Сидели в ресторане на берегу замёрзшей И́и. Выпивали. Слушали в аудиозаписи сибирских соловьёв, певших то слева, то справа, – смотря по тому, где был расположен звуковой динамик. Разговаривали о жизни, о литературе. Седые. Православные. Бородатые, как лесные дядьки…

Подошёл Никитич, в недавнем прошлом директор совхоза, а нынче – управляющий на базе отдыха, год или два тому назад приведённый знакомыми писателями к вере. Рукастый, кряжистый. С маленькими соколиными глазами, глядящими цепко, но приветливо.

– Последнюю извилину выпрямили в семьдесят лет! Я теперь на свою старуху и не заглядываюсь… – смеётся, сходу вступая в разговор.

– А ты не по святым дням, Никитич! – подзадорили писатели.

– Нет, – неожиданно серьёзно сказал Никитич. – Я не могу, как вы: согрешил – покаялся, согрешил – покаялся… Если покрестился, то куда ж грешить?

И скорей по своим делам, перебирая связку ключей.