Время близилось к полуночи.

Ильбар Ахметович лежал в тяжелой, гнетущей полудреме, считая про себя и пытаясь уснуть, слившись всем телом и сознанием с безмолвной, пугающей темнотой комнаты.

Тихий, вкрадчивый стук в оконное стекло заставил его вздрогнуть и открыть глаза.

– Это он! О, боже! – пронзила его острая и жгучая, как раскаленная стрела, мысль, и ему захотелось вдруг умереть, избавиться скорее от этого наваждения, этого кошмара, превратившего его жизнь в адскую пытку.

Стук повторился. Ильбар Ахметович, откинув привычным движением одеяло, сел и, нащупав ступнями ног стоявшие возле кровати тапочки, застыл на какое-то мгновение, словно не зная, что делать. И лишь когда стук прозвучал в третий раз, встал и, подойдя к окну, медленно приоткрыл штору.

Да, это был он. Бледное, осунувшееся лицо, глубоко впавшие неподвижные глаза, плотно сжатые губы, темные и влажные, словно выпачканные свежей кровью, – все это было до боли ему знакомо.

Ильбар Ахметович смотрел на него словно завороженный, чуть пошатываясь и тяжело дыша. Это длилось несколько минут. И вот, наконец, по чуть приоткрывшимся губам пришельца скользнула ядовитая презрительная усмешка, от которой у Ильбара Ахметовича всегда холодело внутри, и сразу вслед за этим наступило облегчение: эта усмешка была признаком того, что незваный гость сделал свое дело и теперь должен уйти. Так было всегда. Так случилось и на этот раз. Угрожающе взглянув на Ильбара Ахметовича и сверкнув очами, призрак медленно исчез, словно растворился в темноте.

Закрыв штору и смахнув со лба капельки холодного пота, Ильбар Ахметович вернулся к своей кровати и, тяжело вздохнув, ощупал рукой свою голень. Да, так и есть. Пальцы его сразу же ощутили полость обнаженного мяса, источавшую теплую липкую сукровицу.

Отдернув со страхом и отвращением руку, Ильбар Ахметович разом обмяк и опустил голову.

Этот призрак… раньше он приходил редко, раз в месяц, не более. Теперь он зачастил, стал являться к нему в конце каждой недели, а в полнолуние – чуть ли не каждый день, как правило, в полночь. И каждый раз после его визита на голени у него открывалась язва, глубокая, кровоточащая и очень болезненная. Мучила она его обычно день-два, потом сама собой заживала, но лишь до следующего появления призрака. И так происходило уже четыре года. И сколько ему еще предстояло мучиться, одному богу было известно…

В отчаянии Ильбар Ахметович схватился руками за голову, и из груди его непроизвольно вырвался тяжелый стон.

Уже в следующую минуту дверь комнаты чуть скрипнула, и кто-то робко вошел в спальню.

– Ильбар, тебе плохо, милый? – услышал он тихий и встревоженный голос жены.

– А, это ты! – мрачно бросил он, не скрывая своего недовольства появлением супруги. – Зачем надо было вставать, приходить сюда, спала бы себе спокойно!

– Можно, я включу свет? – неуверенно, словно боясь его раздражения, спросила жена.

– Не надо! – резко ответил Ильбар Ахметович. – У меня болит голова. И вообще, мне хочется одиночества и покоя.

– Не сердись, дорогой, я не могла иначе, – мягко и сочувственно проговорила она. – Тебя, наверное, опять мучили эти ночные кошмары…

В темноте Ильбар Ахметович смутно, скорее по наитию, различил, как жена прошла через комнату и села в кресло, стоявшее напротив его кровати.

Он не видел ни ее глаз, ни выражения лица, но совершенно отчетливо представил ее грузное, тяжелое тело, развалившееся в кресле, ее полные обвислые груди, выбивавшиеся из прорези домашнего халата, короткие, испещренными синими варикозными узлами ноги, и ему захотелось, чтобы эта женщина как можно скорее покинула его спальню.

В объятой мраком комнате долго царило молчание.

– Послушай меня, Ильбар, – все так же тихо, но с явными признаками волнения заговорила жена. – Ты мучаешься, страдаешь уже не первый год и прекрасно знаешь причину своих страданий. Понимаю, тебе, возможно, надоело слушать это каждый раз, но не сердись, ты сам знаешь, на тебе лежит большой грех и жизнь твоя окружена тяжелой кармой, смягчить и рассеять могут только глубокое раскаяние и стремление…

– Опять ты за свои идиотские проповеди, мать твою… – с возмущением прервал ее Ильбар Ахметович. – Начиталась там всяких мистиков и шизиков и не знаешь теперь, куда выплеснуть скопившуюся в мозгах муть!

– Не сердись, прошу тебя, – продолжала она, терпеливо снося его грубости и не изменяя своего увещевательно-молящего тона. – Ты же знаешь, что страдаешь не один, всем нам тяжело. Я давно уже живу на одних лекарствах. У детей жизнь не ладится. Гульшат дня светлого не видит, муж пьет, гуляет. У Ансара дети уродцами рождаются…

– Замолчи, сука! – опять не сдержавшись, рявкнул на жену Ильбар Ахметович. – Коли сама бы родила нормальных детей, то и они бы нормальных рожали. Это все от твоего дурного характера и дурной крови!

– Неправда! – всхлипнула жена. – Тут не моя дурная кровь, тут твоя, твоя… тобой безвинно пролитая кровь всему причина. Думал, угробили парня, закопали в землю, и все забылось, заросло травой. Нет, этой твоей черной кармы еще на весь наш род хватит, на внуков и правнуков…

– Убирайся! – Ильбар Ахметович стал медленно вставать с кровати. – Убирайся отсюда, пока я…

На какое-то мгновение ему показалось, что сквозь темноту он видит жену, ее наполненные ужасом глаза, дрожащие плечи. И жена, казалось, тоже видит его. Он знал, что в минуты гнева бывает страшен. Особенно страшными становились его глаза, выкатившиеся из орбит, мутные, налитые кровью. В такие минуты он как-то случайно увидел себя в зеркале. Жена говорила ему, что боится этих глаз больше всего на свете.

И она еще раз подтвердила это. Уже в следующее мгновенье послышались легкие торопливые шаги, скрип открываемой двери, на пол легла полоса света и тут же затухла. Ильбар Ахметович понял, что остался в комнате один.

Уняв гнев и раздражение, Ильбар Ахметович снова улегся на кровать и, запрокинув за голову руки, предался размышлениям.

Какой-то внутренний голос, внутренний двойник подсказывали ему, что жена, конечно, была права, призывая его к покаянию. Он и сам постоянно ощущал эту тяжкую нажитую им карму, угнетавшую его, не дававшую жить спокойно и свободно, чувствовал, что щупальцы этой кармы, этого невидимого сгустка темной отрицательной энергии подбираются к его родным, близким, разрушают их жизнь и здоровье, но чтобы признать свою вину, покаяться перед людьми… нет, на это у него не хватало ни сил, ни смелости.

Как человек, видавший виды и познавший жизнь во всех ее ипостасях, Ильбар Ахметович понимал, чем все это чревато, что он найдет, а что потеряет, и какие мутные волны могут захлестнуть его жизнь, его будущее, если он проявит хоть малейшую слабинку. И конечно же, в минуты сомнений он думал о ней, той единственной, которая залетела светлячком в его жизнь, которую любил и с которой не мыслил расстаться.

Ее звали Файруза. Неудержимую любовь и влечение к ней он познал, когда она была совсем молоденькой, смазливой девчонкой, немножко наивной и глупой, как и все девчата в ее возрасте.

Откормленный бугай, опытный самец и сельский щеголь, Ильбар Ахметович быстро овладел не только телом, но и сердцем девушки, превратив ее в беспрекословную послушницу, преданную ему до мозга костей, некое подобие влюбленной зомби.

Файруза неплохо пела, и Ильбар Ахметович очень ловко и искусно пользовался этим, поддерживая любые ее начинания в вокале, возвеличивая малейшие ее успехи на сцене и всячески укрепляя в ней уверенность в ниспосланном ей божьем даровании. Пользуясь своими широкими связями, он даже помог ей выпустить несколько аудиокассет с альбомами ее песен. И это сразило девушку, что называется, наповал.

В его же обычной жизни она была отнюдь не певицей, была просто женщиной, готовой исполнить любую его волю, любое желание, женщиной, которую он боготворил и с помощью которой иногда заполнял пустоты или мрачные дни своей жизни, уединяясь где-нибудь подальше от людских глаз и предаваясь бесшабашному сексу.

Вот и сейчас ему хотелось, как это уже бывало не раз раньше, вскочив с кровати, уйти вон из этого дома, сесть в автомобиль, умчаться с ней в неведомую даль и, забыв обо всем на свете, броситься в море любви и наслаждений, плавая и барахтаясь в нем до полного изнеможения.

Увы, в последнее время он стал все реже и реже делать это. Что-то переломилось в их отношениях. Все чаще он, теряя уверенность в себе, впадал в депрессию и терпел неудачи на любовном лоне. Файруза не могла не заметить этого. Она весьма болезненно реагировала на происходящие в нем безрадостные изменения, жаловалась, что кто-то прибег к чарам и магии, навел на него порчу, предлагала даже съездить к какому-то колдуну-отшельнику, якобы славящемуся своим уменьем лечить людей и снимать всякую порчу.

Теперь, лежа в постели и вспоминая об этом, Ильбар Ахметович вдруг неожиданно для себя как бы прозрел и проникся хотя и странной, смешной, на первый взгляд, но вполне приемлемой в его положении идеей: а что, если и в самом деле съездить к этому колдуну, поговорить с ним искренне, откровенно и попробовать хотя бы чуточку изменить свою жизнь или поставить какую-то преграду на пути этого назойливого призрака, избавиться, наконец, от этой отвратительной раны на ноге.

Обычно, воспылав каким-нибудь желанием, Ильбар Ахметович уже не мог совладать с ним.

Привстав и прислонив подушку к спинке кровати, Ильбар Ахметович налег на нее своими мощными лопатками и, взяв с тумбочки всегда оставляемый им на ночь сотовый телефон, набрал номер.

Ему пришлось довольно долго дожидаться, пока знакомый сонный голос не пробормотал лениво и чуть недовольно:

– Ну, кто это? Я слушаю вас.

– Ты слишком крепко спишь, Файруза, – твердым, не терпящим возражения тоном проговорил Ильбар Ахметович, недовольный тем, что ему пришлось звонить возлюбленной несколько раз.

– А, это ты! А почему так поздно? Случилось что-нибудь? – сразу взяла сон в руку девушка, учуяв, видимо, его плохое настроение.

– Ничего особенного. Он опять приходил, и у меня снова открылась язва на ноге, – несколько смягчил тон Ильбар Ахметович. – Мне все это чертовски надоело. Надо что-то делать, иначе я просто не выдержу…

– О, Ильбар! – произнесла дрогнувшим голосом Файруза. – Если бы я смогла хоть чем-то помочь…

– Ты говорила о каком-то старом колдуне… Что это за человек и где он живет?

– Живет в лесу. В километрах тридцати отсюда. К нему в прошлом году ездила моя тетка. Кажется, он удмурт, когда-то жил и работал в городе. Говорят, даже имеет ученую степень, преподавал в университете. Потом то ли с ним, то ли с его семьей что-то случилось, и он ушел от людей, уединился в лесу. А почему ты спрашиваешь?

– Я хочу съездить к нему.

– Вот как? Ты все-таки решил. Тогда поедем вместе. Я знаю дорогу, да и вдвоем веселее будет.

– Ты думаешь? – Ильбар Ахметович чуть грустно улыбнулся. – Ну, хорошо. Тогда слушай меня. С утра у меня будет совещание в доме культуры. Закончится оно к полудню, потом… Словом, часика в три мы сможем выехать. Я думаю, это хорошее время. Начнет уже смеркаться. Незачем кому-то видеть, куда мы едем…

– Хорошая все-таки эта штуковина – джип, – думал с удовольствием Ильбар Ахметович, сидя за рулем автомобиля, легко и в то же время стремительно несущегося по покрытому снежной коркой асфальту.

Впереди начинался лес, предвещавший покой и тишину.

Ильбар Ахметович искоса взглянул на сидевшую рядом Файрузу. Она ехала, чуть вобрав голову в приподнятый ворот роскошной норковой шубы – его недавнего подарка симпатичной пассии. Кольца чернокудрых волос обрамляли ее тонко очерченный профиль, длинные густые ресницы лежали остренькими стрелками на белых припудренных щеках.

– Ты не выспалась сегодня? – с тонким намеком и некоторой долей наигранной ревности спросил Ильбар Ахметович.

Файруза словно не расслышала его вопроса.

– Слева от дороги будет каменистый овраг, там свернешь вправо на грунтовую дорогу, – проговорила она, не меняя своей позы, – а когда доедешь до просеки, снова повернешь вправо и углубишься в лес.

– А вон мы куда! Ну, я знаю это место, – заулыбался Ильбар Ахметович. – Раньше там стоял кордон и жил один лесник. Потом он умер и кордон снесли. Так, выходит, этот колдун там и обосновался. Ну, ну…

Они ехали по проторенной бульдозером неширокой лесной дороге, по обеим сторонам которой высились одетые в зимнее убранство ели, когда Файруза, сидевшая доселе молча, вдруг подняла голову, встряхнула кудряшками и запела тихим, тоскливым, чуть дрожащим голосом:

– Файруза, что за концерт? И что за грусть? Тебе что, плохо со мной? – недовольно буркнул Ильбар Ахметович, но Файруза, не обращая внимания на его слова, продолжала:

Прекратив петь, она неожиданно закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Ты что? – сразу остановил машину Ильбар Ахметович. – Что на тебя напало? Ты же сама уговаривала меня поехать к этому колдуну, а теперь сидишь и льешь слезы!

– Извини, – подняла голову Файруза, утирая глаза, – извини, милый, но я и сама не знаю, что со мной происходит. Какая-то тоска. Предчувствие чего-то недоброго…

– Хорошо, давай повернем обратно! – пожал плечами Ильбар Ахметович.

– Нет, нет, едем, едем! – замахала руками Файруза. – Надо встретиться с этим бабаем, поговорить. Иначе все начнется сначала, и не будет конца нашим бедам…

Спустя некоторое время просека закончилась, и они выехали на окруженную плотным кольцом старых почерневших деревьев лесную поляну, на краю которой под высоким ветвистым дубом стояла небольшая бревенчатая избушка с покосившимися, чуть освещенными окнами, низеньким, наспех срубленным крылечком и старой дощатой дверью. Подъехав поближе к избушке, они остановились. Первой вышла из машины Файруза. Она поправила шубу и, осмотревшись по сторонам, как-то боязливо поежилась. Ильбар Ахметович чуть замешкался. Расстегнув свою дубленку и бросив на заднее сиденье шапку, он проверил в кармане пиджака деньги и лишь после этого открыл дверцу. Ступив на землю, он застонал и поморщился.

– Черт, нога! Эта язва доконает меня…

Файруза подбежала к нему, взяла под руку, и они заковыляли по узенькой утоптанной тропинке к жилищу колдуна.

Это был бледный, худощавый старик лет семидесяти, с спускающимися до плеч седыми волосами и заросшей седой бородой. Глаза его смотрели прямо и источали синеву ясного, озаренного солнцем неба. Он сидел возле окна за грубым деревянным столом, на котором не было ничего, кроме двух горевших голубоватым пламенем свеч в замысловатых старинных подсвечниках.

Ответив тихо и невнятно на приветствие, он кивком головы указал гостям на два табурета, стоявших посреди избы напротив его стола. Гости сели.

Ильбар Ахметович огляделся. Настоящая лесная избушка. Слева в углу – деревянная кровать, заправленная небогатой, но чистой постелью. Справа – небольшая печь, от которой тянется к противоположной стене старая ситцевая занавеска, закрывающая пространство между стеной и печью. Еще когда Ильбар Ахметович входил в избу, ему показалось, что занавеска как-то странно заколыхалась и за ней послышалось нечто вроде приглушенного стона или тяжелого вздоха. Впрочем…

Старик не давал им слишком отвлекаться, притягивая все их внимание своим пристальным изучающим взглядом и всем своим необычным обликом – обликом мудрого угрюмого старца.

– Нам, наверное, следует… – начал было Ильбар Ахметович, но колдун жестом руки остановил его и проговорил тихим глухим голосом:

– Не надо. Я знаю, кто ты и зачем явился сюда. – Он посмотрел в глаза Ильбару Ахметовичу. – Вижу, ты страдаешь, давно уже, и твои страдания день ото дня становятся все более невыносимыми. Так скажи, виновен ли ты?

Ильбар Ахметович чуть потупил взгляд.

– Есть правый суд, – сказал он недовольно и мрачно. – И если бы я был виновен, то не стоял бы здесь перед тобой, а находился бы в другом месте. Где – сам знаешь… Дело мое прекратили, значит, я не виновен.

Старец ничего не сказал на это.

В подернутом сиреневой мглой квадрате окна показался краешек оранжевой луны. Вскоре призрачные ее блики упали на поверхность стола.

Старик вытащил откуда-то хрустальный шар и положил его перед собой. Склонившись над ним, он стал что-то шептать и приговаривать. Зрачки его глаз расширились, лицо еще более побледнело, выделив глубокие морщины на лбу и впалых щеках. Еще миг – и губы его под усами задвигались, выговаривая странные и страшные своей отрывистостью и бессвязностью слова:

– Тихо… Тихо… Туман рассеивается… Ночь, темная ночь… Лес, деревья, огонь… Огонь пышет жаром…

Ильбар Ахметович сидел, слушая с каким-то жутковатым видом отвратительное бормотание старого колдуна. По всему его телу вдруг пробежал жар, потом его сменил мертвенный холод, потом снова нахлынул жар, вслед за этим тело его обмякло, руки словно налились свинцом, и он вопреки своему желанию и воле погрузился в тяжелую дрему, сквозь которую стали проступать видения, сумрачные, далекие и до боли знакомые…

Ночь, лесная поляна. Посреди с треском горит костер. Искры его, словно светлячки, взлетают вверх, растворяясь в вышине темного ночного неба.

Он весь во власти этой темной августовской ночи, жаркого пламени костра, он пирует с друзьями. Друзья его, вот они, сидят рядом, чуть угрюмые, ушедшие в себя, точно языческие истуканы. Один из них – толстяк с круглым лоснящимся лицом, толстыми губами и маленькими бегающими глазами. Второй – широкоплечий, накаченный амбал с угрожающе выпяченной нижней губой и взглядом потенциального убийцы. Третий, четвертый, пятый… Эти мерзкие, отвратительные рожи. В другой раз он не стал бы и садиться с ними рядом. Но сегодня они нужны ему, нужны, как помощники, как бессловесные послушные роботы.

Он смотрит на часы. Нервы его на пределе, но вот слышится звук приближающегося мотоцикла, и через минуту-другую перед ними предстает он, Ислам, красивый, спокойный, невозмутимый, тот самый Ислам, которого он так жаждал видеть и за которым специально посылал своих людей.

– Присаживайся! – мрачно бросает он Исламу, указывая на специально оставленное свободное место в кругу сидящих и подавая гостю стакан с водкой. – На, выпей, а потом расскажешь всем, какой небывалый урожай собрал с тех шести гектаров земли, которые отсудил у моего колхоза…

Выпив, Ислам беззастенчиво улыбается и пожимает плечами.

– Да что там урожай! Сколько бы не собрал, все – в общую копилку. Ведь земля наша, общая, и дела общие…

Услышав слова Ислама, он встает. Лицо его бледнеет, глаза наливаются кровью.

– Все наше, общее, говоришь, а сам судишься. На, получай, паскуда!

Пригнувшись и откинув назад ногу, он с силой бьет ею в челюсть Ислама, из его раскрытого от боли и удивления рта брызжет на землю кровь, сыпятся осколки разбитых зубов.

И тут, словно коршуны, на него набрасываются остальные.

– Прекратите, изверги! – кричит Ислам, сжавшись в комок и прикрывая руками голову. – Ведь убьете же! Не себя, детей жалко! Они еще маленькие!

Слов его никто не слышит. И лишь когда забрызганное кровью тело неподвижно застывает на земле, все молча возвращаются на свои места и, налив водки, пьют торопливо, взахлеб, чтобы скорее успокоить кровь, заглушить ужас и страх от закончившейся кровавой бойни.

Видя, что тело Ислама, избитое, окровавленное, еще не охладело и в нем все еще бьются последние импульсы жизни, он идет, идет страшный и бледный к стоящему неподалеку газику, садится в него и, заведя, направляет в сторону лежащего на земле тела. Газик слегка подпрыгивает, словно проехав по мягкой болотной кочке…

Сделав свое дело и возвратившись к костру, он вынимает из внутреннего кармана пиджака сверкающий вороненым блеском пистолет и произносит, задыхаясь и дрожа всем телом, те страшные, звучащие, как удар молота, слова, которые потом навсегда скроют тайну этого жуткого злодеяния.

– Мы только что совершили преступление. Совершили убийство. Здесь у меня девять патронов. Или все вы сейчас умрете, или дадите клятву, что нигде, никому, ни при каких обстоятельствах не расскажете, что здесь произошло. Иначе… Иначе я уже сказал…

И лишь после того, как они клянутся, клянутся своими предками, отцами, матерями, детьми и женами, он отдаст свое последнее распоряжение:

– Отнесите тело на дорогу. Пусть все думают, что он пьяный упал с мотоцикла, потерял сознание и через него случайно проехала машина…

– Прекрати, сейчас же прекрати, проклятый старик! – кричит Ильбар Ахметович, приходя в себя от своего же истошного вопля. Он открывает глаза и, вскочив с места, ошалело озирается по сторонам.

Изба. За столом – колдун. Рядом, испуганно вцепившись в него руками, стоит Файруза.

– Что за спектакли ты устраиваешь? – окончательно придя в себя и ощутив внезапный приступ ярости и возмущения, рванулся к старику Ильбар Ахметович. – Я пришел к тебе по доброй воле, надеясь на твою помощь и поддержку, а ты что вытворяешь!

Файруза едва удержала его.

И тут он опять услышал шорох и чей-то вздох за занавеской у печки.

– Скажешь ты мне, наконец, ничтожный старикашка, кто там у тебя прячется? – закричал он на колдуна. – Впрочем, можешь не говорить. Я знаю, знаю, кто там! Там прячется этот ходячий труп, этот призрак!

Вырвавшись из объятий Файрузы, Ильбар Ахметович, словно безумный, бросился к печи и рывком сдвинул занавеску. На сколоченных за печкой нарах сидел, презрительно улыбаясь… Ислам.

– Наконец-то ты попался мне! – закричал, не помня себя, Ильбар Ахметович. Схватив сидевшего за грудки, он приподнял и ударил его головой в лицо, а затем стал яростно трясти, ругаясь благим матом.

Истошный детский вопль, умоляюще-плачущий голос Файрузы и боль от ее вцепившихся в шею рук привели Ильбара Ахметовича в чувство.

Очнувшись, он увидел перед собой сидящего с окровавленным и искаженным от боли и испуга лицом юношу. Из его рта и носа стекали струйки слюны и крови, которые падали на руки Ильбара Ахметовича, сжимавшие старый драный свитер на груди несчастного.

– Что ты наделал, Ильбар! Ты совсем потерял разум! – плакала Файруза, все силясь оттащить его подальше от сидящего на нарах подростка.

Осознав, наконец, все происходящее, Ильбар Ахметович покорился Файрузе и вернулся на свое прежнее место.

– Мне жаль, что так получилось, – чуть холодно сказал старик, убирая со стола свой хрустальный шар. – Этот мальчик недавно лишился рассудка, и отец оставил его у меня на три дня, надеясь на излечение. Что ж, сей отрок имел случай убедиться, что есть недуги более тяжкие и опасные, чем его. И это вселяет надежду на его выздоровление. А тебе, страдалец, надо просто покаяться. Еще преподобный Серафим Саровский говорил, что немногих удерживает грех, большинство сами за свой грех держатся.

– Я – мусульманин! – с раздражением заметил Ильбар Ахметович.

– Что ж, если так, то в Третьей Суре Священного Корана сказано: «Что бы вы ни сделали доброго, никогда его не будут отрицать за вами. Поистине, Аллах знает богобоязненных!»

– Покаяться! Я уже много раз такое слышал и ничего сверхумного в этом не нахожу. Вопрос в том, как покаяться, что я должен конкретно сделать. Построить на свои деньги храм, мечеть, как раньше делали воры и разбойники, а сейчас делают бандиты и мафиозники? Уйти от мирской жизни и уединиться где-нибудь в горной пещере? Взять на себя чью-то вину, сдаться властям и пойти добровольно в заточенье или на виселицу? Или раздать все свои деньги нищим, а самому ходить босиком? Тогда к чему все это покаяние?

– Надо покаяться прежде всего перед теми, кому ты причинил горе и страдания, а там уже сам Господь подскажет, как быть дальше. И не притворствуй, страдалец, я ведь все видел и все узрел, когда смотрел в хрустальный шар и когда разум твой временно покинул твое тело и совершил волею Господа путешествие в ту роковую ночь…

Некоторое время Ильбар Ахметович стоял, молча уставившись глазами в пол и нахмурив брови. Файруза тоже стояла молча возле него, тихонько плача и утирая платочком слезы. Вид ее был жалок и беспомощен. Видимо, она впервые начинала понимать истинный смысл всего происходящего.

– Уж если говорить по большому счету, – нарушил затянувшееся молчание Ильбар Ахметович, подняв взгляд и устремив его на старца, – то каяться в грехах должен весь мир. Короли, диктаторы, президенты веками завоевывали и уничтожали целые народы, угнетали своих подданных, убивали их, заживо гноили в тюрьмах. На войне каждый убивает десятки, сотни людей. Из-за чьей-то беспечности, безмозглости бесчисленное множество людей гибнет в авариях, крушениях, катастрофах. Где же всеобщее покаяние? Где же искупление грехов? Где, наконец, кара Господня?

– Можешь ты мне назвать хоть одного тирана, завоевателя, душегуба, который бы закончил свой жизненный путь во славе и любви народной?

– Ты не убедил меня, старик. Я не виноват больше других и мне не в чем каяться, – зло и угрюмо заключил Ильбар Ахметович.

Колдун помолчал, обернувшись, посмотрел в окно, в котором уже не было видно ни луны, ни ее призрачного отблеска, и вдруг неожиданно для Ильбара Ахметовича спросил:

– Твоя спутница, ведь она не жена тебе?

– Нет, а что? – насторожился Ильбар Ахметович.

– Ты любишь ее?

Казавшиеся бестактными и неуместными вопросы колдуна вновь пробудили только что улегшийся гнев в душе Ильбара Ахметовича.

– Да, люблю. Говори, к чему клонишь, старик!

Колдун как-то странно посмотрел на него.

– Оставь ее здесь сегодня. Пусть она отдохнет до утра, успокоится. Завтра сюда должен приехать с супругой один хороший человек из райцентра. Он отвезет ее домой.

– Жалкий старикашка, что ты плетешь? Рехнулся совсем? – вспылил Ильбар Ахметович, чувствуя, как в голову ему вновь ударила кровь и в глазах заметались искры. – Ты – не колдун! Ты – мошенник и шарлатан! К тому же старый развратник. Мало тебе этого свихнувшегося пацана, тебе еще и молодую девицу захотелось?

Он сунул дрожащую руку в карман пиджака, вытащил оттуда пачку сторублевых купюр и, распечатав их, бросил в сторону старика.

– Это тебе за работу, ловелас-неудачник!

Кредитки, разлетевшись, упали на стол и на пол.

– Пойдем отсюда! – гневно выговорил Ильбар Ахметович и, взяв Файрузу за руку, потащил ее к выходу.

Когда они вышли, по поляне гулял живой ветерок и в воздухе кружились мелкие и колючие снежинки – предвестники первых холодных зимних метелей.

Оглядевшись, Ильбар Ахметович заметил недалеко в кустах невысокий деревянный сруб, в который стекала по желобку родниковая вода.

– Принеси, пожалуйста, из машины полотенце и мыло, я помою руки, – попросил он Файрузу, стоявшую неподвижно возле крыльца, и девушка молча повиновалась.

Умывшись и приведя себя в порядок, они сели в машину.

Прежде чем завести ее, Ильбар Ахметович откинул раскладной столик, вынул из бара начатую бутылку коньяка, закуску и, налив коньяк в стаканы, посмотрел на Файрузу чуть улыбающимися, но все еще красными от возбуждения глазами.

– Давай выпьем! Отличный коньяк, он сразу снимет нервное напряжение. Черт с ним, с этим выжившим из ума стариком и его слюнявым пациентом. У них свои дела, у нас свои. И больше, надеюсь, наши пути-дороги не пересекутся.

– Мне почему-то страшно, – произнесла плачущим голосом Файруза, ежась и вбирая голову в плечи.

– Чего ты боишься? – взглянул на нее исподлобья Ильбар Ахметович.

– Не знаю. Просто боюсь и все.

– Выбрось из головы! Пей! Нельзя же нам опускаться до уровня каких-то отшельников, лесных дикарей!

Придвинувшись к Файрузе, он шутливо потрепал ее за мочку уха.

– Ну?

Вздохнув, Файруза отпила несколько глоточков и поставила стакан на столик. Ильбар Ахметович залпом выпил свой коньяк, закусил и, убрав все обратно в бар, стал заводить машину…

Они ехали по уже знакомой лесной просеке. Ночной зимний лес был особенно красив. Искрящиеся при свете фар снежинки. Покрытые снегом высоченные ели, похожие в темноте на облаченных в доспехи гигантских воинов…

Ильбару Ахметовичу не была чужда лирика. В молодости он даже писал стихи. И будь другое время, он бы просто любовался этим лесом, этими елями… Но сейчас ему хотелось скорее вырваться из лесного коридора, вырваться на свободу, лететь словно на крыльях туда, где он мог бы вновь вкусить ласки своей возлюбленной и окончательно расслабиться. Желание это было столь велико, что он даже забыл про боль в ноге.

Вскоре просека кончилась, и автомобиль, поднявшись на пригорок, выехал на ровную грунтовую дорогу. Еще минут десять езды, и они будут на автотрассе. А там…

Ильбар Ахметович переключил скорость, нажал на газ, и машина рванулась вперед, прорезая белую пелену кружащихся снежинок.

– Езжай, пожалуйста, потише, Ильбар. Ведь видишь, буран, гололед, – коснулась его руки Файруза.

– Да успокойся, дуреха! – засмеялся Ильбар Ахметович. – В первый раз, что ли? На этой бронемашине можно Северный полюс объехать!

Он погнал машину еще быстрее. И тут он заметил впереди какой-то мерцающий огонек. Что это? Машина? Но почему огонек такой странный, все время дрожит и меняет цвет, словно пульсирующая звезда?

– Ильбар, сбавь скорость, прошу тебя. Сейчас будет поворот на основную дорогу! – взмолилась Файруза, с тревогой озираясь по сторонам.

– Какой, к черту, поворот? – на миг растерялся Ильбар Ах метович. – Ты же видишь, впереди свет машины. Она продолжает ехать вперед, а за автотрассой, сама знаешь, никакой дороги нет. Значит, до поворота еще далеко.

– Какая машина? Там нет ничего. Только поворот. Ильбар, приди в себя!

Прижавшись к стеклу, Ильбар Ахметович посмотрел вперед и не поверил своим глазам: огонек словно остановился, стал медленно расплываться, превращаясь в какой-то бледный, светящийся контур.

– Тормози, тормози! Вон уже поворот, там овраг! А-а-а! – заверещала Файруза, схватившись руками за щеки.

Ильбар Ахметович смотрел, как завороженный, на контур, который уже в следующий миг принял очертания человеческой фигуры, стоявшей на дороге, прямо на пути их движения. Вот уже заметны лицо, впавшие глаза, застывшие в презрительной улыбке губы…

– Это он, он, призрак! – вскричал в ужасе Ильбар Ахметович, чувствуя, как теряет контроль над своими действиями.

Когда он опомнился, машина уже, сбив дорожные столбы, кувыркаясь, летела в овраг. Звон разбитого стекла, скрежет металла, хруст костей и агония живой человеческой плоти перемешались, слившись в то, что можно было назвать лишь адом.