Всегда возмущает нота снисхождения, этакой моральной уступки в пользу менее развитых оппонентов, а тем паче высокомерное разглагольствование иных чернильных умников с видом третейских судей, якобы знакомых с предметом спора, их беспардонное враньё, оголтелая хула и грубый дилетантизм, выдаваемый за научное обоснование…

Всё это я говорю о критике так называемой «деревенской прозы».

Претензий много. Но едва ли не основная масса шпилек, дротиков и ядовитых стрел приходится на употребляемую «деревенщиками» диалектную лексику как специфическое отличие представляемой ими литературы, а точнее сказать – той среды, из которой эта литература, собственно говоря, произошла.

Чего только ни наслушаешься, от скольких плевков утрёшься, по каким только сальным носатым рожам ни ударишь в ответ!

Обвинения в патологической любви к областным словарям стали точкой преткновения на поле этой брани. Подозрения в фетишизации народной речи сквозят чуть ли не в каждой ехидной ухмылке. А уж рассуждений на тему художественного этнографизма, некого стилистического антуража, создаваемого «деревенщиками» за счёт привнесения в текст диалектной фразеологии, и подавно пруд пруди.

И в воздух чепчики бросают перед зданием российской словесности, и кулаками потрясают, и толпятся с транспарантами, исполнены призывов общественного возмездия и гнева, и требуют именем закона отстранить, упечь в кутузку, заставить подобру-поздорову следовать пресловутым «нормам» литературного языка. Поневоле взмолишься и рявкнешь по-шукшински: «А в чём дело, вообще-то?!»

А дело, милые наши критики, в том, что лексика героя, кем бы он ни был и в какой бы чуждой вам российской деревушке ни проживал, это его естественная, сиречь типическая черта.

А что есть типическое, если не истинное?

Таким образом, использование типической лексики – не блажь, не прихоть, но элементарная для уважающего себя художника попытка создать такой образ, который отвечал бы жизненной правде и был подлинен по сути. В этом смысле тот, кто выступает против типического (здесь – против типичности языковой), ни много ни мало, но принуждает поступиться достоверностью сотворяемого образа и подвергнуть унификации несомую писателем правду жизни, преобразовав её согласно правилам, принятым за норму в той языковой среде, в которой герои книг этого писателя никогда не существовали и поэтому не способны выступать носителями культурологических директив этой среды на практике. Вместе с тем всякая насильственная попытка всё-таки навязать героям несродный им, но диктуемый тип поведения, в частности – тип речи, есть заведомая ложь и художественная профанация.

Отдельно стоит подчеркнуть, что такого рода призывы к унификации, в нашем примере – к единообразию, литературного языка, почти всегда звучат по адресу «деревенской прозы» и представителей этой прозы как непосредственных выразителей народной этики – в первую очередь. По крайней мере, что-то не слышно схожих обвинений в ангажированности и сознательном украшательстве речи, равно как и повелений отформатировать её, речь, по утверждённому трафарету, когда разговор заходит о других «литературах», если делить их по примитивному местническому принципу, применяемому в отношении писателей «деревенской» школы. Притом что правила для всех равны, и если условный «городской» автор, фиксируя типические для своей среды черты, считается при всём при том писателем реалистичным, то есть правдиво изображающим мир своих персонажей во всём его многообразии, то почему «деревенские» писатели, делая то же самое, но на сельском материале, неизбежно оказываются по ту сторону красных флажков?

Если уж мы заговорили о предвзятости, а то и откровенной фобии в оценках «деревенской» прозы, нелишне вспомнить давний, но весьма наглядный пример.

Когда писатели-одесситы ввезли на деревянных шаландах в русскую литературу свой торгаший жаргон, наша шелудивая интеллигенция возликовала и растащила «привозную», действительно правдивую и живую речь на цитаты, восторгаясь остроумием, украсностью и «гарностью» сочинений Исаака Бабеля, Ильфа и Петрова и иже с ними вплоть до эстрадных речёвок Жванецкого. Но было ли такое, чтобы живой язык Валентина Распутина и Василия Белова, Виктора Астафьева и Фёдора Абрамова, Василия Шукшина и Евгения Носова вызвал в образованном российском обществе хоть малую толику искреннего умиления или даже простое желание воздать должное выразительности, свободе и красоте родной речи? А впрочем – тс-с-с! Толерантность! Нишкни, русский ватник! Как бы в красно-коричневые не записали…

Истинно прав был Достоевский: ни один другой народ не оплёвывает себя так самозабвенно, как это делают русские.