В Прядеинской пожарнице далеко за полночь стоял дым коромыслом. Шли горячие споры. Мужики решали важный вопрос о земле.

– Землю у Федьки нужно отобрать! А то Елпановы лучшие земли захапали! – брызгая слюной, кричал один из мужиков.

– Так-то оно так, все правильно, перемер в этом году по закону должен быть, двенадцать лет прошло. Да ведь казенная бумага у него на землю-то есть, вот в чем вся загвоздка. Если Федька упрется, ничего нам, ребята, не сделать. Хотя и отцу она была дана, а он ведь прямой наследник той земли, – возразил Иван Кряжев, пожилой мужик почтенного вида с окладистой черной бородой.

– В волости у меня писарь знакомый. Я спрашивал у него про эту бумагу. Нету, говорит, у меня здесь ее, в уезд отправлена, – вступил в беседу целовальник Долгополов.

– Вот это хуже! Поедет Федька, привезет бумагу, и всё! И тогда уж ни за что не отобрать у него заимку. Да еще и эта хитрая лиса – Катаев. Не зря же он живет там верным псом, свою выгоду имеет. Думаете, нет?! Он слепого Ивана Петровича уж давно обворовывал да обманывал, а теперь этого ленивого олуха-ротозея и подавно обманет.

– А не лучше ли, робя, нам Катаева в деревню с заимки переманить? – пророкотал Мирон Плюхин.

– Нет, это не выход! Он до времени никуда ни за что не уйдет! Да и Федька может нового управляющего запросто найти.

– А кто из наших пойдет к нему?

– Не наши, дак чужие пойдут. Деньжищ-то у его немало!

– Да уж, поди, поистряс сколь после смерти-то отца.

– Мужики, слушайте внимательно, што я скажу, – взял слово Ерофей Долгополов: – Нам землю надо делить сразу же весной – едва как просохнет! Придется ночи не поспать, а раздел земли сделать. За неделю до перемера соберем сход, всех оповестим, людей назначим своих. На сходе объявим, что в этот перемер всю пашню и все сенокосные угодья будем заново перемеривать. Если Федор предоставит бумагу на заимку, то, значит, с землей у нас всё пропало. Попытка не пытка…

Чем ближе подходило время к весне, тем больше было в пожарнице о елпановской земле пересудов. Пожарница гудела, как потревоженное шершневое гнездо. Так незаметно подошла весна.

Как-то вечером, проворно перескакивая ручейки и лужицы талой воды, к елпановскому дому прибежал посыльный мальчишка.

Увидав во дворе Манефу, он сразу выпалил:

– Пусть Федор Иванович завтра идет на сход в пожарницу!

– Нечего ему там делать, – не глядя на мальчишку, буркнула Манефа.

Назавтра действительно был сход, но Федор на него не пришел. На сходе была выбрана земельная комиссия из двадцати человек во главе с Ерофеем Долгополовым.

После схода, не вытерпев неопределенности, Ерофей сам побежал к Елпанову:

– Федор Иванович, я ведь к тебе. Почему вчера на сход не пришел? Все были, кроме тебя! Перемер в этом году делать надо. Двенадцать лет ужо прошло. Всю землю, все покосы перемеривать будем!

– А я-то тут при чем? – недовольно буркнул Федор.

– Как это при чем! Ведь твою же землю на заимке тоже перемеривать надо. Вам теперь на две души земли отмеряют, где по жребию выпадет. Может, вот тут, сразу за огородами, и не надо будет ездить в такую даль. Да и по правде сказать, на кой ляд тебе сдалась такая прорва земли, да еще так далеко. Одно мученье да беспокойство. Отдай ее добровольно, и все тут! Живут же другие-то без всяких заимок, а с голоду еще никто не умер.

Долго сидел Ерофей у Елпанова, убеждая Федора отдать землю.

Марина Васильевна, расстроенная визитом Ерофея, ушла управляться со скотиной, вспоминая о том, как любил бывать на заимке Иван Петрович. Не было в хозяйстве при нем такого упадка, как теперь. Сын попросту не умеет вести хозяйство, не научился и очень ленив. Под стать ему и жена. Марина Васильевна тяжело вздохнула: «Господи! Как пить дать, отберут заимку-то!» Тоскливо ныло сердце, как будто предвещало какое-то несчастье или дурные вести.

Настали погожие дни. С юга неустанно дули теплые ветры, земля быстро подсыхала. С рассветом и до глубокой темноты мужики были заняты перемером. Все стремились вытянуть жребий хоть на полдесятины, да на елпановской заимке. Федору Ивановичу было приказано освободить заимку от построек, и он был вынужден продать их по бросовой цене. Катаев купил дом, амбар, завозню, двух самых лучших лошадей с упряжкой, корову и уехал жить в Трестовку, небольшую деревнешку в трех верстах от Харлово.

Федор по жребию получил землю далеко – у Паластрова озера среди лесов и болот. От засухи эти земли обычно страдали не так, как другие, но часто посевы губили ранние заморозки. До Паластрова озера ехать было не ближе, чем на заимку. Первый же год оказался зяблым. Пшеницу прихватило ранним инеем, зерно скрючилось, потеряло всхожесть. Хлеб из этого зерна был невкусный и не стряпался.

На другую весну пришлось продать мельницу, так как весенним паводком размыло плотину и требовался ремонт. Федору не хотелось возиться со всем этим, и он решил отделаться от мельницы. Весь запас кирпича был уже давно распродан. Кирпичные сараи сожжены на дрова. Печи для обжига кирпича развалились. Работные избы, склады, мастерские и прочие службы постепенно начали ветшать, и Федор Иванович продавал одно строение за другим. Если бы нашелся в то время такой богач, который бы купил у Федора всю усадьбу, то Федор с удовольствием ее продал и купил бы себе другой дом, поменьше. Он почему-то не любил этот старый отцовский дом с множеством дверей и комнат. Старые кондовые бревна почернели от времени. Дом осел и стал крениться набок. Весь этот приземистый огромный «ковчег» Федору не нравился, а самому перестраивать дом не было никакого желания. Он завидовал, глядя на новые желтые, пахнущие смолой пятистенники, высокие, как терема, с большими окнами, светлые, построенные «по струнке» в прямую улицу. Одно время Федор думал даже построить каменный дом, кирпича бы хватило. Но мечты его были мимолетны и остались несбыточными желаниями.

Семья Федора между тем прибавлялась. Манефа рожала каждый год. Не успел встать на ноги толстый, как чурбан, годовалый Мишутка, Манефа снова родила сына, которого назвали Никоном. Никто не видал в деревне, чтобы Манефа Савельевна была занята какой-то работой, кроме детей. В поле она не бывала ни разу. Жать и косить она не умела, стряпать, варить, доить коров – тоже. Елпановы стали посмешищем в деревне.

В пожарнице не было такого вечера, чтоб не вспоминали Елпановых:

– Вчерась Федька Елпанов хотел блинов поесть, да Манефья сковороды потеряла. На другой день сковороды нашла в квашне, дак сковородника нигде не стало, – балагурили мужики.

– Стирать белье хотела, весь день корыто проискала, так и не выстирала, – набивая самосадом трубку, щурясь подслеповатыми глазами, подхватил шутку дедко Иван.

– Она и в избе пол не мывала. Вот возьми такую бабу, да и «живи радуйся» после, – подал голос Ерофей, – ну и нашел же Федюня!

– Да он сам такой.

– Вестимо, если бы он не был таким, может, и она бы была не такая. Глянь-ка, вон в сенокос или в жнитво спят до обеда, пока солнце в них не упрется. А зимой зачем бы им на ярмарку, ведь продажи никакой, а едут. Он пьет, а она не меньше его. Зато наследниками богаты.

– Да, это уж верно. Иван Петрович всю свою жизнь мечтал о наследнике, дождался, да поздно.

– А вот они, наследники-то, как грузди в смошный год, один за другим, погодки. Только вот наследство-то будет ли им? Может, родители-то до того доведут хозяйство, что и пристать будет не к чему. Да еще и дети-то какие вырастут – неизвестно, может, лентяки сосветные.

– Того гляди, сопьется Федька-то, пропадет, а што сделаешь, говорили уж, да бесполезно, не слушает никого. Не на пользу пошло ему это наследство.

– В хозяйстве он не рабатывал, руки не приложил, ему все готовое досталось, вот и не жалко. Землю вон у Паластрова загадил, в пар пустил, да спахать ни на первый, ни на второй ряд не удосужился. Теперь все осотом заросло…

– Ну што с им делать? На сходки не ходит, никому не подчиняется и никто ему не указ. Может, землю-то отдаст добровольно. На што она ему! Хлеб-от все равно осенью покупает же. Вот бы поднять теперь из могилы его деда Петра да отца-то Ивана Петровича, посмотрели бы они, што от их усадьбы и хозяйства осталось, наверно бы и в гробах своих не улежали.

– Ох и круты и к работе, и к наживе были те Елпановы, не чета Федору. Федюня – голимый дядюшка Степан Васильевич, лик вылитый, будто сын его. Тот вон жил не житель и умер не родитель. За всю свою жизнь так и не собрался не то што дом построить – на готовой избушке крышу перекрыть. Ну чем добрым такого человека вспомянешь? Так жил, как свинья, коптил небо, ничё ни к чему, и умер никому не в убыток. Никчемный мужичишка был. А теперь племянничек такой же точно. Да еще баба попалась такая же…

…С тех пор миновал не один десяток лет. Федор Иванович с Манефой Савельевной стали пожилыми людьми, потом постарели. Последние годы уже не то что на ярмарку, вовсе не бывали в Ирбите. Они стали совсем безлошадные и не имели вообще никакой скотины. От всей когда-то обширной елпановской усадьбы не осталось и следа. Стояла одна избушка-малуха с худой крышей. Из всех девятнадцати рожденных Манефой детей в живых было семь сыновей и одна дочь. Старшие сыновья – Михаил, Никон, Артем и Захар – жили уже давно в строке у чужих людей в других деревнях. Остальные – Афанасий, Дмитрий и Петр – с семилетнего возраста тоже шли в люди, в борноволоки, подпаски и даже ходили по дворам, просили милостыню.

Церковь, которую выстроил в Прядеиной Иван Петрович Елпанов, давно уж развалилась. На прежнем месте остались одни тополя, когда-то посаженные в церковной ограде. По вечерам там паслись козы и овцы да иногда забредали свиньи и разрывали обломки битого кирпича, выискивая травяные корешки.

Куда подевались капиталы Елпановых – неведомо. Какими путями-дорогами разбрелись по белу свету их потомки – неизвестно.

…В конце сороковых годов прошлого века мне довелось побывать в деревне Прядеиной, описанной в моих документальных повестях «Переселенцы», «Чертята» и «Детство на хуторе Калиновка».

Деревня, как и все другие деревни в Зауралье, после Великой Отечественной войны сильно изменилась.

Стояла удушающая июльская жара, над узкой лентой обмелевшей реки Кирги, над ее крутыми берегами дрожало знойное марево. Вокруг не было ни души. Завидев покосившуюся каланчу деревенской пожарницы, я побрела туда, стараясь держаться в тени домов.

У пожарницы в тени навеса на лавочке сидел старик.

– Здравствуйте, дедушка!

– Здравствуй, голубушка! Что, в тенечке посидеть захотелось? Жара-то какая стоит…

– Попить бы мне…

– А вон у меня ведерко с водой в холодке стоит, и кружка там – пей на здоровье, сколь хошь, вода-то не куплена…

– Дедушка, ты, может, знаешь что-нибудь про Елпановых?

– Да как не знать, тут каждый старик и старуха знает про них. Только теперь уж не сохранилось ни дома, ни усадьбы. Даже от породы ихней в Прядеиной никого не осталось. Это надо в Харловой поспрошать – там сестры Федора, последнего-то из Елпановых, живут, ну, можа, и еще кто из родни найдется. А нашто они тебе?

– Да так, просто узнать интересно…

Старик показал рукой на противоположный берег Кирги:

– Вон там, где коровы ходят, весь берег был в ихних постройках. Кирпичный завод имели, сараи сушильные, мельница-водянка хорошая стояла… Старики сказывали – шибко богатый был Иван-то Петрович Елпанов: хлебом торговал с заводами, мясом, оттуда скобяной товар на ярмарку вез. Церкву в Прядеиной за свой счет выстроил…

А вот наследник-то его, Федор Иванович, не тем будь помянут, никудышный мужик оказался. Я-то его плохо помню – еще маленький был. Сказывали только, што поедет Федор в Ирбит, поедет на лошади, а глядь – назад пешком идет. В карты сильно азартен был, ну и попивал немало. Оба они с женой еще молодыми померли…

– Спасибо за водичку, дедушка… Мне идти пора, до свиданья!

– Доброй тебе дорожки!

…Я уехала из Прядеиной, думая о том, что нужные сведения о Елпановых у меня уже собраны. А большего мне уж не узнать.