на своих кафтанах, захлебываясь яростью.

Молчал и Борис. Вначале взглянул он на Андрея Шуйского и увидел, что тот уже не прячет ухмылки. Откуда они узнали, что Борис начал тайные переговоры с австрийским двором? Они еще ни о чем не успели договориться, Борис только лишь прощупывал почву, не решаясь, однако, переступить черту, о том не знала даже Ирина… Тогда откуда? Откуда? Но это было уже неважно. Удар Шуйских, страшный и сокрушительный, был нанесен.

И тогда Борис взглянул на государя и ужаснулся. От кротости, к коей привыкли все, не осталось и следа – лицо исказили две глубокие складки над переносицей, тяжелый орлиный нос раздувался от гнева, и на Бориса (прямо на него!) из-под сведенных бровей глядел тяжелый взор покойного царя Иоанна… Борис увидел это и разом почуял, как из-под ног уходит земля. Не услышал он, как постепенно бояре притихли, расселись все по местам, тоже, видать, напуганные увиденным, и каждый из них ощутил тот самый, уже позабывшийся, животный страх и трепет перед этим тяжелым нечеловечьим взглядом.

И уже в палатах Бориса, где, конечно, успели прослышать о происшествии в думе, Мария Григорьевна, жена его, в ярости металась по покоям:

– Решил всех переиграть, да? И теперь все вместе в пропасть за тобой пойдем!

Борис, сидя за столом, поднял голову, взглянул на жену исподлобья. Сейчас, когда она злилась, то более всего походила на своего покойного батюшку, Малюту Скуратова.

– И ведь не пощадят, изничтожат, мокрого места не оставят! И всё ты! Почто до конца с Богданом не пошел, почто не поддержал его? Сейчас бы никто и сунуться не посмел! Родня ведь! – исступленно закричала Мария, и злые слезы брызнули из ее глаз. Борис понял, что она так и не простила ему ссылки Богдана Вельского, ее сродного брата.

– А что родня? – ответил наконец Борис. – Сестра твоя родная замужем за Дмитрием Шуйским. И что, помогла нам твоя родня?

И он так страшно уставился на супругу, что та отчего-то разом успокоилась, будто ее облили холодной водой. Она с маху села на скамью, словно у нее подкосились ноги, полными слез глазами глядела на мужа.

– И что государь? Неужели объявит тебя изменником? А как же мы? Ксюшенька у нас растет же… Как же мы?

– Не объявил покамест, – покачал головой Борис, отвернувшись в сторону, – столько всего надобно сделать… Новую стену будем из белого камня строить. Без меня ничего не содеется… Нет, не изменник я, нет…

Он замотал головой, будто старался отогнать страшные мысли. Мария бросилась к нему, стала осыпать его лоб и макушку поцелуями, прижала голову Бориса к груди:

– Одна надежда, на Ирину, сестру твою. Может, глядишь, вымолит за тебя прощение перед государем. За всех нас вымолит… Ты же будь сильным. Всех держи, как держал. Ради нас… Будь сильным, прошу тебя…

Мария упала перед ним на колени и обняла крепко, заплакала, уткнувшись мужу в грудь. Борис не отвечал, глядел поверх ее головы на оплывающую свечу. Нет, сдаваться он не намерен. Слишком многим пришлось бы пожертвовать. Бороться и идти до конца! До конца!