Второй день ветер, да такой, что гул в проводах, ходуном – отпахнутые калитки, дугой – деревья в палисаднике. И снег, снег! Его не сыплет с неба – оно в эти дни совершенно заткнуто – а несёт отовсюду: с крыш, с поленниц, с днищ перевёрнутых лодок, как бабушка пересыпала из одной горсти в другую гречневую крупу, отдувая соринки. На реке взрезало торосы, образовавшиеся во время становления льда. Выдолбленную и очищенную прорубь на глазах заносит позёмка, в снежной ватной плёнке чернеет кружок. Это дышит вода. И чтобы вылить ведро, нужно встать спиной к ветру, иначе распустит веером мимо фляги…

Пробовал что-нибудь начать, даже просмотрел юношеские, уже реликтовые наброски. Почти забытые, они, как эти торосы от ветра, обострились теперь, в пору затянувшегося молчания, когда арктически бел и безлюден чистый лист и всего забот – шелестеть рабочими тетрадями в надежде, что за ворохами бумажной мякины отыщется живительная крупинка, этакий самородный золотой камушек на дне лотка, вообще высечется спасительная Божья искорка, а там, как в песне, возгорится пламя. Но проваландался всё утро, перелопатил прорву макулатуры, забраковав большинство и отложив несколько, как мне показалось, жизнеспособных черновиков, а всё-таки ни на чём душа не обмерла так, чтобы это задыхание, затихание перед радостью работы не исчезло раньше, чем пальцы потекут по клавиатуре.

Бросил всё, взял беговые лыжи и пошёл в лес – «выгуливать» голос. И едва встал на лыжню, вместе с первыми взмахами лыжных палочек подхватил в себе стих (увидев хмурых нахохленных ворон, обсевших провисшие от снега ветки сосен):

Дальше мысли мои не раскатились, не разбежался стих, толкаясь палками ударений. Нет, вороны по-прежнему кричали – сыро и громко, в лугу ветвились волчьи и лисьи переходы, а лыжня, как волшебная игла, прошивала перелесок за перелеском, пока не соштопала эти осиновые и берёзовые лоскуты в сплошную тайгу, где смертный человек теряется бесследно, становясь незначительней обломившейся кедровой лапы или заснеженного пня. Но сколько я не плыл по сиплому зимнему лесу, под серым ненастным небом, в котором куском сливочного масла таяло февральское солнце, стих так и не ковырнулся во мне, вероятно, потому, что не нашёл, чем ему прежде стать в жизни. И что толку было колоть карандашом страницу блокнота, а снег – лыжной палкой?

Ну да ведь надобно и отдохновение от творчества! И, может быть, для того они и даны свыше – эти часы обнажившихся черновиков и торосов, чтобы присмотреться к себе и узреть что-то самое главное, образующее по сути, о чём до сих пор, при былой полноте жизни, даже не помышлял и только теперь, в гулкой бочке молчания, обнаружил отсутствие этого и живо почувствовал необходимость в нём, острую настолько, что и возобновлённая работа навряд ли восполнит эту пустоту, лишь сократит пропасть расставания между тем, кем ты был и кем сделался сейчас, по истечении назначенного срока, когда ещё ничего не нашёл, но уже осознал важность и провиденциальность самого поиска.