На исходе марта снег в лесу посинел и размяк. Ещё с утра, впрочем, хрустит под ногами, как битое стекло, и падает ледяными комьями с чашечек лыжных палок. Но ближе к обеду, когда в посёлке уже вовсю строчит, и здесь, в тени леса, начинает капать с отсыревших веток. То глухо – когда на сукно охотничьей куртки, то с шорохом – если на вытаявший прошлогодний лист или страницу блокнота. Спустя день-другой под ветками – будто птицы шукали в сугробе длинными клювами. Что бы они могли искать? А голубые орешки, из которых вылупятся подснежники. По просеке, на опушке, вдоль дороги. Там, куда скорее заглянет солнце. Где ему больше места. Где выше сугробы, а работы – непочатый край…

И в блокноте у тебя тоже вдруг ворохнутся голубые орешки, и ты ищешь их клювом карандаша! Но пока ни стихов, ни подснежников нет – слышен шёпот в лесу. Это ветер. Он качает деревья. И прыщут капли в лицо. И закрываешь блокнот, чтоб не размокли твои стёжки-дорожки, и скорее отступаешь на просеку. Но там ещё сильнее ветер, а с молодых ёлочек валится и валится снег. А тряхнёт ветку кедра – ухнет снежный куб и рассыплется в лучах солнца золотыми перьями, словно сказочная птица снялась и полетела. И ты, как чумной, побежишь за ней, теряя страницы блокнота. Туда, где она скрылась от мира. Через лес, как сквозь черновики. К пробудившейся в тебе и вокруг поэзии, к её голубым орешкам.