Он был маленький, как котенок. Его доставили к нам из сортировочного госпиталя. В сопроводительном документе не было ни его имени, ни фамилии, ни возраста. Против всех этих рубрик стояли вопросительные знаки. Было только известно, что отец и мать убиты, а ребёнок эвакуирован из Клина, да ещё против рубрики «медицинский диагноз» стояло: огнестрельное осколочное ранение грудной клетки.

Рана была видна и без особо тщательного осмотра. Она начиналась возле правой ключицы и занимала почти всю половину грудки. Мы определили, что ему самое большее – месяц: он весил 3 килограмма 800 граммов, а нормальный средний вес новорожденного – 3 килограмма 200 граммов. И вот я, мы все, врачи хирургического отделения, решили, что этот ребенок должен остаться жить.

С точки зрения медицины это был почти безнадежный случай. Огнестрельная, гнойная, грязная рана, ребенок истощенный, измученный, страдающий поносами. От слабости он не мог даже поднять век, а его плач был похож на писк какого-то крошечного животного. Губки у него были сухие от жара, а когда он открывал ротик, были видны язвы.

Но наша советская наука, наши сердца советских людей, наша ненависть к фашистам должны были победить смерть!

Каждый день я бегала в грудное отделение и приносила малышу 50 граммов грудного молока. Я кормила его сама из соски, давала по нескольку капель. Этих 50 граммов хватало на весь день, больше он не мог выпить. Бывали ночи, когда я не отходила от его постельки. Он метался в жару. В историю болезни № 7791 мне каждое утро приходилось записывать: состояние тяжелое.

Я кончила московский медицинский институт в октябре 1941 года. 3 ноября я начала работать в детской больнице имени Русакова, а на другой день поступил в больницу этот мальчик.

Я давно уже выбрала себе специальность педиатра – врача по детским болезням. Но только сейчас, у постели этого раненого ребёнка, я поняла, какую ответственность приняла на себя и как высока эта ответственность во время войны. Я почувствовала, что в этот грозный час мы не только врачи – мы воины, которые сражаются с фашизмом. Я думала только по победе, только о победе! Ни шагу назад, во что бы то ни стало спасти ребёнка, которого фашистские изверги обрекли на смерть!

Вскоре к ежедневному рациону моего больного я прибавила ещё 20 граммов грудного молока. Теперь он выпивал 70 граммов молока в день, потом 90, потом 110. Я начала давать ему сахарный сироп, витаминные соки. Теперь он уже не был таким истощенным. Поносы прекратились, рана заживала. Через месяц после его поступления в больницу я в первый раз записала в его истории болезни: состояние удовлетворительное. Теперь можно было перевести его в грудное отделение. Там как раз работает моя подруга – Вива Синявская. Она тоже детский врач. Мы дружили с ней ещё в школе. Я решила, что ей можно доверить моего мальчика. На всякий случай я все-таки её предупредила:

– Смотри, Вивка!

Она ответила:

– Можешь, Нина, не беспокоиться!

И надо сказать, Вива не подвела. Когда нашему больному понадобилась кровь для гемотерапии (это лечение повышает деятельность организма, как бы подхлёстывает его, и больной скорее идёт на поправку), Вива Синявская дала ему свою кровь.

В каждое дежурство я навещаю моего больного. Ранка у него совсем затянулась, остался только рубец. Малыш заметно поправился, сам держит головку и даже научился сидеть.

Да, я забыла сказать! Теперь в истории болезни № 7791 против тех рубрик, где прежде были вопросительные знаки, стоит имя и фамилия: Коля Русаков. Это я так его назвала. Коля – это просто хорошее имя. А Русаков – в честь нашей Русаковской больницы.