Прочитав ваш призыв присылать документы грозных лет, я решил выслать вам дневник моей двоюродной сестры Наташи[64], которая была репатриирована из Германии после окончания войны. До наших дней она не дожила, умерла вскорости после возвращения из плена в декабре 1945 г. и похоронена в селе Хрящевка Акмолинской области. Из дневника вам будет все ясно. Хотел бы дополнить, что четырехлетний Борис, в то время раненный, тоже мстил по-детски фашистским гадам. Ныне жив, женат, уже имеет двоих детей. Работает в Алма-Атинском геологоуправлении ст. буровым мастером. Отец – Сосонный Иосиф Ефимович – так же выжил, ныне на пенсии и работает в Курдайском районе Джамбульской области. Был военным в звании капитана по должности, зам. командира кавалерийского полка по боевой подготовке. В первые дни войны был тяжело ранен, контуженный попал в плен и освобожден частями Советской армии. Вам я высылаю отпечатанный экземпляр, подлинник находится у меня. В дневнике имеется много фамилий, возможно, кто-нибудь есть живой, пусть откликнется, чтобы… Думаю и надеюсь, что уникальный дневник я смогу увидеть и прочитать его в вашей газете. Правда, он тяжело читается, и всякий раз просто не хочется вспоминать тех ужасов, которые выпали на долю советских людей и моих родственников. В газету никогда не писал, не вините, возможно, не все ладно.

«…Утро 22 июня 1941 г. в городке показалось преждевременным, с множеством особенностей, отличавшихся от других. Рабочий день начался без обозначения красного флага и сигнала зори, наполняющего приятными звуками мелодии спящих людей. В это утро на Западе никто не спал, только петухи Кисельницы почему-то молчали – не приносили радости своим хозяевам. Солнце с некоторым опозданием выходило широким красно-матовым полушаром, заслоняясь стеной густого черного дыма. Радио не звучало. Казалось, что Запад был оторван от Центра, люди с волнением ожидали голоса из центра, чтобы разобраться в неясной обстановке. Самолеты стаями кружили над городком, сталкиваясь в воздухе, и стопором горящего пламени летели вниз. Взрывы становились все чаще и ближе. Эскадроны мелкими группами вытягивались в колонну.

Папа с Огарко стояли на лошадях, просматривали колонны. Отдельные самолеты противника спускались низко и на бреющем полете обстреливали колонны. Эскадроны быстро расчленялись и обратно вытягивались в колонны – уходя на юго-восток. Папа уехал, по-видимому, в голову полка. Полк скрылся, и [его] не стало видно. Военный городок опустел. Метались женщины и дети. Один снаряд, за ним второй разорвались у домов начсостава, полетели кирпичи, отдельные деревья, вылетели брызги из ставка, стоявшего у нас под окном. От сильных взрывов Боря проснулся и выскочил на улицу, крича: „А где мой папа, он опять уехал, меня бросил“, направляясь по дороге ушедших колонн. Я задержала Борю – он долго рвался и кричал: „Я поеду с папой, где моя лошадка“. На его вопрос я ответила: „Лошадка погибла“ – и занесла в комнату, которая уже не имела окон и дверей – была полна дыма.

Мама и Маня метались по комнате, собирали какие-то вещи. Боря спрашивал маму: почему в комнате дым, почему нет окон, метаясь с места на место, бросаясь к пылающему пожару с криком: „Наташа, смотри, горит Корионова конюшня“.

Когда рвались снаряды и визжали осколки и пули, дрожа бросался к маме, прижимался к ней, спрашивая: „Зачем они стреляют?“ Мама бросала все и прятала Борю.

Городок превратился в горящее пламя. Женщины и дети прятались от рвущихся бомб и летящих пуль в кусты и ямы. Одни спокойно, другие что-то кричали, делая взмахи руками в воздух. Валялись окровавленные детские трупы. Женщины подбирали их и слали вечное проклятие хищникам.

…Самолеты метались группами и одиночками, одни на восток, другие на запад. Войсковые части мелкими группами перемещались на следующие рубежи, взаимно прикрывая одни других. Конные группы в большинстве двигались на северо-запад в направлении противника. Крупные пехотные части двигались на восток. Я не изучала военного дела, не знала тактических свойств, поэтому не могла сделать вывода в создавшейся обстановке, но выросла в военном городке и кое в чем разбиралась, полагаю, что отходила советская стрелковая дивизия, конница прикрывала ее отход. Грохотали пушки, плачуще визжали пули и осколки, стонала земля, дрожали здания и дребезжали окна. Горел лес, горели села и город Ломжа.

Солнечные лучи пробивались с большим трудом сквозь пылающее пламя и сплошную массу дыма. Все окружающее превратилось в черно-бурую массу с золотистой окраской.

Отдельные группы противника на автомашинах и мотоциклах неоднократно пытались врезаться в колонну советской дивизии, получали должный отпор и на больших скоростях уходили обратно, оставляя жертвы. Не помню, но, кажется, в 10 часов исчез гул самолетов. Наша конница сначала мелкими группами, а потом большими двигалась на запад, навстречу немецкому фашизму. Шли взводы, эскадроны и полки, шли красноармейца, командиры с нашего городка. С ними шел папа. Боря увидел папу, [за] кричал: „Мама, Наташа, смотрите – наши едут и папа. Я побегу к папе“. Мама крепко держала Борю и не выпускала из рук. К 14.00 наш городок был отгорожен от противника нашей конницей, и началась эвакуация семей начсостава. В городке стоял старший лейтенант Ткачев и группа красноармейцев на лошадях. Женщины подходили к Ткачеву, получали кое-какие указания, отправлялись в квартиры и укладывали вещи, вынося их в парадную.

На быстром ходу в городок въехала машина. Из кабинки, запыхавшись, выскочил лейтенант и доложил: „Станция Ломжа взорвана, поезда не ходят, командир полка приказал на обывательских подводах семьи командиров направить на ст. Белосток, которая находится в 80 километрах…“.

Вереницей потянулись подводы, за ними шли женщины, дети, старики, старухи. С семьями военнослужащих также тянулись мирные, безвинные жители, гнали коров, свиней, бежали собаки, кричали гуси. Никто не хотел расставаться со своими хозяевами, и никто не хотел оставаться на месте и попадать для дикой расправы немецкому фашизму.

Мама почему-то не выпускала из рук Борю, бедная предчувствовала, что придется расстаться навеки. Боря теперь забыл обо всем и знал только родную маму, жался к ней, не отрываясь, спрашивал: „Где наш папа? Почему он не взял нас с собой?“

Мама, задумываясь, отвечала: „Папе теперь некогда с нами возиться – настала пора защищать Родину“. – „Мама, а где мы будем ночевать?“ – „В лесу“, – отвечала мама.

Он смотрел на маму и погружался в какое-то раздумье.

Поляки не хотели везти нас. Подошел усиленный конвой, и подводы ускорили ход на восток. Солнце спускалось по небесному своду, задерживаясь несколько на вершинах деревьев зеленого леса.

Мы подъезжали к Белостоку, где река Нарев разливалась на два русла. Фашистские самолеты дежурили у двух мостов, пропуская через первый и не давая выхода ни в ту, ни в другую сторону. Белосток был охвачен пожаром. Толпы людей, сгрудившись между двух мостов, шарахались то в одну, то в другую сторону. Рвались к станции на погрузку, пробираясь кто как попало по мосту и вплавь. Невиданное в истории зверство фашистских летчиков преграждало путь невинным людям, старикам, детям, женщинам, которые падали, заливаясь кровью. Окровавленные трупы уносила вода куда-то вдаль.

Наступила темнота ночи. Группа женщин и детей, главным образом из нашего городка, уже на подводах пробиралась к станции. Эшелон стоял где-то далеко от станции и был готов для погрузки. При помощи красноармейцев нам удалось погрузить свои вещи в вагон. Паровоз пускал пар и был готов к отправке. В вагонах было темно, тесно и душно. Паровоз отошел без гудка и двинулся на восток. Люди радовались и были в восторге, думали, что теперь ушли от озверелых и пьяных летчиков-фашистов. Боря уснул у мамы на коленях и на несколько минут забыл обо всем. Маня почти весь день и ночь молчала, объятая крепкой и загадочной думой, тяжело вздыхала. Проводники поясняли правила на случай налета вражеской авиации. В вагоне никто не спал, все чего-то ожидали, настораживаясь и прислушиваясь к каждому шороху. У всех была одна мысль – как можно скорее и благополучно проехать опасную зону. Мельком пролетали телеграфные столбы, строения и станции. Поезд мчался быстро и почти не останавливался.

Пассажиры вели разговор только об одном: чтобы до рассвета как можно дальше отъехать от злополучного места. Но вопреки их желаниям ночь была самая короткая в году, и начинало светать.

Не помню, на какой станции поезд остановился, из вагонов никто не выходил. Паровоз набрал воды и помчался навстречу восходящему солнцу, лучи которого пробивались сквозь лес то с одной, то с другой стороны. Пассажиры зашевелились в вагонах, к чему-то готовясь. Мама говорила нам с Маней, что нужно готовиться к дневным путешествиям, и предупреждала, чтобы от нее не отрывались и не бросали Борю. Боря плакал и просил кушать. Мама гладила его по головке. „Милый мой мальчик, ничего нет у нас кушать, все растеряли“, – говорила она.

Часовая стрелка подходила к цифре 6. Поезд зашел в лес и остановился. Частые короткие гудки тревожили и так встревоженные сердца. Сильный гул моторов заглушал паровозные гудки. Люди вспрыгивали в ту или другую сторону в двери и через буфера и бежали в лес, залегая в кустах и ямах. С северо-запада появилась стая хищников. Повторились хлопки взрывов снарядов и сплошное визжание осколков и пуль. Взрыв. За ним второй и третий. Эшелон разорвался на две части, средняя была вырвана, поднявшись в воздух и с облаками вагонов вниз падали окровавленные куски человеческих тел. Люди потеряли последнюю надежду, разбрелись по лесу. Лес Западной Белоруссии переполнился потоками людей. Валялись окровавленные и обгорелые трупы, стонали раненые и изувеченные люди. Метались, падали животные, опрокинутые машины и повозки валялись на дороге и по обочинам. Самым трудным моментом явилось пройти открытое место без леса. Боря сильно устал за долгие и далекие переходы, натер ноги и не мог двигаться. Мы несли его по очереди на руках, хотя сами крепко отощали и выбивались из сил. Мама вела нас по правильному пути, стараясь придерживаться дороги. 26 июня мама была ранена в ногу, двигаться не могла, и мы остались без вожака. Однако же решили умереть вместе с мамой. Маму теперь вели под руки, а Борю тащили за собой.

По дороге продвигалась одна военная часть на машинах. Легковая машина, поравнявшись с нами, остановилась. С машины раздался голос: „Подойдите“. Я подошла. В машине рядом с шофером сидел майор, который вежливо спросил, кто мы и куда идем. Я ответила, что это раненая женщина – наша мама, жена помощника командира полка Сосонного, а мы все ее дети.

„О, знаю!“ – сказал он, обернувшись назад, отдал какие-то распоряжения. Лейтенант вышел из машины и посадил нас в одну из транспортных машин, и мы поехали с воинской частью. Красноармейцы нас накормили, мы вроде перестали страшиться, радовались, ведь обратно влились в свою родную семью, в военную часть, в которой мы провели всю свою жизнь.

Боря был рад встрече с красноармейцами и забыл обо всем. Спрашивал у них, почему у них нет лошадей: „Мой папа уехал на лошадке, у меня тоже есть лошадка, я люблю лошадок. Я хочу к папе, где мой папа?“ – „Мы скоро привезем тебя к папе“, – подбадривали Борю красноармейцы. – Но лошадку он твою бросил.

– Нет, он мою лошадку не бросит. У меня лошадка маленькая, хорошая.

– А сколько тебе лет? – спрашивали его.

– Мне уже четыре года, я уже большой, – говорил он.

– А почему ты плакал?

– У меня болела ножка, и хотел кушать.

Мама от сильных толчков машины, ужасной боли стонала, скрепя зубами, хмурясь, хваталась за ногу.

– Мама, тебе больно? – спрашивал Боря. – А мне уже не больно.

Мама ничего не отвечала. Я наблюдала за тяжелыми мучениями мамы. У меня от жалости и предчувствия сжималось сердце. Боря по-прежнему разговаривал с красноармейцами. Высокая температура воздуха постепенно падала. Тени становились длиннее предметов. В воздухе появились отдельные самолеты, окутавшись отдельными сериями ракет всех цветов.

Нарастал гул моторов. Через несколько минут небесный свод переполнился сплошными летающими силуэтами и множеством каких-то белых фигурок в виде грибков, опускавшихся на землю. На горизонте постепенно вырастали черные столбы дыма, сквозь которые тускло пробивалось пламя. Частые взрывы заглушали все окружающее и наводили ужас. Машины быстро рассредоточивались в разных местах, скрываясь в тенях деревьев.

Боря, дрожа, прижался к маме. Мама укрыла его, тяжело вздыхала, стонала. Глаза ее почему-то налились кровью.

Наступали сумерки. Часть машин, главным образом транспортные, меняя вооруженных, в том числе и машины, на которых мы ехали, оторвалась от общих машин, старшим был какой-то капитан. Я не знаю, кто он, по функциям работы, которую он выполнял, определила, что он был помощником командира полка.

Уже была глубокая ночь. Пламя горящих пожаров освещало местность, было светло как днем. Спасть не ложились.

Не спал и Боря.

Капитан организовал охрану машин. Выслал несколько разведгрупп. Целую ночь пытался прорваться к части, но был отрезан.

Людей, оторвавшихся от части на машинах, постигла тяжелая, невиданная еще в истории участь. Свидетели этого случая никогда не забудут бесчеловечности, бескультурья, зверства пьяных фашистских палачей. У них осталась вечная ненависть, которая будет передаваться из поколения в поколение, из плоти в плоть.

Вот об этом случае я и хочу написать, чтобы его знали не только участники и наблюдатели, а знали многие другие, которые не были на Западе и не видели подобных зверств.

Я хочу, чтобы читали эти строки те, кто был и кто не был, и все знали о зверстве, варварстве и дикости немецких фашистов.

Я хочу, чтобы не только у участников и наблюдателей впиталась в кровь ненависть, а и все, как и мы, слали вечное проклятие варварам-фашистам.

Это было 27 июня 1941 года. на западной окраине ст. Ярошевич, Барановичской области на рассвете мы проехали через какой-то лес, машины выехали в открытое поле и подверглись обстрелу со стороны фашистской артиллерии. Появились самолеты и произвели то же самое. Нам пришлось бросить машину и залечь. Мама ложилась прямо на нас троих, накрывая нас широко раскинутыми полами своего пальто. Бедная, извиваясь от ужасной боли [в] ран[е], как подбитый голубь, собирая последние силы, думая тем самым спасти нас от ужасной смерти, которую несли нам варвары-фашисты.

– Наташа, Маня, милые мои дети, я истекаю кровью, горю как в огне, у меня бред, и чувствую себя очень плохо. Если умру, не бросайте Борю, – почти все время просила нас с Маней мама. Боря крепко спал, прижатый к груди мамы. Она его почти не выпускала из рук, смотрела на него и плакала.

Пули и снаряды летели и разрывались около нас, присыпал[и] нас землей. Оставаться в таком положении дальше не было возможности. Оставаться значит быть убитым, искалеченным и хуже того – взятым в плен.

Капитан все время [стремился] вырваться, изучая наивыгоднейшие пути выхода из создавшегося положения. На горизонте показалась деревня, через которую и решили проехать, не зная о том, что нас там ждет засада.

Вдруг на окраине деревни послышались дикие и непонятные крики: „Хальт!“ – а потом выстрелы и взрывы гранат. Из-за домов, сараев, оврагов, [о] городов, сплошной лавиной выползали опьяневшие хищники – наследники Гитлера. Начиналась жестокая расправа. Пошли в ход пули, гранаты, штыки, кинжалы. Опьяневшие рожи потеряли совесть и человеч[ность], превратились в бандитов-разбойников. Ловили кур, гусей, уток и поросят. Били окна, жгли дома, сараи. Резали стариков, старух и детей. Нас было мало и не было чем защищаться. А они, гады, решили нас уничтожить до единого. Издевались и дико смеялись. Среди нас падали один за другим убитые, раненые, окровавленные трупы со сжатыми зубами. Мама охватила Борю обеими руками, защищала его от летящих пуль и осколков. Но гранатным осколком ей оторвало кисть руки, которой она закрывала голову сына. Боря был ранен в голову в двух местах, по лицу скользила теплая кровь. Белые, шелковистые волосики смешались с кровью и кусками висячей крови. Головка его превратилась во что-то непонятное. Он извивался, жалобно стонал, не находил места. Мама упала и, как безумная, не спускала глаз с нас троих. Уже не знала, что нам говорить и что делать.

Маня побледнела, молчала и не защищалась. Я смотрела с ужасом на тяжелые мучения мамы и Бори. Грудь сжала сердце, в горле стал комок, хотела плакать, но не могла. Рядом стояла Маня. В этот момент пуля пронзила сердце моей дорогой сестренки. Она, как подкошенный сноп, упала мне на колени. Мама, собрав последние силы, прижала Маню к себе, томилась и плакала. А тут Боря вновь был ранен двумя осколками в грудь. Он упал вверх лицом, и кровь фонтаном вылетела из его детской четырехлетней груди. Потерял сознание, визжал как щенок, вытягивая по очереди то правую, то левую ногу. Мама оттолкнула Маню, которая еще сделала три глубоких вздоха, подвела глаза под брови, прекратилось навеки дыхание и биение юного девического сердца. Мама схватила в безумии Борю, стала прижимать к себе. Бедная мама! Сама чуть жива, истекая кровью, защищала нас троих от ужасной смерти. А меня, как зачарованную, миновали пули. Автоматической [очередью] разрывных пуль просекло маме ногу выше колена. Моя дорогая мама! Она больше не подымалась. Она не имела больше [сил] защищать нас. Пуля вновь впилась в маленькую щечку Бори с вылетом в другую сквозь язык. Он потерял речь, и никакие звуки не выливались из его уст. Он лежал как щепочка, недвижим. Мама теперь не видела ни Мани, спокойно лежащей на траве, [ни] тяжелых мучений Бори. Она смотрела на меня широко открытыми, налившимися слезой и кровью глазами, и что-то шептала.

– Наташа, прижмись, – понимала я, не слыша слов мамы, по ее губам.

Я теперь забыла все меры предосторожности и не могла их соблюдать. Металась то к маме, то к Мане, то Боре. Старалась чем-то помочь, но не могла найти способа облегчить их страшные муки. Еще один осколок и еще один впились одновременно в маленькую руку и плечо Бори. Боря уже не реагировал на тяжелые удары осколков, не слышал боли, лежал вверх лицом и водил помутившимися глазами то в одну, то в другую сторону. По выражению его лица я чувствовала, что ему было больно, он горел и бредил, но не мог передать и лежал неподвижно. Рубашка часто подымалась на его маленькой груди от частых глубоких и тяжелых вздохов. Я, нагнувшись над ним, смотрела на его тяжелые мучения. Он смотрел на меня, шевелил губами, что-то хотел говорить, но не мог. Брал меня за руку и тянул на свою пылающую маленькую грудь. Он был жалок и страшен. Эти минуты его страданий врезались в мою память и запечатлелись в моих глазах на всю мою жизнь. Я никогда не забуду этого, как он мучился. Вьющейся змейкой сочилась кровь по моей левой щеке. Я приложила руку, это был осколок, и не один, а два. Я почувствовала сильный укол тупой иголки. Я упала и забыла обо всем. Потеряла сознание. Не помню, долго или нет я лежала без сознания, не чувствуя никакой боли и страданий.

Я тогда не видела мучений Бори[65] и мамы. Не видела прощающейся красоты Мани с разбросанными руками, только волосы шевелились на ветру.

Мне казалось, что она была счастлива, не мучилась и не ощущала никакой боли, лежала мертвая. Я очнулась. Какие ужасные минуты мне пришлось пережить здесь.

Под золотыми лучами заходящего солнца слабый ветерок качал куски разорванных, окровавленных брюк, платьев, рубашек на трупах. Поле напоминало большую могилу с развивающимися красными, пропитанными кровью флажками, обозначая борцов, павших жертвой за родину.

Между трупами шевелились и стонали умирающие люди, одни спокойно, другие томились, жестикулируя руками, о чем-то просили. Просили, пытались подняться, но не могли. Один красноармеец подполз к колодцу, выпил, вернее, вылил на себя ушат с водой.

Женщины, старики и дети, и старухи, с лопатами в руках, под охраной немецких солдат, рыли большую яму. Боря лежал у моих ног, посиневший, с запекшейся кровью. На образ ребенка он не походил, напоминал что-то непонятное.

По-прежнему быстро водил глазами и был недвижим. Ручонка неестественно болталась, не имея ничего общего с телом. Я приложила свою руку к его [груди] – пульс еще бился. Сердце стучало в его маленькой груди, [он] хрипел. Все части тела были мертвы и недвижимы.

Маня лежала с остановившимся навсегда сердцем. Окровавленный кусок оторванного платья закрывал ее красивое лицо.

Капитан лежал под кустом с оторванной ногой. Лежал, скрипя зубами.

– Наташа, – спросил он, – немцы ушли? А как Боря?

– Немцы ушли, осталась охрана, Боря еще жив.

– Наташа, спасай Борю.

Красноармеец с оторванной рукой лежал спокойно. Не знаю, то ли он не ощущал, то ли боялся подняться, чтобы не пристрелили немецкие фашисты. Вороны стаями кружились над трупами в ожидании добычи.

У машины стонала мама.

– Деточка, пить! Пить! – вы[рывались] из ее уст жалкие звуки.

Я забыла обо всем и рвалась к маме, чтобы исполнить ее последнее желание. Но не могла. На жалкие стоны старушка бросилась с кувшином в руках, чтобы утолить ее жажду.

Немец-фашист выстрелил из револьвера, убил старушку наповал. Старушка, упав, выронила кувшин с водой. Я была возмущена нечеловеческим поведением немецкого палача. Потеряла равновесие, схватила кувшин и бросилась, чтобы спасти невинную старушку, но было поздно. Старушка лежала вверх лицом с разведенными руками, не шевелилась. Кровь сочилась по ее морщинистому лбу. Мама все стонала. Я бросилась к маме, чтобы утолить ее жажду. Солдат схватил меня за плечи и грубо толкнул на прежнее место. А мама стонала.

Я бросилась к маме. Она что-то прошептала, вытянула руки и ноги, подвела глаза под брови и прекратила дыхание.

– Мама, ты умираешь? – также шепотом спросила я. – Вы умираете, как многие другие честные и невинные женщины и дети. Умираешь ты, умирают бойцы, командиры и многие другие за дело партии Ленина-Сталина, во имя Родины. Спите. О вас никогда не забудут!..

Боря по-прежнему лежал недвижим. Степень его ранений я определить не могла, но по моему счету у него было 9 ран. Разложить их и описать в какой области были – затрудняюсь. Сомневаюсь в том, чтобы сумел это сделать профессор, разложить на 4-летнем ребенке 9 ранений. Солнце садилось за лес, издавая блеск цветных металлов на разбитых машинах.

Потянуло свежим воздухом. Изредка на отдельных трупах подымались то руки, то ноги.

Яма была уже готова. Мне было сделалось страшно и жутко среди трупов. Женщины, старики и старухи под конвоем немецких солдат носили и бросали в яму трупы, присыпая землей. Борю вместе с мамой и Маней бросили в яму и стали пересыпать землей. Я не могла перенести столько ужасов, варварства, дикости при издевательстве над живыми безвинными детьми. Потеряв равновесие, с безразличием ко всему я бросилась в яму.

– Что вы делаете? Он еще жив, ироды! – кричала я.

Немецкий офицер грубо толкнул меня, я упала, забыла меры предосторожности, не реагировала ни на какие боли, как кошка бросилась на офицера и ударом по руке вышибла у него револьвер. На мгновение все замерли – старики и дети, и старухи, и немецкий конвой – все устремили на меня взор. Немецкий офицер, как старая баба, от стыда смотрел на меня, не двигаясь. Не могу передать срок и время тишины, после чего немецкий офицер вскочил в яму и выбросил Борю. Я взяла Борю и ушла. Проходя мимо капитана, лежащего без ноги, он мне [про] шептал:

– Наташа, ты правильно поступила, как комсомолка, спеши, спасай Борю. Может быть, еще встретимся.

Ночь погрузилась во тьму. Я зашла в село Ярошевичи, света нигде не было. Боря как бревно лежал на вытянутых вперед руках. Мне было тяжело от двух ранений в моей голове. Я попыталась зайти в первый дом, а потом во второй и так обошла все село. Напуганные немецкими фашистами местные жители никто не пустил меня в квартиру.

Подошла к школе, которая была открыта и пуста, положила Борю на стол, села возле него и погрузилась в раздумье. Я не знала, что делать и куда идти. Боря ничего не говорил и по-прежнему не шевелился. Спустя несколько минут капитан без ноги и боец без руки, помогая друг другу, подползли к школе. Я помогла капитану переползти через порог и оказала ему помощь. Мне стало легче, ибо я была теперь не одна.

Раздались звуки разрывов летящих мин и бомб. Западная сторона школы охватилась пламенем, школа загорелась. Я схватила Борю, вышла из школы и стала помогать капитану выбираться из пламени.

– Наташа, меня ты не спасешь, спасай Борю, – просил капитан.

Не слушая капитана и вопреки его просьбе, спасала его, вытащила его из пламени. Схватила Борю и ушла в лес. Зашла в чащу леса, мне стало страшно, положила Борю под дерево и просидела до утра. Не могла придумать, что мне делать. На этом закончилось 27 июня 1941 года.

28 июня 1941 года утром немцы гнали этапом военных и гражданских. Немецкий солдат толкнул меня прикладом, жестом руки показал направление. Я взяла Борю и влилась в толку невольных людей, идущих на жестокую расправу и на истязание немецких фашистов.

В толпе угрюмых детей, людей встретила ряд знакомых товарищей и врача Машанова, которые мне помогли нести Борю и оказывали ему помощь так, чтобы не видели немцы. Этап двигался в беспорядке большим потоком почти без остановок.

В этапе были бойцы, командиры, старики, старухи, женщины и дети, большинство из них раненые, утомленные, усталые, недовольные, с поникшими головами в ожидании истощения и смерти.

Им не давали отдыха, пить, кушать, многие падали от тяжелых ран, переутомления и истощения. Их били прикладами, прикалывали штыками и бросали на полдороге.

Вороны стаями сопровождали этап в ожидании добычи. Веяло тухлым запахом разложившихся трупов.

Прошли Ружаны-Пружаны, Кобрин-Жабинку и 15 июля с трудом дошли до Брест-Литовска.

Боря уже не мог стать на ноги и слабо переступать из места на место. Его тяжелые раны превратились в сплошное загноение.

В Брест-Литовске началась регистрация и сортировка. Военнопленных отправили в лагерь, а гражданских закрывали в крепость, стоявшей на реке Буге. Я Борю зарегистрировала родным сыном.

16 июля в крепости из среды невольных людей, наблюдая за адской болью и тяжелыми мучениями Бори и моими переживаниями, ко мне подошел мужчина среднего роста, с длинной, вытянутой шеей и продолговатым лицом, тяжело вздохнув, сказал:

– Тяжелое состояние ребенка. Если не принять меры, он умрет. У него глубокое нагноение ран.

Это был врач-хирург, лучший специалист Ильин. Познакомившись с ним, я просила оказать мне помощь.

– Я приложу все усилия и сделаю все возможное, чтобы вылечить Борю.

Я глубоко верила в обещания Ильина, мне стало легче.

18 июля немецкий врач в сопровождении вооруженных солдат делал обход крепости. Проходя мимо Бори, от которого был запах загноившихся ран, один из врачей толкнул Борю и дал распоряжение: „Убрать ребенка! Он разложился“. Я плакала.

Ильин просил немецких врачей не выбрасывать, а сделать ему операцию, он выживет. И заявил, что он, Ильин, сам сделает операцию. Немецкие врачи долго не соглашались. Ильин доказывал, что ребенка можно спасти. Немцы махнули рукой и ушли.

20 июля Ильин сделал Боре операцию.

Из-за отсутствия медикаментов и инструмента операцию пришлось делать без укола и замораживания. В течение двух часов Боря пролежал на операции и не реагировал на боли. Присутствующие были поражены терпению Бори и мастерством Ильина. Операция была удачна. Ильин заявил, что Боря будет жить… Боре стало лучше, мне легче на сердце.

За отсутствием кроватки Боря со швами на ранах и гипсом на руке лежал на подоконнике.

23 июля Ильин оперировал меня возле Бори. Боря сорвался с подоконника, полопались швы, и полетел гипс. Это были самые тяжелые минуты для Бори. Ему нужно было делать вторичную операцию. Немецкие врачи, узнав о сделанной операции Ильиным, заинтересовались мастерством советского врача и терпением ребенка.

25 июля была назначена операция Боре. Чтобы убедиться в мастерстве советского хирурга, были медикаменты и инструменты. Немецкие хирурги лично присутствовали на операции. На этот раз Боря реагировал на боль и кричал. Увидев немецких врачей, он кричал: „Уйдите, гады, я вас ненавижу“.

– Вы замучили мою маму, убили мою сестру Маню, искалечили меня и мою сестру Наташу.

Немцы переглянулись. Спросили Ильина, что говорил Боря, он ответил дословно, как говорил Боря. Немецким врачам стало неудобно, натянули фуражки и ушли, сказав: „Коммунист“.

30 июля Ильин был взят для работы в больнице. Я через 3 месяца выздоровела. Меня приняли военной и перегнали в лагерь военнопленных. Я рассталась с Борей и с Ильиным.

Для меня настал самый тяжелый период. Во-первых, я оставила в тяжелом положении и безо всякого надзора Борю. Во-вторых, я попала в ужасную и страшную обстановку. Это туда, за колючую проволоку, где морили голодом и издевались над нашими бойцами и командирами. Хочу коротенько ознакомить читателя с тем лагерем, где находилась я и десятки тысяч командиров и бойцов.

Ноябрь месяц. Дожди, холод. 25 километров юго-западнее Бреста, недалеко от Буга. Бело-Подлясска – вспаханное поле площадью около километра, обнесенная частыми столбами и перепутана колючей проволокой.

Это был лагерь № 307. Были дожди. Изредка выпадал снег. Лагерь стоял под открытым небом, помещений не было. Люди были совершенно раздеты, голодны и холодны. Для того чтобы спастись от холода, ногтями рыли ямы и прятались друг на друга. Земля обваливалась и присыпала людей, из-под которой обессиленные люди не могли встать. Гибли. Не знаю, сколько в этом лагере было людей, но ложиться было негде. Можно было сесть и стоять.

Хлеб выдавали на 12 человек 2-килограммовую буханку. С большими перебоями. Были случаи, когда по 5 суток хлеб совершенно не выдавали, в это время подвозили на машине сухую рыбу и бросали через проволоку.

Голодные люди бросались на рыбу, душили друг друга. После каждого приезда машины до 200 человек выбрасывали за проволоку удушенных. Люди пачками умирали от холода, голода, тифа и истязаний. С восточной стороны было оборудовано место для казни людей.

Площадка размером 40×40 метров державшаяся на сплошных низеньких колышках и густой сетью перепутана колючей проволокой. Туда попадали люди, подозревавшиеся политруками и евреями.

Этих людей раздевали наголо и клали на проволоку на 15 суток для того, чтобы человек быстро не умер, а мучился, давали по 100 грамм хлеба и стакан воды в сутки. Эту сеть колючей проволоки прошли многие десятки, сотни и тысячи людей. Всех я не помню и не могу назвать. Помню лишь одну фамилию – Балабанова, политрука третьего эскадрона 3-м Кубанореченского казачьего полка, которого я знала хорошо. Он служил в этом же полку, где мой папа был помощником командира, где находилась и я. Может быть, кому-нибудь придется читать мои записи из тех людей, которые были в 307-м лагере и пересилили эти муки. Я считаю своим долгом передать им привет и прошу дополнить мои строки, так как я не в состоянии описать все, что там было. Долгое время я не имела никаких сведений о Боре, волновалась, и он не выходил у меня из моих мыслей. Где он? Что с ним? Врач Ильин работал в больнице Брест-Литовска. Зная о том, что Боря остался один, оказывал ему помощь, какую мог, и все время просил немецких врачей перевести меня из лагеря в Брест-Литовск ввиду тяжелого положения Бори. По его ходатайству я возвратилась в Брест-Литовск и работала у поляков. Изредка стала навещать Борю. Боря находился в тяжелом состоянии, но чувствовал себя лучше, раны его заживали очень долго, около трех лет.

Работая в Бресте, выполняя комсомольский долг перед нашей партией, начала искать пути, чтобы мстить фашистам за маму, Маню, за Борю и себя и за тех товарищей, которые находились в лагере № 307, гибли от голода, холода и истощения. Хотела бежать, но мне было жаль Борю, который находился накануне гибели, перед которым я поклялась никогда его не бросить и отдать жизнь за него. Вскоре, через местный подпольный комитет, мне удалось связаться с партизанским отрядом, стоявшим в 60 км от Брест-Литовска, помогать ему в работе. На меня была возложена задача доставлять медикаменты. Эту задачу я выполняла честно. Туда относила медикаменты, оттуда приносила продукты для Бори. Он стал выздоравливать и поправляться. Спустя некоторое время раны его стали затягиваться. Он стал во мне что-то замечать, стал часто спрашивать: где ты так долго была и откуда носишь продукты? Я стала бояться, что он может проболтаться, и сообщила в комитет. Комитет предложил закончить работу в партизанском отряде и спасать Борю. Убедил меня в том, что спасти ребенка – это так же долг комсомолки. Мне не хотелось расставаться с партизанами, но пришлось. Однако связь с отрядом я не потеряла до эвакуации восточных женщин в глубь Германии. После эвакуации мы начали жить у немецких бауэров-крестьян, как и многие другие женщины и дети. Голые, босые, голодные, оскорбленные и униженные, как настоящие рабы. Спали на кухне, на соломе, как свиньи. Хозяева не давали одеял укрываться. Мы зябли и не спали по ночам. Ночи казались нам очень длинными.

Днем заставляли много работать. За то, что мало работали, били. На ночь обливали холодной водой и бросали в подвал. Кушать давали только картошку в мундирах, которую варили для свиней. Несмотря на голод, холод, тяжелую мучительную жизнь, однако Боря был твердого характера и самолюбив.

Он не мог терпеть барства немецких детей. Не становился перед ними на колени и на лапки. Не просил у них хлеба. Что немецкие дети любили. И наоборот, где была возможность, бил и грабил, за что немцы ненавидели и часто были, называли его антихристом и коммунистом.

Из-за него ненавидели меня и содержали в тяжелых адских условиях. Я была вынуждена наказать Борю в присутствии немцев. Ударила не потому – что он был виновен, нет, мне его было жалко. Он мстил немцам, по-своему, по-детски. Когда легли спать, на кухне, в соломе, он долго не спал и, когда убедился, что немцы спят, шепотом начал спрашивать:

– Наташа, зачем ты меня била, я ведь преступлений не делаю. Я имею к ним вечную ненависть, я буду им мстить. А если ты будешь меня бить еще, то заявлю, что ты была в партизанском отряде.

Я пришла в ужас. Потеряла сознание и долго не могла сказать Боре ничего.

Спустя несколько минут я узнала от Бори, что он знает о партизанском отряде. Стала его убеждать, что если он проболтается […]: „Наташа, неужели ты была уверена, что я заявлю немцам, что Наташа в партизанском отряде. Ведь Наташа, немцы убили маму, Маню, замучили и мучают нас с тобой, я их ненавижу и буду им мстить и мстить. Я знаю, сколько ты из-за меня пережила мучений, я даю тебе слово, что никогда не буду предателем своей сестры“. С тех пор я поняла, что Боря рассуждает и понимает как человек взрослый, прошедший огни и воды, а не как ребенок, и стала к нему относиться не как к ребенку, мыслящему и понимающему и твердого характера. С тех пор мы поклялись оказывать друг другу помощь до смерти.

Но вот прошли тяжелые дни и годы, разлагались и истощались силы немецкой армии, разрушалась экономика Германии, самолеты союзных армий налетали большими тучами, превращали города в сплошные развалины. Промышленность уже не могла обеспечить потребности Германии. Растопыренные пальцы гитлеровцев сужались с каждым днем». [На этом дневник обрывается.]