Путешествия потеряли бы половину смысла, если бы о них нельзя было рассказывать.

Что за сила заставляет нас забираться в таежную глушь, куда-нибудь подальше от цивилизации? Что за странная страсть – бродить с ружьем по лесистым склонам или рыбачить на горной речке, которой нет на крупных картах и чье название известно лишь местным жителям и бывалым таежникам?..

Много раз доводилось слышать о притоке Уды – Ходоме. Добраться туда можно только на лошадях или пешком. И когда однажды мне предложили совершить туда двухнедельный поход, я с радостью согласился.

Нас было четверо. Руководил нашим походом Алексей, работавший водителем автобуса, рыжеволосый, невысокого роста, худощавый, с узким лицом и горбинкой на носу. Он уже бывал на Ходоме, причем неоднократно.

Наверное, все рыбаки – больные люди, не успевает еще сойти лед на реке, а он уже рвется на Ходому. Нынче уже в марте Алексей не спеша стал собираться в путь: готовить инвентарь и снасти. Всякий раз, вернувшись оттуда уставшим и похудевшим, угощал всех таежным хариусом.

Его коллега Анатолий был черняв, крепкого телосложения с чуть расширенными монгольского типа скулами, в нем было что-то и от цыгана, наверное, карие глаза. Этот человек в походе был незаменим, никто не умел так вести себя наедине с дикой природой, как Анатолий. Немногословный, бывший деревенский мужик легко распутывал следы животных, с полуслова понимал лошадей.

Третий – Виктор, с самой что ни на есть русской наружностью: голубые глаза, круглая открытая физиономия, кудрявая шевелюра. В нем была видна прямота и стеснительность, а в широких плечах чувствовалась молодецкая удаль.

Ну а четвертым был я. У меня, кажется, уже выработался рефлекс, присущий перелетным птицам. Как их весной манит в полет, так и меня непременно тянет в тайгу, на ее просторы. Мы уезжали из города ранним майским утром, К полудню добрались до Ишидея, поселка лесозаготовителей, расположенного в предгорьях Саян. Еще не так давно здесь шла размеренная жизнь. Сейчас, когда объемы заготовок резко упали, люди остались без работы, и непонятно было, как и чем живет поселок. Только охотники выходят зимой на промысел, да осенью наведываются горожане проездом по ягоды-орехи. Что касается местных, то кто мог давно рванул в райцентр, оставшиеся же мужики и бабы потихоньку гонят самогонку, спиваются от безысходности и тоски.

Навстречу нам из небольшого дома вышел улыбчивый старичок в черной рубашке с закатанными рукавами, в болотных сапогах, на широком ремне его висел охотничий нож.

– Здорово, Черемис! – поприветствовал его Алексей.

– Здорово, коли не шутишь… Я вас уже давно поджидаю, – ответил тот.

Глаза Черемиса зорко целили в каждого из нас в надежде угадать, нальют ему городские или не нальют. Но у Алексея такие намеки не проходят. Он взял у старика вещи и закинул их в машину.

– Ну, иди прощайся с бабкой, да поехали. Еще лошадей грузить надо.

Явно обидевшись, но стараясь не показывать вида, старик кинул замершей на пороге жене:

– Пока, Прокопьевна, скоро вернусь. – И пошел отвязывать темно-коричневой масти жеребца.

– Ну, Карюха, пошли. – И, взяв жеребца под узду, повел его по шаткому дощатому настилу в кузов машины и привязал к переднему борту. А мы тем временем отправились за другими лошадьми. Для похода нам необходимы были четыре лошади, и в их поиске мы исколесили весь поселок. Наконец удалось решить эту проблему, и, загрузив в кузов четырех лошадей, поехали в сторону Саян.

Место, куда мы добрались к вечеру, называлось Корма. Странное название для полусгнившего барака у самого подножья горы на краю болотины… Я спросил у Алексея, почему оно так называется.

– Раньше здесь пасли лошадей.

– Так далеко?

– Сюда приезжали заготовители, били кедровый орех, здесь же отдыхали, подкармливали лошадей и двигались дальше, в горы. В горах травы мало, один мох.

Я знал, что завтра, поутру, мы должны были добраться до заимки Римкуса. Наши лошади, словно предчувствуя голодный паек, с жадностью и хрустом уминали сухую пожелтевшую траву.

На ночлег расположились в бараке. Спать долго не пришлось, Алексей поднял всех до рассвета, загрузили вещи и запрягли лошадей. Здесь «лошадиная лафа» заканчивалась, и они должны были идти в горы до базы Поперечный своим ходом. Мы также разделились на «моторизованных» и «кавалеристов». Анатолию досталась кобыла с родившейся неделю назад маленькой рыжей жеребушкой. Виктор сел на белого коня, а Черемис аккуратно взобрался на послушного Карюху.

А мы с Алексеем сели в кабину грузовика.

– Далеко до Поперечного? – поинтересовался я.

– Двенадцать километров… Часа три ехать будем, – добавил он.

– Долго что-то.

– Сам сейчас убедишься. Он оказался прав. Проехав немного по прочной, каменистой дороге, машина попала в глубокую колею. Мотор надрывно гудел, то и дело пробуксовывали колеса – шли на подъем. Когда наконец-то поднялись наверх, я вздохнул с облегчением: с горы ехать сподручнее…

Однако радость была преждевременной. Именно здесь машина увязла, да так, что колеса уже не доставали до грунта и она висела на «мостах».

Пришлось разматывать лебедку и цепляться за ближайшее дерево. Кое-как машина сползла с грунта вниз. Без лебедки она не двигалась ни назад, ни вперед, стояла, как вкопанная.

Так провозились около часа, когда нас догнали «кавалеристы». Поравнявшись с нами, Черемис не упустил случая позубоскалить:

– Тише едешь – дальше будешь.

– От того места, куда едешь, – буркнул я.

Мужики весело засмеялись и, не останавливаясь, проехали дальше. Я с завистью посмотрел им вслед.

Перецепив лебедку еще несколько раз, мы наконец выбрались на небольшой пригорок и решили передохнуть. А пока Алексей отдыхал, я нарвал черемши, которая росла здесь же вдоль дороги.

Было время цветения кашкары. Я впервые видел белые, как бы слегка подведенные по краям с желтым оттенком, цветы. Я подошел и сел на сухое бревно рядом с Алексеем.

Тихо в кедровом лесу, весенний терпкий аромат хвои и багульника проникает внутрь груди, дышится легко. Из-под зеленого ковра мха со свистом выскочил бурундук и замер на сваленном дереве, уставившись черными бусинками глаз на незнакомцев. Щеки его были пусты, значит, вышел собирать прошлогодние орехи. Алексей, приподнявшись, осторожно двинулся к нему. Бурундук озорно свистнул и пулей полетел вверх по кедре. Мы весело переглянулись.

Дорога снова пошла в гору, и через некоторое время обогнали обоз. Добрались до южного склона горы. Внизу показались бревенчатые золотистого дерева избушки.

– Вот она, заимка Римкуса, – сказал Алексей. – Машину здесь оставим, дальше будем добираться на лошадях.

Я взглянул на часы. Прав оказался Алексей, ехали более трех часов. Из одной избушки вышел высокий, крепкий мужик в энцифалитном костюме и в черной овчинной жилетке поверх.

Поздоровался с каждым за руку:

– Что-то давненько к нам не заглядывали…

– На Ходому пойдем, – отвечал лениво Алексей.

– Молодцы, – похвалил мужик. – Ну ладно, устраивайтесь, чай кипятите. Под навесом сено, можете накормить лошадей.

– А что, – спросил Анатолий, – ты один тут?

– Да нет, вдвоем с помощником.

– А бичей нет?

– Да давненько не появлялись, с осени. Как орехи кончились, так и бичи пропали. Зимой, правда, кто-то сломал заимки и инвентарь поворовал.

– Бичи?

– Не похоже. На машине приезжали, столько на себе не унесешь.

Виктор занялся костром, а я пошел с котелком к роднику.

Набрав воды, я осмотрелся. Вокруг стояли могучие кедры. Мы находились в самой сердцевине кедровых владений. Внизу под деревьями раскинулся изумрудный моховой ковер, который был настолько чист, что казалось, будто его подмели. Мох для тайги – источник жизни. Как губка, впитывает он влагу и в летний зной спасает корни деревьев от засухи…

А вдали ровной чередой тянулись наполовину покрытые лесом, освещенные ярким солнцем, словно облысевшие, шапки гор.

Полюбовавшись этой красотой, я вернулся к костру. Анатолий уже нарезал сало, а Виктор открывал домашнюю солонину.

– Чай готов? – спросил, выйдя из-за машины, Алексей.

– Здесь не чай пить надо, – продолжая свою тему, вздохнул Черемис.

Алексей намек понял и молча полез в рюкзак за бутылкой. Разлили по кружкам тулунскую водку, чокнулись и выпили. Молча стали закусывать. Первым заговорил Римкус.

– Городская еда – это здорово. А у нас с Николаем ничего, кроме сухарей и тушенки, не осталось.

– Что-то не видать, что вы здесь исхудали, – рассмеялся Алексей.

И завязался дружный мужской разговор, обильно приправленный крепким русским «словцом».

После чая Римкус вдруг сказал:

– Слушай, Леха, а мы с Николаем, наверное, с вами пойдем!

– Пошли, – пожав плечами, ответил Алексей. – Места всем хватит.

Римкус с Николаем навьючили светло-коричневого упитанного жеребца с роскошной черной гривой по кличке Монгол. Упряжь у Монгола красивее и аккуратнее, чем у наших коней. И идет он степенно, с достоинством.

Часа через полтора в красивом кедровом бору увидели зимовье. Когда-то раньше здесь кипела бурная жизнь. Стуки колота по стволам кедров разносились по всей округе, на специальных машинках теребили шишки, потом просеивали на несколько раз, отделяя от мусора, и готовый орех на лошадях вывозили на базу.

– Чукавинская, – показав на зимовье, сказал Алексей. Когда-то это было добротное строение, но теперь бесхозное, оно обветшало от времени: кое-где порвалась толь на крыше, фронтоны при строительстве зимовья сразу не зашили, а потом, видимо, было не до них. Так и осталась крыша недостроенной, зимой под нее надувало снег, а весной талая вода постепенно разъедала стены, стекая по ним на пол и затем в землю. Здесь не надо быть опытным таежником, чтобы все это понять по подгнившим бревнам.

Это было последнее зимовье на нашем пути.

Немного постояв, спустились по крутому косогору в болотину.

Глубокая тропа вела по болоту, огибая завалы старых деревьев. Идти было жарко, все основательно взмокли, лошади тоже устали, несмотря на то что воздух здесь был по-весеннему сырой и прохладный.

Слева от тропы стал доноситься шум реки, чем дальше мы продвигались вперед, тем громче становился этот звук.

– Скоро черный Булгутуй переходить будем! – весело крикнул Алексей. – Там и привал сделаем.

И вот вскоре наконец вышли на берег обычной таежной речушки с болотистыми по обе стороны берегами и шумными пенистыми перепадами.

Тропа резко свернула влево, и по каменистому броду мы осторожно перевели лошадей на небольшую поляну, по середине которой росла вековая ель, а по краям разрослись белоствольные березы и тальник.

– Перекур, – объявил Алексей. Я помог Черемису развьючить Карюху, который еле держался на ногах.

– Что, задохся? – похлопывая коня по гриве, ворчал Черемис. – Это тебе не за кобылами бегать!

Привязав лошадей к березам, мужики развели костер и вскипятили чай. Римкус достал из рюкзака алюминиевую фляжку, разлил поровну, все дружно выпили и стали неторопливо закусывать. Постелив на траву фуфайку и сунув под голову мешок с овсом, я тут же уснул. Проснулся от того, что все стали уже собираться в дорогу.

– Далеко еще топать? – поинтересовался я.

– До перевала часа два, – ответил, усмехнувшись, Алексей.

– Ну, тогда это все четыре, – с безнадегой протянул Виктор.

В гору шли, стараясь не делать остановок, чтобы не расхолаживать лошадей. Им, с поклажей, было тяжелее, чем нам.

Впереди был перевал. Тропа пошла по гольцам. Для людей это не страшно, но вот лошадям худо. Одно неосторожное движение – и можно до крови распороть ногу.

Все наши вьюки сползают на круп лошадям. И если бы предусмотрительный Алексей не обвязал их веревкой, пропустив ее вокруг груди лошадей, то они давно бы уже свалились.

– Видишь, что творится, – говорит он мне, показывая на лошадей, – а впереди подъем еще круче.

– Куда уже круче, – удивляюсь я, пыхтя за лошадью.

На одном из взлобков Карюха упал на задние ноги. Пришлось развьючивать его, и когда жеребец встал – снова стали навьючивать и укреплять груз.

Наконец-то, вот она – вершина хребта Поперечный, которую здесь называют Белок. Усталые, но счастливые, мы на минуту остановились.

Перед нами лежала необозримая лесная сторона, окутанная синей дымкой облаков. Отроги хребтов и распадки, долины и конусы сопок – какое творение природы!

По верхней кромке хребта – сплошная цепь обнаженных гольцов и осыпей. Позади нас – долина черного Булгутуя. Впереди – меньшая долина ключа Широкого. Мы стояли на хребте, который является водоразделом рек Ии и Уды. Налюбовавшись таким видом, медленно стали спускаться – и это было не легче. Теперь тюки сползали с лошадей не назад, а вперед. Пройдя по тропе около двух часов, вышли к протоку Ходомы – ключу Широкий.

Огромное, метров двести-триста шириной, болото, окаймленное с двух сторон льдом, простиралось вдаль. И множество ручьев, казалось, затеяли какую-то игру на этих просторах, то соединясь вместе, то опять разбегаясь в разные стороны болотины. Видимо, отсюда и название – Широкий. Продвигались мы осторожно, боясь провалиться, и старались держаться берега, болотистых кочек.

Мои ноги заплетались от усталости, рубашка прилипла к спине.

Прошли уже час, а ключ все тянулся и тянулся в распаде гор.

Я уже устал настолько, что казалось, мы никогда не дойдем до места.

И вдруг показался ровный берег другой реки.

– Все, прибыли, – сказал Алексей, – это Ходома.

Мы неторопливо развьючили усталых лошадей, разбили под огромной пихтой палатку и установили внутри небольшую печку. Место для бивака было изумительное, здесь находилось устье ключа Широкий, который уменьшался в ширину до пяти метров перед впадением в Ходому.

Сами же мы расположились на большой поляне, окруженной вековыми елями. Когда-то поляна была маленькой, но приходящие сюда рыбаки постепенно расширяли ее, заготавливая дрова.

Перед нами была Ходома, а за ней огромный увал, заросший сплошным лесом, над которым поднимался туман.

– Дождь будет, – показывая на гору, сказал Алексей.

– Да, – согласился с ним Римкус, – лишь бы не снег.

– А что нам снег-то? – высунувшись из палатки, весело отозвался Анатолий. – У нас тепло, у нас печка, перезимуем.

– Перезимуешь, – ехидно заметил Римкус, вставая с валуна.

Они с Николаем решили остановиться лагерем километрах в трех выше по течению.

Так уж сложилось традиционно, что, приезжая сюда, они всегда располагались там – на своем месте.

Не успели как следует обосноваться, а Черемис, заядлый охотник, уже подхватил под мышку телогрейку и, вскинув на плечо старую одностволку, пошел в тайгу «скарауливать зверя». Своего любимца Карюху оставил нам.

Мы развели небольшой костер, поужинали, растопили в палатке печку, постелили спальные мешки и через несколько минут под ровный рокот реки дружно захрапели.

Утром разбудил всех Черемис, который вернулся с солонца, трясясь от холода. Он так громко швыркал чай из эмалированной кружки, что спать под этот аккомпанемент было просто невозможно. Солнце еще не выглянуло из-за отрогов хребта, но его сияние уже позолотило верхнюю кромку гор. Розовый рассвет развернулся по всему восточному небосводу.

После завтрака на скорую руку отправились рыбачить. Ходома была изумительна. Из-за ночного заморозка ее берега были покрыты серебряным инеем, от воды поднимались клубы тумана. Довольно широкая, с быстрым течением река петляла между гор.

И если с одной стороны она прижималась к скалам, то с другой – их обязательно разделяло болото. Казалось, что кто-то неведомый и могучий рассыпал по всей реке множество черных валунов – больших и маленьких. И вода, пробиваясь меж камней, образовывала множество струек, в которых и собирается хариус.

Мы шли вдоль берега в поисках места, где можно бросить удочку. Наконец у скалы, где Ходома делала крутой поворот, нашли две ямы метра пo три длиной. Где-то здесь в глубине прячется хариус. Я размотал удочку, привязал на леску красивую красную мушку и сделал первый заброс. Недолго продержавшись на поверхности, поплавок исчез под водой. Я подсек и ощутил на конце удилища тяжелые рывки. Сердце радостно екнуло. Не спеша сбиваю рыбину со струи и профессиональным движением вытаскиваю на галечный берег своего первого ходоминскою хариуса. Тянет грамм на восемьсот, черный, широкоспинный, с переливающимися темно-синими плавниками…

Пока разглядывали мою добычу, я забросил удочку во второй раз и вытащил точно такого же хариуса. Начало рыбалки складывалось весьма удачно.

Половив в этой яме, мужики пошли ставить сети вверх но течению, а я остался здесь. Для меня самая азартная рыбалка – на удочку. В этом, я считаю, проявляется все умение и хитрость рыбака. Чтобы вынести хариуса из струи, не порвав рыбе ее нежные губы, нужна определенная сноровка. А она приходит с опытом и терпением.

Как только солнце взошло высоко, клев неожиданно закончился. Из-за поворота вернулись и наши рыбаки.

– Ну и как? – спросил меня Алексей.

– Клевала хорошо, а сейчас почему-то перестала.

– А у нее с двенадцати до четырех обеденный перерыв!

– Пошли и мы поедим, что мы, хуже?

Вернулись в лагерь. Черемис давно уже приготовил обед, поджидая нас у костра. Завидев рыбаков, он поспешил навстречу – до того ему не терпелось взглянуть на наш улов.

– И всего-то, – разочарованно произнес он.

– На уху хватит, и ладно, – успокоил его Алексей.

Все засмеялись.

Черемис молча отошел в сторону.

После обеда, немного вздремнув, отправились вниз но течению реки посмотреть, как ловится там.

Здесь по всему северному склону горы почти до самой воды лежал снег. Струя, в которой резвились хариусы, была далековато, метров за пятнадцать от берега, поэтому ловить тут было труднее. На табор вернулись только к вечеру, поймав всего-навсего четырех хариусов.

На следующий день мы снова отправились по знакомой тропе вверх по течению, прочесывая все ямы подряд. От ямы до ямы идти минут сорок, часто приходилось перебираться с одного берега реки на другой. Как я уже говорил, Ходома – река извилистая, каменистая, заваленная большим количеством упавших в нее деревьев. Переходить ее вброд не доставляло особого удовольствия. Холод пронизывает насквозь, когда идешь через бурлящий, мощный перекат.

На одном таком перекате Анатолий поскользнулся, и сильное течение реки его сбило с ног и тут же стало сносить к большому залому. Мы бросились ему на помощь, но он сам смог встать на ноги и выбраться на берег.

– Ну, ты и ныряешь! – пошутил Алексей. Пока Виктор разводил костер, Анатолий разделся, мы поделились с ним теплыми вещами. Когда «купальщик» кое-как отогрелся, то решил вернуться обратно в лагерь, а мы пошли вверх по течению реки дальше.

Из-за поворота неожиданно показалась лошадь.

– Лось, что ли? – удивился Виктор.

– Да нет, – успокоил я, – это Римкус, наверное, к нам едет.

– Ну, как дела, рыбачки, наловили? – слезая с коня, весело спросил он.

– Да где там, – ответил Виктор, собирая свои бродни.

– Ну а у вас как? – поинтересовался я.

– Пусто!

Привязав Монгола за куст тальника, он опустился рядышком на бревно.

– Завтра с ранницы хотим подняться еще выше, до Тартеса.

– Это далеко?

– Да нет, километров пять.

При впадении речушки в Ходому на луговине образовались большие плеса, которые и носили название притока. Там-то и хотели рыбаки попытать свое счастье еще раз.

– А я к вам на табор ехал, предупредить хотел, ну а таперича, раз встретились, поеду обратно. Удачи вам, будьте здоровы! – С этими словами Римкус взгромоздился на Монгола и ушел вверх по тропе.

– Ну что, тронемся и мы? – спросил я Виктора.

– Пошли, – протянул он.

Раскатав бродни и смотав удочки, двинулись к табору.

Еще недавно, сидя на бревне, я слышал, как в зарослях тальника переговаривались между собой поползни, вторили им воробьи и синицы.

Теперь же вся лесная живность затихла. Небо потемнело. На распадок Ходомы надвигалась огромная туча – темная, с холодной синевой в середине и дымной бахромой по краям. Она, закрывая небосвод, шла на отроги хребтов и грозным чудищем приближалась к нам.

Посыпался мелкий дождь.

По мере нашего продвижения вперед дождь усиливался, и когда мы пришли на табор, разошелся не на шутку.

Пришлось прятаться в палатку. От протопленной печки в ней было тепло и уютно.

Уже темнело, а дождь все продолжал лить.

Вдруг у корня старой ели, за которой была разбита палатка, образовалась лужа воды.

Обложной дождь не прекращался всю ночь. Спать было тесно, неудобно и, главное, душно. Черемису, спавшему у входа, видимо, было холодно, и он беспрестанно кочегарил печку. Спавший рядом Виктор храпел так, что не только люди в палатке, бурундуки в лесу не спали. И как только забрезжил рассвет, я вынырнул из этого кошмара духоты и храпа. Ой, мамочки! Я оторопел, передо мной расстилался белый снежный ковер. Вокруг стояла мертвая тишина, а на деревьях, траве, на всех склонах лежал пушистый белый снег. Только под большими деревьями остались островки лета.

Я подошел к реке. Ходома поднялась, как на дрожжах, и, раздобревшая, билась о берега, стараясь вырваться на волю. Ее мутные воды неслись бурлящим потоком, ломая все на своем пути и неся огромные деревья, вывернутые с корнями, вниз по течению. Она собрала, должно быть, с берегов весь мусор, коряги, гнилые колоды и теперь уносила их прочь. Ее рокот становился все громче и раздражительнее. Было ясно, что рыбалки не будет.

Палатка оживилась и загомонила. Наверняка с таким непонятным явлением природы многие столкнулись впервые.

– Вот это да! В первый раз вижу, чтобы первого июня выпал снег, – протирая кулаками глаза, сказал Алексей.

– Да и я такого не припомню, – удивился Анатолий.

– Неровен час и бивак наш завалит, – встревожился Виктор.

– Не робей – не первая зима на волка, – бодро наставлял Черемис, разжигая костер.

– Ладно, – оборвал Алексей, – кто у нас мастер кухарить?

– Черемис, – ехидненько выпалил Анатолий.

– Тогда давай варгань уху, тебе доверено сегодня это важное дело.

Черемис, взяв прокопченный от огня полуведерный котел, молча отправился к реке.

К обеду выглянуло солнце, снег прекратился и стал тихонько таять. Мы успокоились и повеселели. Вскоре приехал Римкус с Николаем.

– Еле перебрались к вам, – тревожно сказал Римкус. И, отойдя к куртинке пихтача, присел на подсохший камень.

– Вода прет! – поддакнул Николай.

– Ну и куда вы? – спросил Алексей.

– Домой, делать здесь больше нечего, – равнодушно произнес Римкус.

– И вам того же советуем, – заключил Николай.

– Чай пейте, – пригласил к столу Алексей. Тут запротестовал Черемис:

– Ишь чего удумал. Такую даль отмахали – и ни с чем домой? Не поеду.

– Ты посмотри на реку, – уговаривал его Римкус. – Какая тут рыбалка может быть? А если еще снежка подбросит, тогда никто тебе не позавидует.

Я посмотрел на Алексея, Виктор тоже.

– Что же делать – ума не приложу, – растерянно проговорил он. – Нутром чую – надо уходить.

– Да брось ты плакать! К вечеру воды не будет, – раздраженно сказал Черемис и, обращаясь к Римкусу (они с ним земляки, с одной деревни), бросил: – Ладно, неча народ мутить, иди своей дорогой домой, а мы еще обождем.

Римкус посмотрел на нас недоуменно, поблагодарил за чай и ушел с Николаем по ключу на перевал. А мы, чтобы не расстраиваться, достали фотоаппараты и сделали несколько снимков на память о зимнем пейзаже на летней Ходоме.

К вечеру снег растаял, но река продолжала бурно прибывать. Свинцовое небо висело над нами и не предвещало ничего хорошего. Мы приняли решение – завтра уезжаем.

Черемис, стоя в стороне возле Карюхи, неодобрительно поглядывал на нас.

Наутро после спешного завтрака, навьючив лошадей и закопав мусор, наш маленький отряд направился в сторону ключа.

Не успели еще отойти от табора, как заморосил дождь и припустил так, что вскоре мы все промокли до нитки. Сквозь дождливую завесу я услышал, как Черемис что-то кричит, показывая рукой вверх. Подняв голову, я увидел как из-за перевала на нас накатывалась гигантская черная, прятавшая в себе горные вершины, снежная туча.

Начался подъем на перевал. Дождь перестал, и холодный северный ветер закружил в воздухе огромные махровые снежинки.

Со своей рыжей кобылой я ушел далеко вперед, и теперь весь караван шел по моим следам. Между тем снегу навалило столько, что тропы почти не было видно.

На подъеме приходилось часто останавливаться, чтобы отдышаться. Сердце забивалось, а ноги тонули в снегу, кобыле тоже приходилось не сладко. Наконец я вымотался и уселся прямо на снег, под кедр, решив дождаться остальных.

Дальше тропы не было.

Через несколько минут ко мне подошел Алексей с белым мерином.

– Где остальные? – спросил я.

– Позади где-то, еле тащатся, – ответил он.

– Смотри, снег-то какой, уже скоро по пояс… Ну, ладно, ты разводи костер и жди их тут, а я пойду искать тропу: ты ее потерял внизу еще.

Так и сделали. Я еще смотрел, как он уходил по косогору: его конь грудью мощно таранил снег, делая в нем глубокую борозду. Тревога постепенно заползала в душу.

Вскоре подошли остальные. Мокрые насквозь, с задубевшими ногами, а костер, как назло, не желал разгораться. Кедровые ветки, впитавшие в себя влагу, только дымились и шипели. Огонь вспыхнул, когда нашли сухую лиственницу и положили в костер. Мы стали совать в горячий дым руки, пытаясь согреться.

Между тем вернулся Алексей. Тропы он не нашел, в его голосе звучала тревога.

– Значит так, с вещами нам отсюда не выбраться. Сейчас пьем чай, садимся на лошадей и налегке добираемся до Чукавинской избы.

Взяв с собой только самое необходимое, мы забрались на своих лошадей и двинулись по проложенному Алексеем следу. Только сейчас я почувствовал как замерз. Меня колотила такая дрожь, что даже зубы стучали. Наклонившись к горячей спине лошади, я прижал к ней озябшие руки, как к единственному источнику тепла… Странное дело: тело словно разделилось надвое – на теплое и холодное. И когда ледяная волна, шедшая от ног, достигала более-менее теплой головы, я вздрагивал весь, как от удара током. Одна мысль стучала в моей голове все это время – не заболеть бы… Подспудно гудела и другая мыслишка – что мы вообще можем отсюда не выбраться – но я гнал ее прочь.

Вскоре добрались до того места, где Алексей повернул обратно. Тут его мерин встал, как вкопанный. Сколько Алексей ни кричал на него, ни стучал ногами по бокам, конь не двигался с места. Пришлось Анатолию вести свою кобылу первой. Следом за матерью пошел и жеребка.

Немного пройдя по косогору, встала и кобыла Анатолия. Я попробовал на своей кобыле пойти первым, но и она взбунтовалась. Даже не пошевелилась! Ситуация складывалась критическая…

Все смотрели на Алексея с надеждой. Как бывалый таежник он должен был что-то придумать. И он это прекрасно понимал.

Увидев, что Карюха поранил ногу о плитняк, Черемис спрыгнул с коня – и оказался по грудь в снегу! Кое-как разгреб снег, осмотрел его ногу. Слава богу, рана была неопасная.

– Эх, Прокопьевна, – чуть не плача, возопил Черемис, – ты дома телевизор смотришь, а я тут замерзаю…

– Жадничать меньше надо! – неистово заорал Алексей. – Теперь из-за тебя, старого болвана, замерзать здесь всем придется.

И он неистово стал хлестать уздечкой по бокам своего коня, и мерин нехотя пошел.

За ним потянулись и мы.

Косогор становился все круче и круче. Мы понимали, что вершина уже рядом – но где она? Из-за снега ни зги не видно, брели наугад. Спустя полчаса мы наконец-то вышли на Белок и только тогда увидели потерянную тропу, которая лежала ниже и левее – узкая заснеженная канавка среди метровой толщи снега…

Появилась крохотная надежда, что ночевать в лесу не придется. До Чукавинской избы оставалось часа два ходу.

Было видно, как устал прокладывавший нам путь белый мерин: от его спины сильно парило, будто от теплого озера в холодную погоду.

Мы медленно стали спускаться с Белка. Саяны, сплошь покрытые снегом, уже не казались мне такими же красивыми, как прежде. Под тяжестью снега тонкие березы согнулись аж до земли. Небо становилось все мрачнее, и на тайгу опускалась ночь.

Тропа часто исчезала из виду, приходилось идти по интуиции, но здесь заплутать было уже невозможно. Вот и ель, под которой мы делали привал, показалась…

Чем ниже мы спускались с Белка, тем меньше становилось снега. Возле елки он был по колено. Почувствовав это, лошади пошли быстрее.

Но дорогу преградил черный Булгутуй.

Он взбесился. Его мутные, бурлящие воды вышли из узких земляных берегов, разлились по всей пойме болота.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы почти на ощупь провести усталых лошадей на другую сторону реки.

После очередного подъема наткнулись на странную картину: вывороченный с корнем пень, вокруг которого был разбросан мох. Лошадь фыркнула.

– Медведь баловался, – бросил Алексей.

– Следы свежие, видать, перед нами прошел, – добавил Виктор.

До зимовья было с полкилометра. Я дернул за узду, кобыла резво пошла вперед и вскоре, преодолев взлобок, вынесла меня к избе.

Я чувствовал внутри такой страшный холод, что, можно сказать, был на пределе. Кое-как слез с кобылы, привязал ее к кедре и без сил ввалился в зимовье.

В правом от входа углу стояла железная печка – «буржуйка», возле нее – небольшой запас дров. Вдоль стен – нары. Между ними у маленького окна притулился столик с посудой и чайником. Около окна была прибита полочка, и на ней стояли керосиновая лампа и граненый стакан. Рядом еще одна длинная полка, заставленная банками и склянками. На подоконнике лежали остатки сигарет, полпачки махорки и спички. Пол чисто выметен. А над входом в зимовье прибита железная подкова.

Первым делом растопил печку, всем сразу стало теплее, народ приободрился.

– Чем лошадей-то кормить будем? – спросил Черемис озабоченно.

– Что, Карюха проголодался? – нервно спросил Алексей.

– Так ведь он устал – нешто ты не видишь, и эти лошади есть хотят, – спокойно ответил Черемис.

– Слышь, Леха, я не замерз, – встрял в разговор Анатолий, – поведу лошадей до базы, там осталось немного овса.

– Это же еще семь километров, – удивился Виктор, – а уже темно.

– Ну а что ты предлагаешь? – устало спросил Анатолий.

Виктор молчал, и остальные тоже молчали, предложить было нечего.

И он продолжил:

– Лошадей надо накормить сегодня, мы-то – ладно, но им завтра не преодолеть перевала.

– Дорогу-то не забыл? – спросил Алексей.

– Дорога теперича здесь одна – на базу, – выдохнул Черемис и, как бы спохватившись, добавил: – Ты Карюху не забудь накормить, да овса дай ему, не жалей, и привяжи его покрепче, а то, неровен час, убежит.

– Я вроде бы тоже уже подсох, – похлопывая себя по плечам, сказал Виктор. – Вдвоем веселее.

И они вышли из зимовья.

Печка разгорелась в полную силу, и в помещении стало жарко, разделись. Одежда настолько промокла, что с нее в буквальном смысле стекала вода. Я сбросил сапоги и, оставшись босиком, занялся их просушиванием. От жары и влаги в зимовье стало как в бане, все стены и окна основательно запотели.

Согревшись, приготовили сходный ужин: сухари и «чай», но без заварки. Не помешали бы и сто грамм, но, как водится, все спиртное, несмотря на «жесткую экономию» Алексея, было выпито еще в начале путешествия…

Улеглись за полночь и было слышно, как где-то под нарами вкрадчиво шуршали мыши.

Конечно, мы знали, что впереди будет еще много чего: и возвращение за оставленными в тайге вещами, и дальнейший нелегкий путь до базы Римкуса, где мы обязательно как следует попаримся в настоящей русской баньке, о которой только и мечтали сейчас, и не менее тяжкий многочасовой путь на машине до Ишидея – с помощью лебедки, от дерева к дереву, медленнее черепахи – но все это будет потом, а сейчас – какое блаженство лежать в тепле без тяжелых и мокрых болотных сапог и думать, что главные неприятности уже позади…

Так оно и было. И когда на следующий день мы все-таки вырвались из снежного плена, Алексей, выйдя из кабины грузовика со взмокшей спиной и трясущимися от усталости руками, с облегчением выдавил:

– Да, как у черта за пазухой побывали!

Все согласились с ним.

Потом я не раз, как кошмарный сон, вспоминал это «снежное приключение».

А через месяц, когда снег в горах начал таять и реки «взбесились» от необычайного наплыва талой воды и устремили свои потоки в Уду, город Нижнеудинск постигло страшное наводнение, какого не помнили старожилы.