Последняя неделя особенно тёплая, солнечная, с капелью. И уже нет испарения от проталин, от подсыхающих тротуаров, крыш и поленниц: весна наладила дыхание, дышит легко и чисто.

Снег тает медленно, как сахар в кружке с остывшим чаем. Это не оттого, что солнце греет лениво, – светило не сходит со своей вышки до ночи и даже мартовские дымные облака ему не завеса, – а потому, что сугробы глубоки, гусеничный трактор, таскающий через реку лесины, зарезается едва не по радиатор.

Открыты двери стаек, но из них уже не идёт пар: на улице тепло, как в стайке. Можно читать, выставив кресло на крыльцо. Вчера я даже вынес столик и стул и сидел на пригреве.

Таять начинает ближе к десяти. Сорвётся с крыши отлитая дробина и, промелькнув мимо окна, тюкнется в глубокую, до земли, лунку в сугробе, проклёванную за минувшие дни. А к обеду закапает вовсю! И шумные восьмиклассницы идут из школы с непокрытыми головами, а из жёлоба, как из раскупоренной бутылки шампанское, хлещет на тротуар, на склонённые ветки черёмухи, на страницы блокнота.

И так до поздней ночи! Но и тогда сквозь раскрытую форточку нет-нет, а заслышится, как прошила влажный снег последняя в этот день капля.

Утро встречает новой капелью. Она ещё звонче, веселее, и не отливает дробинки, а строчит быстрой многоножкой. «Тиу! Тиу! Тиу!» – в оцинкованную ванну, на дне которой серая пыль крыш, сухих дорог, прошлогоднего лета и вообще чего-то такого, что было, чудится, давным-давно, ещё до твоего появления на свете, и оттого есть своя трогательность в каком-нибудь истлевшем листике или пучке голубиного пуха. И вдруг привидится, что тебе снова семнадцать, и что не весенняя капелька струится по скату, змеясь и сверкая, а твоя вчерашняя подружка, подобрав подол, с голыми коленками сбегает к тебе по университетским ступенькам, и впереди у вас тёплая июньская ночь после экзамена…

Благословенное моё, когда корова с раннего утра в загоне, куры к обеду выскакивают из кутуха на свежий снег, громко кричат и скребут ярко-чёрную золу, а кот всю ночь сидит на заборе и морочит голову соседской кошке!

Ничего не пишу, слоняюсь по ограде да подмечаю, что делается в мире. Нынче я не разбрасываюсь на пометки вдоль тетрадных полей, всё храню в себе. Пусть, как в сточной ванне летошняя пыль, отстаиваются ощущения и воспоминания жизни. Настанет час, когда исподволь придёт вдохновение и всё, что бережно копил, плеснёт за край и польётся с брызгами: «Дзынь! Дзынь! Дзынь!» – прямо на страницу по жёлобу карандаша. И, может, лязгнет шпингалет калитки, и войдёт она, и окликнет по имени. И будешь рад, счастливчик, целовать её босые ступни, которыми она шла к тебе по льду, по уголёчку, по шаткому мосточку…

Это и будет моей весной, весной творчества, весной жизни.