В апреле 1922 года Антуана де Сент-Экзюпери призвали на обязательную службу в армию. Вероятно, измученный безденежьем, он с облегчением перешёл на казённое довольствие. По собственной просьбе его определили в воздушные войска. Выбор, скорее всего, объяснялся воспоминанием о ни с чем не сравнимых впечатлениях от первого полёта в двенадцатилетнем возрасте.

Французам всегда было свойственно стремление ввысь, в небеса.

21 ноября 1783 года известный учёный, физик и химик Жан Франсуа Пилатр-де-Розье и маркиз Франсуа д’Арланд на воздушном шаре, изобретенном их друзьями братьями Монгольфье, поднялись в воздух, ознаменовав высочайшую веху в истории человечества, положившую начало свободным полетам. Через два года французский аэронавт Жан Бланшар перелетел на воздушном шаре через Ла-Манш, что явилось предвосхищением эпохи воздушных путешествий.

20 мая 1784 года три экстравагантные аристократки: маркиза Монталембер, графиня Подена и мисс де Лагард поднялись на привязанном воздушном шаре в Париже и благополучно опустились на землю.

Первый свободный полет воздушного шара. Старинная гравюра

27 декабря 1804 года в Марселе совершила свой первый полёт на воздушном шаре вместе с мужем бесстрашная Софи Бланшар. После гибели супруга она стала первой женщиной-пилотом собственного воздушного шара и первой, для кого воздухоплавание превратилось в профессию. Она по воле Наполеона осуществляла ночные полёты, часто оставалась в воздухе всю ночь и погибла при крушении шара.

В ноябре 1906 года братья Габриэль и Шарль Вуазен открыли первое в мире предприятие по выпуску летательных аппаратов с двигателями. Опыт с аппаратом с машущими крыльями оказался неудачным. Но уже через год фирма стала выпускать самолёты с неподвижными крыльями, и в итоге такие аппараты составили основу французской авиации.

В 1914 году, во время Первой мировой войны, французский военный лётчик Ролан Гарро впервые совместил пулемёт с главной осью самолёта. Это сняло все проблемы применения огнестрельного автоматического оружия при ведении воздушного боя.

Ещё до окончания войны некоторые заводы стали производить мощные самолётные двигатели, а инженеры братья Сегуин и Луи Рено увеличили мощность до 300 лошадиных сил. Новшество имело огромное значение для развития авиации.

Ролан Гаррос

Эта книга – не об истории французского воздухоплавания, иначе описание его главных вех заняло бы десятки страниц. Поэтому ограничимся несколькими эпизодами.

Авиационные подразделения французской армии приобрели громкую славу, затмевая самые некогда престижные войска – кавалерию. Авиационные войска были столь молоды, что даже не имели собственной формы, и когда офицерам-пилотам приходилось участвовать в парадах, разномастностью обмундирования они создавали несколько неряшливое и комичное впечатление. «У них для нас ещё нет формы, – написал Антуан домой. – Мы бродим в нашем гражданском одеянии и выглядим крайне глупо».

В конце концов форму выдали, но лучше бы не выдавали: изготовленная по некоему среднему размеру, она нелепо и смешно смотрелась на нестандартной фигуре Антуана.

Если он рассчитывал сразу взлететь в небо, то напрасно. Призывники не обучались лётному делу; это право принадлежало офицерам, завербованным на военную службу; Антуан же относился к категории «наземных рабочих». Жили рабочие – кто как устроится, но зато их кормили. Часть располагалась под Страсбургом, и молодой человек, торопливо поужинав, отправлялся в город на трамвае.

Матушка посылала ему на квартиру сто двадцать франков в месяц (для мадам де Сент-Экзюпери это была очень большая сумма!), и он снял комнату со всеми удобствами в доме на главной городской улице. Там Антуан мог принять ванну, выпить кофе и позвонить домой, поскольку в число удобств входил и телефон.

Высшие военно-морские учебные заведения не сочли удовлетворительной подготовку абитуриента Сент-Экзюпери, однако его знаний хватало на чтение курса лекций другим новобранцам по аэродинамике и устройству двигателя внутреннего сгорания. «Только подумать, – писал Антуан матери, – я собираюсь начать преподавать в ожидании, пока меня самого начнут учить летать. Вот смеху-то! Можно ли меня представить в роли педагога?»

Постепенно стали вырисовываться две возможности подняться в небо. Первая – послужить дополнительный год в армии, отправившись на военную базу в Марокко и там, на военном аэродроме, обучиться лётному делу. Вторая – в свободное от службы время брать частные уроки и, сдав обязательный курс, получить лицензию гражданского пилота.

Второй путь казался более привлекательным, но для этого требовалось где-то изыскать 2000 франков. Собственно, вариантов не было: Антуан мог получить их только из дома, от матери. Мадам де Сент-Экзюпери после неоднократных настоятельных просьб сына вынуждена была занять эту сумму в банке.

И вот мечта сбылась, даже с избытком; неумелому пилоту, едва отдышавшись, приходилось подниматься в воздух по несколько раз в день. Поначалу дыхание перехватывало, дрожали руки, сжимающие штурвал, спазмы грозили вывернуть организм наизнанку. Но воля подчиняла природу. Скоро он уже мог писать матушке: «Я летаю по утрам, когда безветренно и тихо. Мы приземляемся по росе, и мой мягкосердечный инструктор собирает маргаритки для „неё“». На самом деле от нарисованной идиллии было далеко: случались настолько острые моменты, что Антуан признавался в письме Шарлю Саллю: «Я до сих пор не понимаю, как мне удалось вернуться на землю».

Впоследствии эти впечатления обогатились колоритными подробностями. Якобы наблюдавший за злоключениями самолёта в воздухе полковник, командир части, приветствуя чудом оставшегося в живых лётчика, сказал: «Сент-Экзюпери, вы никогда не разобьётесь в самолёте, поскольку это могло уже случиться сегодня».

Своей цели Антуан достиг – получил лицензию гражданского пилота.

С матерью он делился сокровенным – своей любовью к полётам. В одном из писем он рассказывал: «Я обожаю эту профессию. Вы не можете себе представить то спокойствие, то уединение, которое находишь на высоте 12 тысяч футов тет-а-тет с двигателем. И этот очаровательный дух товарищества там внизу, на лётном поле. Дремлешь урывками, лёжа на траве, в ожидании своей очереди… подняться в воздух… и обмениваешься рассказами. Они изумительны. Это истории о том, как двигатель начал барахлить где-то посреди поля, недалеко от незнакомой крохотной деревушки, взволнованный и патриотичный мэр которой приглашает авиаторов на обед… И далее следуют сказочные приключения. Большинство историй придумывается тут же на месте, но их слушают, затаив дыхание, и когда приходит твой черёд лететь, ты полон энтузиазма и надежд».

Срок обязательной службы подходил к концу, но заявка на дополнительный год в Марокко была удовлетворена.

После трёхнедельного отпуска лицензированный гражданский лётчик морем отправился из Марселя в Касабланку, где находился французский военный аэродром.

Марокканский город Касабланка, наверное, многим известен по одноименному, довольно нудному фильму, тем не менее получившему в свое время два Оскара. Город расположен на берегу Атлантического океана в западной части Марокко. Разрушенный, а потом отстроенный португальцами, в то время он сонно дремал под неистовым африканским солнцем. В 1907 году Касабланку оккупировала Франция, и во время французского протектората город быстро разросся. Французы возвели современные кварталы вокруг старинных мавританских построек. Европейские строения окружили древние белокаменные здания, затейливо плутающие кривые и узкие улочки с печальными осликами, с колоритными лавками местных торговцев.

Первые впечатления Антуана были ужасны. Вспоминая эти дни, он мог написать потом в «Маленьком принце»: «Я жил в одиночестве, и не с кем мне было поговорить по душам». Это – о самом себе.

Жара, пыль, песок, отсутствие цивилизации. «Это место кишит отвратительными драчливыми и злыми дворнягами. Они бродят по окрестностям друг за другом, вид у них противный и глупый. Но чтобы понаблюдать за ними ближе, надо отправиться в дуар, мусульманское селение, где они живут в своих сделанных из грязи и соломы будках, прилепленных позади полуразрушенной стены».

В свободное время молодой лётчик от нечего делать обучался тайнам картёжных трюков и ловкости рук, что, впрочем, было ему вовсе не чуждо и раньше. Живя в Страсбурге, он начинал обучение под руководством сослуживца, работавшего на гражданке фокусником.

Но больше всего он сочинял, он буквально не выпускал пера из рук, если не находился в воздухе. Рассказы, новеллы, небольшие наброски, начало романа и письма, письма…

Самым главным его адресатом была, конечно, матушка. Для неё он находил самые нежные, самые проникновенные слова: «…С каждым днём учусь любить вас всё больше… Ваши письма помогают мне жить, они приносят мне свежесть… Матушка, откуда вы берёте такие прекрасные слова? Я хожу под их впечатлением целый день… Вы нужны мне так же сильно, как в детстве… Вы лучшее, что есть в моей жизни… Вы единственное утешение, когда мне грустно… Мне очень нужно лечение отдыхом в Сен-Морисе и ваше присутствие… Я тоскую сегодня по дому, как мальчишка. Подумать только – вы там ходите и разговариваете, а мы могли бы быть вместе, но я лишен вашей нежности и сам не стал для вас поддержкой… До свидания, мама. Завтра я полечу километров на пятьдесят в вашу сторону, к Сен-Морису, чтобы вообразить, что я в самом деле направляюсь домой. Целую вас нежно. Ваш взрослый сын, Антуан».

Другой адресат его многочисленных писем – Рене де Соссин. Он создал для себя в письмах образ «воображаемой подруги» – как создавал позднее образы героев и героинь романов и повестей.

Некоторые склонны связывать рождение Сент-Экзюпери как писателя именно с его основной профессией авиатора: «он стал писателем потому, что не мог не выразить то новое ощущение мира, земли людей, какое родилось у него в небе, в полете. Он первый сказал нам с такой художественной силой, что человек земли изменился, поднявшись в воздух, овладев воздушным пространством, покорив облака, тучи и встречные вихри в высоте, что это уже в чем-то иной человек, человек иного времени».

Однако ещё задолго до полётов он чувствовал необходимость изливать душу словами.

Стоило ему уехать в Африку – и потоком потекли письма. «Мне так нужен друг, которому я мог бы рассказывать о всех мелочах жизни. С которым мог бы поделиться. Сам не знаю, почему я выбрал вас. Вы такая чужая. Мои слова отскакивают от бумаги. Я уже не могу представить себе опущенные над моим письмом глаза, которые читали бы его и радовались моему солнцу, моим лакомствам, моим мечтам… Может быть, я пишу самому себе…»

Любая эмоция, сильное впечатление, мимолётное воспоминание вызывали мощное словоизвержение. Он учился предельно точно и доходчиво выражать словами переполнявшие его чувства – так, чтобы у адресата отозвалась созвучная струна. И надо отдать должное Рене, «литературному руководителю», как он любил ее называть: она смогла очень долго соответствовать его высоким духовным запросам, оставаться надёжным другом, умным, душевно-тонким собеседником. Ей он всегда мог открыться, пожаловаться и получить утешение.

Было ли это интеллектуальное влечение, это обоюдное взаимопроникновение чисто платоническим, были ли они, как считали многие, всего лишь друзьями – неизвестно. Очевидно одно: захоти она, сделай шаг навстречу – и дружеская привязанность могла стать чем-то большим. В любом случае во время его марокканского «изгнания» именно Рене была той звездой, чья женственность мягким светом манила его издалека. И давно известно, что сердце способно на самые разнообразные виды любви.

И он писал, писал ей, когда безлюдный и заброшенный вид из окон казармы наполнял всё его существо глубокой тоской – бесконечно сочинял большие, красивые, полные тоски и преданности письма.

Письма к матушке прозаичнее: «Начались первые дожди, и ручьи потекли из носа, и вас клонит ко сну… Продуваемая всеми четырьмя ветрами лачуга стонет, подобно судну, и дождь затопляет нас, и всё немного напоминает Ноев ковчег».

Но стоило Антуану подняться в небо – и ни для хандры, для уныния места не оставалось, его охватывал буйный восторг: он парил в воздухе на немыслимой высоте, на вовсе не приспособленном для этого самолёте, озорничал в облаках, выделывал фигуры высшего пилотажа. Благодаря своей отваге он стал местной достопримечательностью.

Такая одержимость полётами не осталась без награды. Скоро стажёр получил долгожданное повышение по службе – чин младшего офицера, что давало возможность (но не обязанность) дальнейшего обучения в военном училище. Сент-Экзюпери не желал готовиться к экзамену, он писал матушке: «Я вовсе не жажду, чтобы меня приняли… Вовсе не жажду целый год прозябать в этом мрачном училище и до отупения зубрить теорию военного дела… Эта пустопорожняя, механическая работа не по мне».

Два однокашника Антуана, которые насмехались над его равнодушием к будущим нашивкам и, заранее чувствуя себя офицерами, взирали на него свысока, были немало изумлены, когда Антуан нашивки получил, сами же они провалились. Его познания в математике, которой он специально занимался в лицее св. Людовика, оказались более чем достаточными.

Для сдачи экзамена следовало из захолустной Касабланки отправиться в величественный и живописный Рабат – столицу Марокко. Получив патент младшего пилота военно-воздушных сил Франции, Антуан окунулся в чарующие запахи и звуки этого сказочного города у подножия Атласских гор.

Касабланка за время обучения не стала любимой, но сделалась почти родной. Антуан обзавёлся приятелями, встретил знакомых. Одно из преимуществ привилегированных учебных заведений – чувство родственных уз с однокашниками, когда встречаешь их, даже не друзей, а просто соучеников, спустя годы в чужой стране.

Касабланка в начале XX в.

Марк Собран, обаятельный юноша, художник и музыкант, приятель по швейцарской школе, ввёл Антуана в круг местных офицеров.

Засыхавший от отсутствия общения, тот воспрял. К тому же в лице Собрана появился напарник в поисках приключений: молодые люди в субботу вечером отправлялись в Рабат и возвращались только в понедельник утром. Понятно, что их влекли не мавзолеи, музеи и экзотические сады, даже не великолепная бухта, где синие волны Атлантики принимали в себя жёлтые воды самой мощной реки региона Бу-Регрег; однако яркие впечатления от восточного величия откладывались в памяти Антуана, чтобы позже расцвести строками на бумаге.

Но всё когда-нибудь кончается; кончилась и учёба Сент-Экзюпери. «Я действительно не могу пожаловаться на своё пребывание в Марокко. Я провёл дни ужасающей скуки в глубинах подгнившей лачуги, но теперь, оглядываясь назад, я вижу жизнь, полную поэзии».

Возвратившись во Францию, нескладный, застенчивый, нищий, не приспособленный к самостоятельной жизни молодой человек получил звание капрала и ещё шесть месяцев нарабатывал лётные часы на аэродроме около Ле Бурже, чтобы претендовать на получение офицерского чина. После того как он налетал нужную норму часов, ему было присвоено звание младшего лейтенанта и определено место в Версале. (Вспоминается, как русский царь Пётр I просвещал подданных: «Версаль – деревенька под Парижем».)

Военно-воздушные силы Франции находились в стадии формирования. Антуана вскоре перевели в Третий воздушный полк, базировавшийся в Ле Бурже. Был ли он в то время отличным летчиком, как рисуют его появившиеся позже легенды? Сослуживцы Антуана, видевшие его в деле, сходятся на том, что скорее нет: «Слишком мало опыта, зато безрассудства с избытком».

Пилот мог продолжать столь любимые им полёты, но это занимало только утренние часы; остальное время он был полностью свободен. Юноша ещё не полностью состоялся как пилот и не оформился как писатель. Антуан оставался многообещающей заготовкой. Но думал он в то время не о самосовершенствовании.

От Ле Бурже до Парижа было рукой подать.