Сначала – шорох на крыльце; скрип, какой бывает, когда под башмаком камешек или стёклышко. Потом – брякнувшая замочная плашка (как если кто-то впервые в жизни увидел её – или в первый раз дотянулся – и, ещё не зная о её назначении, приподнял, рассмотрел и уронил, и она стукнулась). Подождал (я) – не ослышался ли? Нет, не ослышался: в дверь – как если не кулаком, а игрушечным молоточком. Открыл – мальчик-с-пальчик, стриженный «под горшок». Две ямочки на щеках – улыбается. Но и всамделишная, прямо-таки взрослая озабоченность:

– Мамка здесь? А где?

Уходя:

– А вы кто?

Шёл по двору, разя траву налево и направо гибким стеблем черёмухи. Китайская выцветшая маечка с драконом, подшитое – на вырост – трико, хлябающие – тоже на два-три размера в запас – шлёпки. Надежда во всём – найти, прижаться, обнять…

Через час – тот же шорох, скрип, стук. Только бряканья плашки не было. Открыл – снова он:

– Мамка здесь? А где?

«Мамка» – поселковая фельдшерица двадцати семи лет – фестивалит с подружками в соседней деревне. Мальчик пождал её дома и пошёл искать. И, наверное, забыл, что ко мне заглядывал. Или подумал, что, пока его не было, «мамка» пришла.

Сказал ему, что мамка уже дома. Всполошился! Поднимая выпавший прут – с тревогой:

– А вы кто?

В сумерках всё повторяется. Но уже ни шороха, ни скрипа, ни ямочек на щеках. Требовательный стук и в глазах – испуг:

– Мамка где? А вы кто?!

Ушёл, как ни задерживал. Колол темноту вокруг себя своей сабелькой. В этих стоптанных шлёпках на босу ногу…

Стоял на крыльце, не зажигая света. Смотрел, как он идёт по улице, подсвеченной надворными фонарями, и тень его летит впереди – ангел с дротиком в руке. И вдруг так защемило – как если смерть завтра, лёгкая и ранняя, с ветром поутру! И надо успеть дописать свои записки, выкурить последнюю сигарету, позвонить и сказать что-нибудь хорошее маме…

И пока стоял и смотрел (мальчика уже не было видно, но ангел ещё летел), всё пытался разобраться в себе, выждать и понять: отчего это внезапное беспокойство?

Почему эта смертельная тоска, как будто уже никогда не увидишь?

И что тебе в этом мальчике и в том, что, может быть, не увидишь?

И зачем он так настойчиво спрашивал, кто ты, словно тоже хотел разобраться в себе, высмотреть и распознать в тебе что-то такое, что лишь одного его тревожило в этот миг и чего ты сам не видишь и не слышишь?

А когда запер дверь и стал ходить большими шагами, прислушиваясь к звукам на крыльце, закралась безумная мысль: а если это был покойный брат? Что, если он продолжился в мальчике, как прежде – в лесу, в избушке, в охотничьих ловушках, в словах, в наклоне букв?

…Назавтра Александра – «мамка» этого мальчика – сказала, что весь вечер была дома. И соседка (позже) подтвердила, что застала её в огороде, когда приходила за спичками. Игорёк, сын Александры, поливал капусту из детской леечки, а после мультиков снял шлёпанцы и лёг спать.

И я понял. Всё своё вчерашнее беспокойство. Тоску свою. Брат это был. Мальчик тоже был. Но был и брат. И с того раза, оставаясь один, жду, когда за дверью снова заскрипит. Отныне я знаю, что ответить этому мальчику. Теперь для меня не тайна – кто я. Кто – он. Кто – все мы. Что́ вообще наша жизнь и смерть, если мальчик ищет маму, и летит ангел над вечерней дорогой, и ничего, кроме этого, нет.