Утром пахали огород под картошку. Ровно и чисто – дядя Костя Аржаев. Последний – из тех, прежних. Пашет на скорости. «Так оно пушистей!» – объясняет.

Высаживали втроём – мы с отцом и тётя Галя, почти не останавливаясь на перекур и не разговаривая. Кое-где всё равно попадаются нераспаханные комья, и отец говорит о них, что дед, будь он жив, обязательно разбил бы деревянной колотушкой.

Наши десять соток – взрыхлённая лента земли, окружённая бурьяном, который на Лене называют буды́лой. На её месте тоже были огороды. Но люди побросали их. Так, спасаясь от огня, оставляют дома, землю. Огонь рано или поздно отступает, и люди возвращаются. Эти не вернулись. Может быть, огонь ещё рядом?

А когда-то на огороды высыпали оравами! Из одной только нашей родовы ветвился куст: дед с бабкой (эти степенно шли, а не «высыпали»), Мишка и Вечерины: тётя Галя, Сашка и Катька с Надькой, и мы из Казарок: отец, Серёга и я. Между первой и второй чеченской вернулась из Ростова тётя Валя. Иногда (это уже позже) помогал дядя Коля, за год до смерти – Дядька… И лишь на огороде Людмилы Степановны (Рыжей) было гамовитей – приезжала ватага из города. О нас же говорили:

– Вон они… опять вышли!

И мы – выходили, как сам русский народ выходил – в поход на врага, в поле на рожь или за околицу – девок портить и драться, песни петь, «водка пить, земля валяться»!

Но вот – я да отец, да тётя Галя, да трава забвения на всю Россию, которая снова в дыму от лесных пожаров, солнце – едва-едва за плотным и белым. И когда после работы, как в лучшие времена, отдыхали на высоком крыльце дедовской нежилой избы, а тётя Галя, как раньше бабушка, облокотилась на перила, – над дичающим полем, над гривой горящего леса один за другим с широкими размахами крыльев пролетели семь больших ржавых коршунов. И что-то страшное, расточающееся было в этом, исход чего-то вдруг ясно увиделся и почувствовался в этот миг.