Вдоль берега длинная узкая канавка, огибает по контуру пологую низину. Это нынешней весной пьяный тракторист проехал с опущенным плугом, вывернув камни и дресву. И в эту помаленьку наполнившуюся водой канавку, как в садок, я поместил ельца, которого поймал на рассвете, едва закинул удочку. Елец немного постоял, точно соображая, что бы ему предпринять, куда бы с горя податься, если всё кругом – чужое (а на деле, может быть, превозмогая боль от свежей раны, нанесённой крючком). Потом, вероятно, придя в то состояние, которое мы называем «взять себя в руки», кропотливо обследовал стены канавки, потыкался в зелёное бутылочное стёклышко, как в глазок тюремной двери, и скоро каким-то своим чутьём разгадал, за какой из двух противоположных бровок – река, и стал искать к ней выход.

В это время прошёл сухогруз, горбясь железными контейнерами с мукой, которую транспортируют по открытой воде на север Иркутской области, в Якутию и морские арктические районы от Хатанги до Колымы. Накатила коричневая волна, захлестнула канавку. Но и когда муть осела, елец долго не показывался, схоронясь за земляным отвалом, что оставил после себя плуг. Наверное, в этот миг в нём зародилось сомнение – так ли сладостна свобода родной реки, а заточение в канавке – такое ли горькое. Впрочем, это его состояние длилось недолго. И вот уже елец, теперь и по набежавшим волнам угадав, в какой стороне река, снова заметался и таки перепрыгнул невысокую бровку. Я не стал его ловить, когда он заплясал в траве, и елец благополучно юркнул в воду. Однако уплыл недалеко: подоспевшая чайка, раскрыв клюв, ударила по нему, выщипнула и понесла, как серебряную ложку.