Капитан Кондратюк сидел за столом дежурного по политуправлению Краснознаменного Уральского военного округа и машинально перелистывал журнал учета происшествий. Переводя взгляд с одного телефона на другой, он размышлял о том, что его нынешнее дежурство – чистой воды профанация, а точнее перестраховка, ибо на два этажа ниже, прямо под ним, сидит оперативный дежурный округа с целой свитой помощников. Они неусыпно следят за всем, что происходит в войсках округа. Дежурство Кондратюка – это своего рода наблюдение за наблюдающими, партийно-политический контроль за работой штабных служб. Будучи инструктором отдела пропаганды и агитации, Кондратюк, конечно, осознавал, что политорганы в Советской армии и Военно-морском флоте, как полномочные представители КПСС, должны вести свой собственный учет всему, чем живет военный округ. Но, осознавая это, все же недоумевал по поводу необходимости своего бдения и надеялся, что предстоящая ночь пройдет без ЧП.

Кондратюк мечтал, что чуть позже, когда темнота войдет в свои законные права и за штабным окном на главной улице Свердловска вспыхнут желтые, как молодые одуванчики, фонари, он достанет припасенную для дежурства книгу Паустовского и с головой уйдет в захватывающую прозу, на страницах которой пленяют и «водянистая полоска рассвета», и «старательные глаза застенчивого молодого солдатика», и сверкающие алмазными гранями мудрые мысли…

Читать Кондратюк любил с детства, но раскрыть книгу на этот раз ему не удалось – требовательно зазвонил телефон засекреченной связи. Матовый, цвета слоновой кости, с выпуклым гербом СССР на телефонном диске, аппарат ЗАС стоял чуть в стороне от других, словно держа дистанцию – только из самых высоких инстанций могли позвонить по этому телефону. И отвечать на его звонки дежурный обязан был важно и многозначительно: «У аппарата члена Военного совета дежурный по политическому управлению Краснознаменного Уральского военного округа капитан такой-то…»

Сняв трубку и услышав булькающее: «Ал-ло-у», Кондратюк внутренне напружинился, расправил плечи и представился положенным образом.

Телефонная трубка пробулькала в ответ:

– …У аппарата начальника особого отдела КГБ по Белорусскому военному округу капитан Лебеде-ув…

Засекреченная связь была специфической. Она так изменяла голос и корежила некоторые слова, что Кондратюк вынужден был переспросить:

– Вас не понял. Прошу повторить!

– Андрюха, да что ты не понял?.. Это я-у – Серега Лебеде-ув из семьдесят четвертого классного-у отделения…

Связь стала устойчивей, и Кондратюк узнал знакомые интонации в голосе далекого абонента.

– Птица, ты что ли? Откуда? – ошарашенно переспросил он.

– Я-у, я-у… – живо отозвался Лебедев. – Узнал по своей линии, что ты сегодня дежуришь. Дай, думаю, позвоню однокашнику-у…

Сергей Лебедев по прозвищу Птица среди курсантов Курганского высшего военно-политического авиационного училища считался и впрямь «птицей» особого полета. Уже на первом году обучения он чем-то приглянулся училищному начальству и был избран секретарем комитета комсомола курса. Щуплый, невысокого роста, сутуловатый, с пепельной челкой, низко спадающей на серые, почти бесцветные глаза, и всегда недовольным выражением блеклого, незапоминающегося лица, он обладал все же неким магнетизмом. Вокруг него теснились однокашники, к нему прислушивались сержанты, командиры взводов и даже строгий командир роты. На выборных должностях Лебедев оставался все годы обучения: до третьего курса руководил комсомольцами, а затем стал членом парткома батальона. При этом он как-то умудрялся сохранять добрые отношения с однокурсниками и не поссориться с командирами, а также удерживать за собой звание Ленинского стипендиата. Оно давало повышенное денежное довольствие в сто рублей, тогда как все остальные курсанты получали на разных курсах от восьми рублей с копейками до пятнадцати.

Уже на втором курсе всем было ясно, что Лебедева «ведут» на золотую медаль. В учебе он не особенно блистал, но преподаватели ставили ему на экзаменах пятерки, понимая общественные нагрузки экзаменуемого и руководящую линию – стипендиат обязан быть отличником!

Кондратюк отличником никогда не являлся, но и отстающим тоже. На втором курсе его неожиданно выбрали в бюро ВЛКСМ роты, и он стал больше общаться с Лебедевым, участвуя в разных молодежных мероприятиях.

Однажды Лебедев, Кондратюк и еще два курсанта-активиста Процик и Бумдаладзе на три дня отправились в подшефный пионерский лагерь в селе Кетово. Этот районный центр славился своим животноводческим комплексом, но более того – громадным бронзовым быком, что стоял на постаменте перед самым въездом в село. Каждый год, накануне выпуска, курсанты-четверокурсники надраивали быку до блеска рога и причиндалы, несмотря на милицейский пост, выставляемый поблизости. Зачем это делалось, с риском угодить в милицию и испортить себе выпускные торжества, никто объяснить не мог, но традиция неукоснительно соблюдалась.

В пионерском лагере курсантов уже ждали, чтобы дать старт военно-спортивной игре «Зарница». Весь день они вместе с пионерами бегали по сосновому бору, искали спрятанные «пакеты с секретной информацией», устраивали «засады», брали «пленных», переносили «раненых».

Вечером, когда для уставшей ребятни трубач протрубил «отбой» и сами курсанты надеялись улечься в кровати, Лебедев неожиданно бодро сказал:

– Мы идем на праздничный ужин! Девчонки из столовки приглашают…

– Товарищеская встреча с местными комсомолками? – мерзко подхихикнул Процик.

Но комсомольский вожак своего земляка-курянина одернул:

– Ты, Толя, давай без гнусных намеков! Мы – будущие политработники. Идем укреплять тылы!

Студентки кулинарного техникума находились в лагере на производственной практике. В комнате для поваров курсантов ожидал накрытый стол. В большой сковородке дымилась жареная картошка, аппетитно поблескивал зеленый лучок в салате из помидоров, политом пахучим подсолнечным маслом. Завершали аппетитный натюрморт банка кильки в томате и две бутылки плодово-ягодного вина, которым, если верить анекдоту, в Зимбабве негров травят, в США заборы красят, а в СССР граждан поят и – никто пока не отравился.

Четыре румяные девахи усадили курсантов за стол и стали радушно потчевать. Курсанты ели с аппетитом, успевая при этом каким-то непостижимым образом демонстрировать главное профессиональное качество будущих политработников – красноречие. Говорили как будто ни о чем, но всем было весело. После ужина спонтанно разделились на пары и разбрелись в разные стороны по спящим лесным дорожкам.

Доставшаяся Кондратюку спутница – толстая, в два обхвата, девушка Света – никаких романтических чувств в нем не вызвала. Ему куда больше понравилась хрупкая пионервожатая Анечка, с отрядом которой носился на «Зарнице», но она на его ухаживания ответных чувств не проявила.

Для приличия погуляв со Светой по окрестностям лагеря, Кондратюк торопливо проводил ее к корпусу персонала и попрощался. Отмахиваясь от голодных комаров, вернулся к себе в комнату. Никого из товарищей еще не было.

Кондратюк улегся в кровать и почти заснул, когда с шумом ввалились Процик и Бумдаладзе, обсуждая свои любовные подвиги. Голоса у них звенели, как набат, но Кондратюк так вымотался за день, что отключился, несмотря на их треп и смешки.

Проснулся он от храпа соседей еще до побудки и увидел, что кровать Лебедева пуста. Ленинский стипендиат появился в комнате только за несколько минут до сигнала пионерского горна.

Он уселся на свою кровать и вытянул ноги. Серое лицо его, как всегда, ничего не выражало.

– Как ты, Птица, в порядке? – вполголоса спросил Кондратюк.

Лебедев ушел вчера с Валентиной. Рослая, фигуристая девица, в застолье выступавшая заводилой, была на голову выше него.

– Затейливая комсомолка попалась, – многозначительно сообщил Лебедев. – Увела меня подальше в лес и полезла на развесистую березу.

– А ты?

Лебедев устало откинулся на подушку и прикрыл глаза:

– И я полез…

– Ну, а дальше-то что? – окончательно проснулся Кондратюк.

Лебедев сказал с деланым равнодушием:

– Ну, примостился рядом с ней. Она меня к стволу притиснула… Так до рассвета и не выпускала из своих объятий…

– Что же, вы всю ночь на березе просидели? – развеселился Кондратюк. – Да ты, Птица, настоящий орел!

Лебедев потянулся и закинул руки за голову:

– Ну, орел – не орел, а сытным хавчиком на все время пребывания в лагере нас обеспечил! Валюшка пообещала! Она тоже, оказывается, – комсомольский секретарь. Сказала – значит сделает!

И, действительно, кормили их в пионерлагере два оставшихся дня как на убой. Эти сытные летние дни они еще не раз вспоминали в училище, где разносолами их особо не баловали.

На стажировке после третьего курса Кондратюк с Лебедевым попали командирами взводов в отдельный батальон аэродромно-технического обеспечения. Батальон обслуживал полк фронтовой бомбардировочной авиации в городке Черляны во Львовской области. Комбат тут же загрузил их таким объемом обязанностей и поручений, словно хотел за месяц сделать все, что не сделано за минувшие годы: и ленинские комнаты отремонтировать, и дисциплину подтянуть, и разные хозяйственные работы выполнить. В офицерское общежитие они возвращались затемно, и то если не назначались помощниками дежурного по батальону или ответственными в роте. Если прибавить к этому ночные полеты, разгрузку угля на ближней железнодорожной станции, выкашивание травы вокруг аэродрома и копание траншей при прорыве канализации, то было вообще непонятно, как они еще держатся на ногах…

Через две недели комбат, словно закончив проверку на прочность, смилостивился и предоставил стажерам первый выходной. Надев парадную форму, они отправились на танцы в гарнизонный Дом офицеров. Представительниц женского пола там явно не доставало, и Кондратюк весь вечер простоял в сторонке, наблюдая за счастливчиками, нашедшими себе пару. Лебедев танцевал с высоченной – на полторы головы выше него – и весьма пышногрудой девицей Мариной. Кондратюк уже заметил, что Лебедеву нравятся именно такие рослые и грудастые девушки… После танцев в общежитие Кондратюк вернулся один, а Лебедев появился только под утро.

На следующий день снова навалились служебные заботы. Только теперь, возвращаясь в гостиницу, Лебедев стремительно переодевался в гражданку и спешил на свидание со своей новой пассией, которая оказалась дочерью заместителя командира авиаполка. Свидания продолжались почти до конца их пребывания в Черлянах. Точнее, до того самого дня, пока Марина не захотела познакомить Лебедева со своей мамашей.

– На смотрины иду, – объявил Лебедев гордо.

Но вернулся с назначенного рандеву неожиданно быстро.

– Андрюха, ты не представляешь себе, какая у Марины маман круглая дура… – с порога в сердцах бросил он валявшемуся на кровати с книгой Олдингтона Кондратюку.

– Ну, что ж ты так о будущей теще? – заинтересовался Кондратюк.

– Да какая теща!.. Мымра!.. Оглядела меня сверху вниз и говорит: «Мариночка, что это ты себе такое низенькое строеньице подыскала?.. Этажности явно не хватает!»

Кондратюк едва не поперхнулся:

– А ты что, Серега?.. Неужели стерпел?

– Нет, конечно. Я ответил достойно: «К вашему сведению, мадам, у высотных зданий обычно плохо меблируются чердаки». Тут у нее челюсть и отпала, так с открытым ртом и осталась стоять. А я вежливо откланялся… И Маринке сказал: «Ну не получилось с твоей маман подружиться, значит, и тещей ей не быть, если она главного не понимает…»

– Может, оно и правда к лучшему, – согласился Кондратюк.

Лебедев уселся на стул в позе роденовского мыслителя и сказал задумчиво:

– Да, женщины безжалостнее, чем естественный отбор… Нельзя позволить им почувствовать свою власть над тобой. Ты читал Кафку?

– Не доводилось.

– Очень мне нравится, что он о женщинах пишет. Называет их капканами, которые повсюду дожидаются мужчин, чтобы затащить их обратно в Конечное… Поверь моему опыту, Андрюха: женщины они и есть настоящие капканы, – Лебедев вскочил со стула и энергично потер ладони. – Так, мой друг, коль скоро мы капкана на данный отрезок времени избежали, пойдем-ка осмотримся на местности. А то ведь месяц на львовщине, а ничего, кроме гарнизона и железнодорожной станции, не видели…

Они вышли за ворота и пошли в сторону ближайшего села, до которого на глаз было километра три-четыре. В окрестные села курсантам рекомендовали не соваться: тех, кто из военного городка, там не любили. Бывали случаи нападений на военнослужащих, и даже пропало два солдата из роты охраны… Но молодость жаждет приключений и не ведает страха. Разве какие-то предостережения могут остановить ее?

Стояла жара. В июльском небе – ни облачка. Послеполуденное солнце нещадно слепило глаза и выжигало округу. Трава на обочинах пожухла, на деревьях вдоль шляха, по которому они шагали, вздымая тяжелую золотистую пыль, мелькали первые желтые листья. На лугу звонко трещали кузнечики. Слепни вились назойливой стайкой, периодически пикируя вниз и заставляя отмахиваться от них пилотками. Пока дошли до ближайшей околицы – взмокли, хэбэшки насквозь пропитались потом. Нестерпимо мучила жажда.

Хаты в селе – все как на подбор: добротные, каменные, крытые шифером и листовым железом – не чета беленым мазанкам, что мелькали в окнах поезда, когда ехали по восточной Украине. Там вокруг хаток низенькие бревенчатые тыны. Здесь все дома прятались за высокими, крепко сколоченными заборами так, что только крыши виднелись.

И во всем селе – ни одной колонки с водой.

Они постучали в ворота первого дома – отозвалась хозяйка:

– Хто?

– Солдаты! Водички бы испить, хозяюшка…

– Немае воды.

Отошли, переглянувшись: как это – нет, если колодезный журавель из-за забора торчит.

Стукнули в другой дом. Та же история: нет воды – и все тут. Во всем, словно вымершем, селе им так никто и не открыл калитку и не подал кружку воды.

Как говорится, не солоно хлебавши поплелись в обратный путь, едва шевеля пересохшими губами:

– Что ж это такое, Серега? Мы – в Советском Союзе или в каком-то вражьем стане?

– Сам ничего понять не могу! Что за люди такие? У нас в деревне, когда солдаты идут, ребятня из калиток выбегает, руками машут, рядом маршируют. Хозяйки пироги и крынки с молоком выносят, яблоками угощают… А чтобы так вот – воды не дать напиться… У-у, бандеровцы недобитые! Это Никита Сергеевич все с западенцами заигрывал… Вот и дозаигрывался!

– Ты, смотри, в училище такое не ляпни, а то вылетишь за клевету на советскую действительность и золотую медаль свою не получишь!

– Да какая же это клевета? Чистая правда! А за чистую правду из училища не исключают.

– Исключить могут за все… – глубокомысленно изрек Кондратюк. И его пророчество чуть было не сбылось.

На четвертом курсе, когда уже в ателье города для будущих лейтенантов пошили первые мундиры и примерки уже состоялись, умудрился Лебедев попасть в переделку. На танцах в ЦПКиО он вступился за девушку, к которой приставал пьяный мужчина. Завязалась драка, вызвали милицию, и Лебедев вместе со своим противником очутился в отделении. Пьяный оказался офицером внутренних войск, и их обоих передали в комендатуру. Тут же обо всем доложили начальнику училища, и тот сгоряча объявил Лебедеву трое суток ареста.

В казарму Лебедев возвратился еще более сумрачный, чем обычно. Поделился с Кондратюком своими опасениями:

– Ну все, Андрюха: не видать мне медали… Фингал офицеру не простят…

Но инцидент неожиданно не получил дальнейшего развития. Ни тебе общего собрания курсантов, ни заседания парткома… Даже в карточку дисциплинарных проступков трое суток ареста Лебедеву не занесли.

Говорили, что за него вступились начальник политотдела и училищный особист – майор Фицев.

Этот майор был личностью загадочной. За четыре года учебы Кондратюк видел его вживую один раз и то издалека. Кабинет майора располагался в бараке за санчастью, там же, где почтовое отделение связи и тыловая служба училища. Никогда не поймешь, куда идет тот или иной курсант – в кабинет к Фицеву или на почту за посылочкой…

Злые языки утверждали, что член парткома Лебедев с особистом водил особую дружбу. Но Кондратюк этому не верил. Он считал, что Фицев помог его другу избежать партвзыскания за драку из чувства справедливости: кому же еще чекист должен был помочь, как не Ленинскому стипендиату и активисту?

В результате Лебедев получил-таки золотую медаль. После выпуска из училища он распределился в Белорусский военный округ, и связь с ним на несколько лет у Кондратюка оборвалась.

С тех пор как Лебедев позвонил Кондратюку из Минска, они стали периодически обмениваться письмами. Кондратюк узнал, что Лебедев прослужил год замполитом роты, затем окончил Высшие курсы военной контрразведки в Новосибирске и перешел в особый отдел КГБ при Белорусском военном округе. Новое место службы оказалось перспективным. Лебедев похвастался, что скоро уйдет на повышение, но на какую должность – умолчал по соображениям секретности. Так же он поведал, что женат. Жена Мария – красавица и родом из его деревни. Он заприметил ее еще школьницей. Дождался, когда подрастет, окончит консерваторию. Тогда и поженились. И теперь у них растет сын Гоша, а супруга работает концертмейстером в областной филармонии.

Лебедев еще дважды дозванивался до Кондратюка во время дежурств и всякий раз приглашал его в гости:

– Будешь в Минске, обязательно заходи! Квартира у нас в самом центре, на улице Комсомольской… Можешь нагрянуть в любое время, безо всяких церемоний. Мы с Машей будем рады… Она у меня такая хозяюшка…

Кондратюку очень хотелось повидать Лебедева, который, если уж положить руку на сердце, осуществил его собственную юношескую мечту – служить в КГБ. Да и посмотреть хотелось, кого же выбрал в спутницы жизни училищный друг?..

Но служебная командировка в Белоруссию случилась только через несколько лет. В столице БССР проводились всеармейские сборы офицеров-пропагандистов, куда направили и Кондратюка.

Минск поразил широкими проспектами и просторными площадями, чистотой и размеренностью жизни, выгодно отличающей его от Москвы и других крупных городов страны. Диковинным казалось то, что в магазинах свободно продавалось бутылочное пиво. На Урале такое удавалось получить только в подарочных наборах к празднику, а за разливным любители простаивали длиннющие очереди у пивных ларьков. В кинотеатрах демонстрировался документальный фильм Рязанова «Четыре встречи с Владимиром Высоцким», куда армейских пропагандистов, к удивлению Кондратюка, привели на коллективный просмотр, а затем даже устроили обсуждение. Словом, «перестройка», широко шагавшая по стране, здесь бежала впереди паровоза.

График сборов был плотный, но Кондратюк все же улучил время и отправился в гости к Лебедеву.

Доехав на метро до станции «Немига», он зашел в ближайший гастроном, купил торт и бутылку коньяка, затем безо всякого труда отыскал нужную улицу и дом.

Кондратюк взбежал на третий этаж и позвонил в квартиру, предвкушая, как обрадуется Сергей его появлению, как они хорошо посидят за дружеским столом, вспоминая родное училище и однокурсников…

Дверь открыл незнакомый мужчина с тяжелым, словно высеченным из гранита, лицом. Взглядом расплющил Кондратюка и одновременно вывернул его наизнанку:

– Вам кого?

– Лебедева Сергея Васильевича, – оторопел от неожиданности Кондратюк.

– Нет тут такого, – отрезал мужчина.

– Это квартира двадцать девять? – Кондратюк засомневался: – «Неужели квартирой ошибся?»

Мужчина ответил вопросом на вопрос:

– А вы, собственно, кто такой? Представьтесь! – скосил он взгляд на майорские погоны Кондратюка.

Кондратюк внезапно разозлился:

– Я – друг Сергея Васильевича. А вы кто? Что за допрос?

Мужчина сунул ему под нос красные «корочки» с золотым тиснением. Сразу бросились в глаза буквы «КГБ», а на развороте – звание «майор». Краска прихлынула к щекам Кондратюка.

Кагэбэшник мгновенно оценил его реакцию и властно потребовал:

– Предъявите ваши документы.

Кондратюк растерянно полез в карман за удостоверением личности офицера и командировочным предписанием.

Кагэбэшник внимательно изучил оба документа:

– Вы, товарищ майор Кондратюк, приехали на сборы. Так почему по городу бродите? Вам заняться больше нечем?

К Кондратюку снова вернулась злость:

– Я – старший офицер, сотрудник политического управления округа, а не солдат, чтобы за пределы казармы выходить по увольнительной записке… И вообще, товарищ майор, при всем уважении к Комитету государственной безопасности, на каком основании вы со мной разговариваете, как с проштрафившимся первогодком? Что за тон? Я спросил, могу ли видеть Сергея Васильевича Лебедева, моего товарища по училищу? Вы не ответили. Скажите прямо: если он здесь не живет, где я могу его найти?

Кагэбэшник неожиданно смягчился:

– Ну ладно, товарищ майор, не кипятитесь. Признаю: был излишне строг… Но строг по делу. Послушай, Кондратюк… – он неожиданно перешел на «ты». – Забудь этот адрес, наш разговор, и главное – больше не ищи Лебедева. Поверь, так будет лучше для тебя и для него. Уяснил? Тогда честь имею! – и захлопнул дверь.

Постояв с минуту на площадке, Кондратюк, ничего не понимая и чувствуя себя как побитая собака, поплелся к выходу…

О дальнейшей судьбе Лебедева Кондратюк долго ничего не знал…

Успешно окончив Военно-политическую академию имени В.И. Ленина, Кондратюк стал замполитом полка, а после – заместителем начальника политотдела военного училища в Сибирском военном округе, где получил звание полковника.

Шли годы. Кондратюк нет-нет да вспоминал о своем однокашнике и гадал о его судьбе. Однажды он собрался написать письмо матери Лебедева, живущей под Курском, но, памятуя строгий наказ минского майора с тяжелым лицом – судьбой товарища больше не интересоваться и расспросами о нем никого не тревожить, делать этого не стал.

«Наверное, Птицу перевели в Первое Главное управление КГБ! А там все сотрудники на нелегальном положении… – мучаясь безвестностью, нафантазировал он себе дальнейшую судьбу Лебедева и несколько утешился этой фантазией. – Наверное, сейчас Серега где-нибудь “за бугром”, тихо работает себе клерком в каком-нибудь учреждении одной из стран НАТО или торгует финиками в какой-то недружественной арабской, а то и африканской стране, зорко поглядывает вокруг из-под своих кустистых бровей, собирает нужную для Родины секретную информацию и за совершенные подвиги получает закрытыми указами звания и награды…»

Уже в двухтысячных, выйдя в запас, приехал Кондратюк в Курган на юбилей родного училища, встретился с однокашниками. Растолстевший и полысевший подполковник запаса Процик, тот самый, с кем ездили в пионерлагерь на «Зарницу», на банкете оказался соседом Кондратюка.

После нескольких торжественных тостов Кондратюк спросил Процика, знает ли он что-то о Лебедеве. Спросил, честно говоря, не надеясь на утвердительный ответ.

Процик живо отозвался:

– Конечно, знаю. Умер Лебедев в родной деревне. Сердце остановилось.

– Как же так, Толя?.. Серега всегда таким живчиком был… Вроде и не курил никогда, да и пил умеренно…

– Скажешь тоже – умеренно… Да его в запас турнули за то, что в пьяном виде стрельбу в ресторане устроил…

– Он же где-то за границей служил, в Службе внешней разведки… Какая стрельба в ресторане?.. Я полагал, что он полковником уволился, как минимум…

Процик захохотал:

– Хо-хо, полковником, хо-хо-хо, в СВР… Наш стипендиат и медалист закончил службу обыкновенным майором! Да-да!.. А насчет заграницы – это ты точно заметил! Последнее место его службы – столица независимого Узбекистана Ташкент!

Кондратюк не поверил своим ушам:

– Ты, наверное, что-то путаешь! Птица и вдруг – майор? Да он майора в восемьдесят седьмом вместе с нами получил!

Процик отер вспотевшую лысину платком:

– Точно, Андрюха, говорю! Лебедев – майор. И службу закончил в ТуркВО… Сам мне жаловался, что погорел из-за одной юбки. Мы же с ним земляки! Однажды в Курске заехал я в магазин за газонокосилкой для дачи… Гляжу – Серега грабли выбирает! Хо-хо-хо!.. Привет! Тут он мне и поплакался…

Кондратюк недоверчиво покачал головой.

– Как же так неосторожно… Влюбился что ли?

Процик снова захохотал:

– Ага! Влюбился!.. Хо-хо! И на старуху бывает проруха… Его начальником особого отдела назначили в Борисов, а одна баба, жена подчиненного, закрутила с ним шуры-муры. Интим записала на камеру и стала шантажировать, требуя выдвинуть мужа на повышение… Серега шантаж терпеть не стал. Он же у нас идейный! Начальнику управления доложил, все без утайки, мол, надо шантажистку приструнить. А генерал его самого снял с должности и сослал в ТуркВО. Вот как бывает с идейными!.. Жена с ним поначалу поехала, потом вернулась с сыном в Минск, развелась… Серега приуныл, но взял себя в руки и попытался вернуть прежнюю должность. И вроде бы все даже налаживаться стало… Да тут его бывшая сошлась с пианистом-евреем и задумала эмигрировать в Канаду. Потребовала от Сереги разрешение на вывоз сына за рубеж. Он отказал. Она письма разослала во все инстанции… Словом, шум нехороший пошел: как это у особиста жена, пусть даже бывшая, за пределы Родины выезжать собралась? Понятно, что о всяких повышениях сразу забыли! Так и уволился наш медалист майором…

Процик наполнил рюмки водкой и продолжал, духарясь все больше:

– Вот ведь как бывает, Андрюха… Гордость училища – майор, а мы – училищные троечники… Давай выпьем за нас, за настоящих полковников! – накинул он себе лишнюю звезду.

Кондратюк, ошалевший от услышанного, машинально чокнулся с ним. Процик вызывал в нем все большую неприязнь. Как-то не вязалось все, что он рассказал, с образом чекиста Лебедева, который Кондратюк себе придумал.

«Наверное, Птица случайно столкнулся с Проциком и выложил ему одну из припасенных на всякий случай легенд прикрытия… Не мог же он ему в магазине раскрыть все, чем долгие годы занимался, где служил и в каком звании уволился… Вот и наплел с три короба… А Процик уши развесил, принял все за чистую монету и разносит сейчас по миру…»

И странная ранняя смерть Лебедева вызывала много вопросов.

«Разведчики ведь в запас не уходят! Наши спецслужбы вполне могли смерть Птицы имитировать, пустой гроб в землю зарыть… А сам он, как настоящий нелегал, уже где-нибудь в неизвестной стране под новым вымышленным именем выполняет новую тайную миссию!» – с этим глубоким убеждением Кондратюк и ушел с банкета. Ушел по-английски, не простившись с Проциком и другими однокурсниками, перебравшими на радостях от встречи с прошлым…

По дороге к гостинице Кондратюк снова и снова возвращался к раздумьям о судьбе Сергея Лебедева, о тайне, которая ее окутывает, и все больше укреплялся в мысли, что золотой медалист и в Африке остается золотым медалистом, а секретная служба – на то и секретная, что подлинной информацией о судьбах своих сотрудников никогда не станет делиться с простыми смертными.